Глава 1.

октябрь 1976 

Сумрак в библиотеке Хогвартса всегда имел особую густоту и запах — пыль веков, смешанная с ароматом старой кожи и едва уловимым, горьковатым электричеством магии, накопленной в свитках. Лучи заходящего осеннего солнца, пробиваясь сквозь высокие стрельчатые окна, выхватывали из полумрака позолоту на корешках фолиантов и пепельные пряди волос студентки, склонившейся над столом. Это была Марлин Маккинон.  Она что-то шептала, тыкая палочкой в парящее перо, а Сириус Блэк, откинувшись на спинку стула, следили за ней с ленивым, почти снисходительным обожанием. Его ноги лежали на соседнем пуфе, длинные чёрные пряди падали на высокий лоб. Он смеялся тихо, с хрипловатой ноткой, и смех этот, как шёлковая петля, обвивал тишину их угла библиотеки, затягивался на чьей-то тонкой шее. ​ Кира Айхенвальд стояла в тени между стеллажами с трактатами по древним рунам. Её поза легко могла сойти за ленивое пренебрежение — плечо, прислонившееся к дереву книжного шкафа, скрещенные на груди руки, тонкие пальцы отбивающие мерную дробь по предплечью — и только синие глаза слишком холодно, слишком неотрывно наблюдали за идиллией, царящей за широким библиотечным столом.  Она не собиралась быть здесь — искала манускрипты по ванданской магии, начав в противоположном углу библиотеки, но судьба, насмешливая и злая, вывела её прямиком на эту волшебную пастораль.  Она видела, как пальцы Сириуса, игравшие с зажигалкой в виде драконьей головы, коснулись запястья Марлин и та покраснела, отмахнулась, но глаза её блестели. Публично. На виду у всех, кто сидел за соседними столами; на виду у всех, кто случайно или намеренно повернет в третий от входа проем. На виду у неё. ​ Холодное серебро кольца на её левой руке казалось жгло кожу — не сказать, что увиденное было новым или чем-то удивительным. Кира устала бы считать, если бы попыталась вспомнить каждый такой момент за последние два года.  Но сегодня что-то с самого утра шло не так.  Сначала — утренняя почта: письмо на четыре листа от родителей с их вечной обеспокоенностью настроениями в Британии, и короткое письмо, почти записка, на половину листа от Вальбурги Блэк. Потом — чертово сдвоенное ЗОТИ с Гриффиндором: они практиковали щитовые чары, естественно — естественно — это было обязательно делать палочкой. Резко взмахивать кистью, выкрикивать «Protego!» , следить, чтобы кончик дерева в ее руке опустился вниз быстро, но не слишком. И, разумеется, у нее ни черта не получалось! Щит то вспыхивал, то шел радугой, а в конце и вовсе рассыпался искрами в сопровождении ехидных смешков со стороны гриффиндорских парней. А теперь — еще и это.  Чаша ледяного терпения треснула. Прагматизм, с которым она годами выстраивала стену равнодушия и принятия, сегодня показался не камнем, а папье-маше и рассыпался горсткой кирпичей. Осталась только ярость, которая с каждой секундой — с каждым ласковым движением руки Сириуса по щеке Марлен — разгоралась ярче. ​ Она медленно оттолкнулась от стеллажа и вышла из тени. Низкий каблук школьных туфель отбивал слишком целенаправленный ритм. Сириус больше почувствовал, чем услышал. Его плечи, расслабленные мгновение назад, напряглись. Он медленно спустил ноги с пуфа и повернул голову. Взгляд, серый и насмешливый, встретился с её.  — Блэк, — голос прозвучал ровно, безразлично. — Мне нужно поговорить с тобой. Наедине. — Ничего себе, официальный визит, — протянула Марлин, карандаш в её руке замер в воздухе. В её голосе звучала лёгкая, игривая насмешка, смешанная с неподдельным любопытством. Она оглядела Киру с головы до ног, отчётливо давая понять, что оценивает не только слова, но и всю её безупречно позу. — И без свиты? Ну и ну, Сириус, тебя вызывают на ковёр. Но тот не отмахнулся. Что-то то ли в лице Киры, то ли в слишком прямой осанке, то ли в том, как замер воздух вокруг неё, заставило его лениво кивнуть.  — Я быстро, — бросил он Марлин, кажется сам удивленный своим согласием.  ​ Узкий балкон встретил их холодным , влажным ветром с Черного озера. Небо на западе уже пылало багрово-золотым пожаром, отражаясь в тёмной, неподвижной воде. Кира обернулась, прислонившись спиной к холодному камню парапета. Сириус остановился в двух шагах с нарочитой небрежностью. Он вытащил из кармана ту самую зажигалку-дракона, щёлкнул ею раз, другой, наблюдая, как вспыхивает и гаснет голубое пламя. — Ну? — проговорил он наконец, не глядя на неё. Его голос был все тем же ленивым, пропитанным привычным барственным пренебрежением. — Я весь во внимании, ваше высочество. Какое повеление изволили принести? Колкость она проигнорировала, и только пальцы сжали каменный выступ так, что костяшки побелели.  — Твои публичные представления, — начала девушка, и каждое слово звучало резко, отдельно, — становятся всё более… изобретательными. Библиотека? Думала, даже у тебя хватит такта не устраивать цирк в радиусе двадцати футов от книг. Сириус усмехнулся коротко, беззвучно, и на третий щелчок зажигалки наконец закурил. — О, прости. Не знал, что библиотека — священная земля Айхенвальдов. Надо было, что ли, спрашивать разрешения? Или может, просто повесить табличку «Не трогать, собственность невесты Блэка»? — Мне абсолютно плевать на твои детские протесты против семьи, Сириус. Играй в бунтаря, сколько душе угодно. Но ты, черт возьми, не один в… этом, — она резко махнула рукой, словно движение могло выдать истинный смысл последнего слова. — Должно же быть элементарное чувство приличия. Или ты специально это делаешь? — Специально? — он приподнял бровь, притворно задумчиво. — Да, Кира, конечно. Я просыпаюсь утром и строю коварные планы, как бы побольнее задеть хрупкие чувства моей дорогой невесты, наблюдающей из-за угла. Это мой главный жизненный приоритет. — Не смейся, — в голосе впервые прорвалось напряжение. — Ты прекрасно понимаешь, о чём я. Каждый твой флирт, каждая эта… выходка на виду у всей школы — это не просто протест. Это плевок. В лицо мне, в этот абсурдный контракт, во всё, что ты так люто ненавидишь. Только плюёшь ты почему-то не в тех, кто этот контракт скрепил, а в того, кто оказался по ту же сторону баррикады. Сириус резко повернул голову, Он наклонился вперёд, и теперь его серые глаза, в глубине которых плескалось привычное презрение, встретились с её ледяными. — По ту же сторону? — прошипел он, выдыхая дым в узкое пространство между ними. — Ты шутишь? Ты — идеальная картинка всего того, от чего я сбежал. Чистокровная, правильная, проданная по гоблинскому контракту, как редкая ваза! Ты, — кончик сигареты указал ей в грудь, — символ этой клетки! И ты ждёшь, что я буду с этим мириться? Что буду шептать тебе сладкие слова в ушко, пока мы оба гнием в этом золотом болоте? Извини, не на то подписывался. — А я… , — Кира запнулась, набрав воздуха в легкие и тут… словно сорвало плотину, — я подписывалась на то, чтобы ты выставлял меня полной дурой на весь Хогвартс?! Слова вырвались из груди, падая между ними быстрее и быстрее.  — Ты носишься со своей гриффиндорской бунтаркой по всему замку, ты целуешь её в коридорах, ты сидишь с ней, обнявшись, в библиотеке, будто нарочно выбрав самое людное место!  От скорости мягкие слоги становились резче, в её обычно идеальном произношении теперь проскальзывали резкие немецкие звуки и ударения, а сами предложения стали проще, потеряли привычные обороты английской вежливости.   — Я не жду от тебя и сотой доли этого сопливого цирка! Но на моём пальце, — она резким жестом подняла левую руку, и серебряное кольцо блеснуло в последних лучах солнца, — твое чертово кольцо! Метка, от которой я не могу избавиться, как бы не хотела! Метка, которая сразу говорит, чья я невеста для любого, кто знает наши обычаи. Как думаешь, что же они видят?  — Кира, — начал Сириус, оглядываясь по сторонам, на соседние балкончики.  — Нет, что ты, я закончу свою мысль, — теперь ее голос сочился ядом. Кира подняла ладонь к лицу, делая вид, что рассматривает серебристый ободок, усыпанный черными камнями, с преувеличенным любопытством. — Я скажу, что они видят. Они видят, что невеста Сириуса Блэка — это жалкая, терпеливая тень, которой можно плевать в лицо и она стерпит. Ведь так, Сириус? Ведь в гриффиндорский бунт обязательным пунктом входит полное отсутствие уважения!  ​ На балконе повисла тишина. За одним из узких окон мелькнуло любопытное лицо Марлин, и Кира плотнее скрестила руки на груди. Сириус затянулся — на этот раз так глубоко, что с конца самокрутки сорвался пепел прямо на ботинки.  — Никто не знает о помолвке. — О, да? — она язвительно рассмеялась. — А Джеймс Поттер? А Питер Петтигрю? А Римус Люпин? А твой брат, в конце концов? Ты думаешь, они хранят твой секрет? Это Хогвартс, Сириус. Здесь слухи разносятся быстрее, чем портреты успевают перешепнуться. Все видят, как ты насмехаешься над самой идеей. А я — часть этой идеи. Я — та дура, что ждёт у моря погоды, пока её жених развлекается с первой встречной! — Марлин не «первая встречная»! — вырвалось у него, и в голосе впервые зазвучали нотки защиты. — Для меня — да! — парировала Кира. — И для всех, кто смотрит на нас со стороны. Ты думаешь только о себе, о своём удовольствии, о своём протесте. Ты не подумал ни на секунду, что подставляешь меня. Ты лишаешь меня достоинства в глазах нашего мира. Мой жених, человек, чьё кольцо я вынуждена носить, не считает нужным проявить хоть каплю уважения, чтобы хотя бы изобразить приличие! Хотя бы не выставлять наши… наши обстоятельства на публичное осмеяние! Девушка резко отвернулась к озеру — слишком резко, для простого жеста. Сириус успел уловить только то, как дрогнула челюсть и губы сжались в линию. Поднявшийся влажный ветер снова сдул вбок дым от его самокрутки, запутался в паре выбившихся из пучка черных прядей.  Он медленно, беззвучно выдохнул сквозь нос. Подошел к парапету рядом с ней, оперся на него локтями. Сириус затянулся и скосил взгляд — тот же профиль, что и всегда: с горбинкой носа, с резкой линией скулы, с тонкими губами, чьи уголки словно издевательски всегда были приподняты вверх. На долю секунды он увидел не шестикурсницу в мантии с голубым гербом, которая сейчас кинула на него мрачный взгляд из-под ресниц, а маленькую девочку с такими же синими глазами, которая, смеялась над тем, как он ставил на уши садовых гномов в далеком детстве и прятала его от нянек, когда он разбивал очередную статуэтку.  ​ — Слушай, я… — слова, обычно такие лёгкие, звучали сейчас уже не так яростно, скорее просто… сбито. — Я не собирался тебя унижать.  — Но унизил, — Кира ответила резко, но из голоса уже исчезла та громкая, всесокрушающая ярость, оставив лишь усталость и глухое разочарование. — Ты годами отстранялся. Сначала от семьи, потом от меня. Я приняла эти правила. Я не лезла. Но то, что ты делаешь сейчас… это не просто отстранение, Сириус. Это дерьмо публичного презрения, которым ты кидаешь в меня.  Кира медленно сняла с пальца кольцо, поморщившись будто действие было для нее неприятно.  — Я бы выбросила его в Черное озеро, если бы могла, — тихо произнесла она, смотря как последние солнечные отблески играют на россыпи ониксов. — Прямо с этого балкона. Размахнувшись настолько, насколько хватит сил. Но… — с губ сорвался горький смешок. — Увы. Магия крови вернет его мне. Усну — а на утро оно тут как тут, словно приклееное.  ​ — И что ты предлагаешь? — Сириус пропустил пальцы сквозь волосы, носком ботинка стряхнул пепел за балкон. — Чтобы я стал тихим, послушным женихом — сидел с тобой за одним столом в Большом зале и подавал тебе пудинг? ​ — Я хочу, чтобы ты подумал, — наконец сказала она. — Не о себе. Не о своей «свободе». Хотя бы раз. Подумай о том, что ты связан. И эта связь калечит не только тебя. А пока… пока я прошу тебя лишь об одном. О минимальной порядочности.  ​ Сириус остался один на темнеющем балконе. Ветер усилился, принеся с озера запах подгнивших листьев. Где-то в глубине, под грудой бравады, злости на семью и увлечённости Марлин с её лёгким смехом и светлыми волосами, что-то ёкнуло — тупой, неясной болью. Сириус затянулся в последний раз, выпуская струю серого дыма в потемневшее небо. — Херня какая-то, — пробормотал он, наконец выкинув сигарету за балкон.  ​

***

​ Каменные ступени винтовой лестницы, ведущей в гостиную Рейвенкло, под ногами Киры казались бесконечными. Сначала она шла быстро, и гулкое эхо шагов отражалось от округлых стен; к середине — ощутимо сбавила скорость, а к верху почти плелась, чувствуя желание никого не видеть ближайшее… примерно никогда. Но в конце концов отзвук её шагов наконец растворился в тихом, уютном гуле общей комнаты.  Здесь пахло старыми книгами, яблочным пирогом, который кто-то опять притащил с ужина. Полумрак, разгоняемый мягким светом ламп и потрескивающим огнём в камине посередине, обволакивал, как плед.  — Ну и видок, — раздался лёгкий, знакомый голос справа. — Как будто ты только что проиграла в дуэли Салазару Слизерину лично и он заставил тебя вычистить все горшки в подземелье вручную. ​ На одном из глубоких бархатных диванов, зарывшись ногами в груду разноцветных декоративных подушек, полулежала Ирис Хейвуд. Она, как впрочем и всегда, была воплощением расслабленного хаоса: каштановые волосы собраны в высокий, торчащий в разные стороны пучок, скрепленный честным словом и двумя скрещенными палочками для еды. В руках девушка держала раскрытый учебник по трансфигурации, но взгляд её больших, тёплых карих глаз был прикован к подруге с выражением мягкой насмешки. Кира, не отвечая, сбросила мантию на спинку ближайшего кресла и с размаху опустилась в него, закрыв глаза. Дрожь постепенно отпускала, оставляя после себя ощущение пустоты и разбитую усталость. — Ни Слизерин, ни горшки, — пробормотала она, не открывая глаз. — Хуже. — О-хо, — Ирис отложила книгу. Свернулась калачиком, поджав ноги, всем видом показывая, что теперь является центром вселенной для разговора. — Давай-давай, раскрывай карты. Если хуже, чем слизеринские горшки, то это либо очередной шедевр от нашей любимой Вальбурги, либо… — драматическая пауза была только для виду, — что-то, связанное с нашим любимым мятежным псом Гриффиндора. И вид, я скажу, у тебя именно «после-Блэка». Кира вздохнула, устало приоткрыв глаза. — Ты почти угадала. Добавь к нему библиотеку, Маккинон, и получится идеальный рецепт сегодняшнего вечера. Ирис тихо присвистнула. — Публично? Опять? Он совсем обнаглел. Ну, или ему настолько плевать, что он даже не заморачивается с конспирацией. Что сказала? — Она склонила голову набок. — Нет, погоди. Сначала что сделала? Неужели… ты подошла? — Подошла, — подтвердила Кира, и уголок её рта дрогнул в подобии улыбки, лишенной всякой радости. — Вытащила его из любовного гнёздышка и высказала. Всё. Что думаю о его дешёвых спектаклях, его методах бунта и его поразительном таланте быть мудаком. — Всё-всё? — Ирис приподняла бровь, её глаза заискрились азартом. — Даже про «метание дерьма»? О, я бы дала десять баллов Гриффиндору, чтобы посмотреть на его лицо в этот момент. — Вся суть была передана, — сухо ответила Кира, но напряжение в плечах чуть ослабло. — Он, естественно, воспринял это как личное оскорбление всей своей бунтарской сущности. Сравнил меня с тюремной решеткой и антикварной вазой. В общем, стандартный набор. — Стандартный, но от этого не менее идиотский, — вздохнула шатенка, протягивая руку к низкому столику и беря чашку с остывающим чаем. Она сделала глоток и скривилась. — Фу, холодный. Как и твой женишок, если говорить метафорически. Ну и что в итоге? Он бросился восстанавливать свою пошатнувшуюся мужскую гордость в объятия белокурой бунтарки? — Не знаю. Не осталась смотреть. Сказала, что если уж ему так нужно кого-то шокировать, пусть делает это с кем-то ещё. С Джеймсом, с Ремусом... Чтобы не плевался в меня настолько явно.  Ирис задумчиво покрутила чашку в руках. — А он? Что сказал? — Ничего внятного. Какой-то глупый вопрос и предложение о пудинге. — Хм, — подруга отложила чашку, откинулась на спинку дивана, скрестив руки на груди и прищурившись. — Знаешь… А ведь это, возможно, первый раз, когда ты говорила с ним не как Айхенвальд с Блэком по долгу крови и бла-бла-бла, а просто как человек, которому надоело быть козлом отпущения. Безо всяких там «так принято» или «нам предписано». Просто «перестань быть мудаком».  — А разница? — Кира закрыла глаза снова. — Это все равно бесполезно. Он ненавидит всё, с чем я ассоциируюсь. И он будет ненавидеть, пока не сожжёт дотла всё своё прошлое. А я — часть этого прошлого. — Может быть, — согласилась Ирис легко. — А может, он просто идиот, который колотит кулаками в первую попавшуюся стену, потому что боится посмотреть, что за ней. Или кто. — Она помолчала. — В любом случае, ты сделала то, что должна была сделать давно. Теперь его дело — либо перепрыгнуть через эту границу, либо разбить об неё лоб. А твоё… — тон Хейвуд приобрел знакомые ехидные нотки, — выпить с подругой чаю с нормальной температурой и послушать, как она будет стонать о том, что мистер Бэбблинг сегодня снова появился на лекции в той белой магловской рубашке с закатанными рукавами. О, боже, Кир, ты не представляешь, какие у него предплечья… Кира не сдержала смешок, и тут же почувствовала как внутри словно под отпустило туго сжатый узел.  — Прекрасно представляю. Ты описываешь их каждый вторник и четверг, с графической точностью. Но давай, расскажи ещё раз. Пока я слушаю про гипотетические предплечья ассистента декана, у меня есть шанс не думать о реальных проблемах. Ирис с сияющей улыбкой придвинулась поближе, и её тихий, веселый лепет о неуловимом мистере Бэбблинге и его магловских рубашках постепенно начал заполнять тревожную тишину в голове, согревая её изнутри куда лучше любого чая и камина. ​ ​ Дни, потянувшиеся после той «минуты слабости» (как она сама окрестила), слились в одну серую, дождливую линию. Кире не хотела вспоминать это — ни ту злость внутри, ни тот разговор, ни собственное чувство никчемности, которое не растаяло за путь от библиотеки до факультетской гостиной. Но разум, не привыкший к ярким эмоциям, возвращался в тот момент снова и снова, прокручивая диалог в разных вариациях, рисуя в голове блэковский профиль и свербя в груди неприятным чувством, имя которому Кира не собиралась давать. Поэтому она сделала то, что делала всегда, когда эмоции — эти дурацкие, навязчивые штуки внутри — начинали занимать все ее внимание. Она погрузилась в учебу. С маниакальным усердием. Благо, у Киры Айхенвальд для этого были все возможности.  ​ Профессор Флитвик — декан Рейвенкло — даже не удивился услышав просьбу от одной из своих лучших студенток о том, чтобы помочь найти класс для самостоятельных занятий; не прошло и пары часов, как Кира получила записку с номером кабинета, в котором ей теперь разрешалось проводить «свободные от занятий часы». Через полчаса все ее книжки, добытые у мадам Пинс потом, лестью и парой просьб к слизеринцам, перекочевали с пола у кровати на массивный учительский стол в ее новом убежище. Но даже здесь тень от слухов умудрялась долетать до неё — в виде косых взглядов девочек с соседних курсов, или внезапной тишины то за одним, то за другим столом, когда она входила в библиотеку. Кира научилась не замечать. Вернее, делать вид, что не замечает.  ​ Именно в один из таких дней — там, на узкой винтовой лестнице, ведущей в её уединённый кабинет, её и перехватил Люциус. Он выглядел необычайно оживлённым. Его мантия благородного, черного с изумрудным отливом оттенка, вольготно висела на плечах, словно он накинул ее пару минут назад, а на губах играла та сдержанная, самодовольная улыбка, которая означала, что он провернул удачную комбинацию. ​ — Айхенвальд, — произнёс он, блокируя ей путь наверх одним изящным жестом. Его бледные глаза блестели. — Какое удивительное совпадение. Иду в библиотеку и встречаю самую блистательную звездочку нашего курса.  — Библиотека в противоположном крыле, Малфой, — девушка обогнула его, поднимаясь дальше. — Ты существенно заблудился.  Люциус последовал за ней.  — Ах, если бы я искал книги. Но нет, всего лишь беседы с умным человеком. Я на днях слышал, как Флитвик пищал от гордости, рассказывая Слизнорту о твоем личном sanctum sanctorum. Не откажешь в любезности показать?  Кира закатила глаза, удобнее перехватывая свитки. У Люциуса Малфоя была удивительная черта задавать вопросы так, что они совершенно не выглядели таковыми. Так и сейчас — это могло быть что угодно: изящный предлог, проверка или вовсе скука.  Они не были друзьями в привычном смысле слова (Кира поспорила бы на свою любимую астролябию, что у Люциуса в принципе нет друзей). Но между ними существовало взаимное уважение, что уже было немало, и пара тонко оказанных «услуг». За одну из которых — ту, которой Кира внутри гордилась больше всего — Малфой, человек традиций и долга, несомненно считал себя обязанным.  ​ — Если ты не боишься пыли и аскетизма.  ​ Кабинет, когда Кира отперла его прикосновением ладони к дубовой двери, был ровно в том состоянии, в котором она его и оставила. Люциус переступил порог, и его глаза тут же обошли помещение, отмечая каждую деталь: потрескавшуюся классную доску, с недописаной формулой (которую здесь оставили четверть века назад), единственный стол, заваленный пергаментами, цветными чернилами, пара кристаллов, которые тихо потрескивали, стоило к ним приблизиться.  Ему хватило пяти шагов, чтобы пересечь пространство. Узловатые пальцы прошлись по корешкам книг, наваленных на подоконнике, подцепили верхнюю.  — «О самоподдерживающихся проклятиях», — прочитал он вслух. Уголок губ дернулся в ехидной усмешке. — Придумываешь подарок свекрови на свадьбу?  — Именно. Чтобы удобнее было отрубать головы эльфам.  Книга с тихим хлопком вернулась на место, скрыв лежащую под ней «Структуру заклинаний: от формулы к намерению».  — Очаровательно, — Люциус потер пальцы, стряхивая невидимую пыль. — Настоящая мастерская алхимика. Или отшельника. Нарцисса была бы в ужасе.  — Нарцисса не приглашена, — сухо заметила Кира, перебирая свитки на столе. — Итак, Люциус. Как ты там сказал… «просвещенная беседа»? О чем именно? Вряд ли ты бы поднялся на семь этажей только, чтобы оценить мой вкус в интерьере.  — Иногда я забываю о твоей прямолинейности, — парень откинул белые волосы назад. — Хорошо. Я пришел как… посредник. И друг.  ​ Кира отложила свитки, скрестила руки на груди.  — Есть один молодой человек, — продолжил Люциус, продолжая мерить комнату шагами и глядя куда-то мимо нее, в окно. — Из очень достойной семьи. Старинной, чистой, с безупречной репутацией и правильными взглядами. Он проявляет к тебе значительный интерес.  — Сейчас не лучшее время для светских раутов у Слизнорта.  — Это не светский раут, а знакомство. Частное.  Айхенвальд хмыкнула, и в этом коротком звуке слышалось все пренебрежение к романтике, которая пропитывала старшие курсы.  — Тогда сообщи ему, что я занята. Навсегда и официально, только, если он, конечно, не гоблинский ритуалист.  — Именно это его и заинтересовало. Он считает — и я склонен с ним согласиться — что такое положение дел является вопиющей несправедливостью. Блестящая, одаренная волшебница, старшая дочь старинной семьи… и вынуждена быть связана контрактом с тем, кто якшается с вырожденцами и кичится этим при каждом удобном и неудобном случае.  ​ Кира отвернулась — чтобы убрать свитки на полку и скрыть ком, который ей пришлось сглотнуть.  — Восхитительная щедрость, — она произнесла это ровно, но внутри что-то дернулось. — Гринграсс?  Они пересекались пару раз на уроках, один раз он даже был с ней в паре на зельеварении. Друг Эвана Розье, но в отличие от того — не любитель дуэлей.  ​ Люциус почти незаметно кивнул, довольный сообразительностью.  — Эдриан Гринграсс. Он восхищен твоими успехами, особенно в свете таких уникальных… талантов. И считает, что такая женщина заслуживает не пренебрежения и насмешек, а восхищения, уважения и того, кто сможет оценить ее по достоинству.  Он сделал паузу, позволяя тишине немного растянуться, заполняя пространство между ними.  — Он просит лишь возможности познакомиться. Побеседовать. Без обязательств. Просто как два разумных человека, у которых могут быть общие интересы.  ​ Кира смотрела на него и пыталась разгадать в чем подвох — но в глазах Люциуса читалось лишь удовлетворение мастера, представившего миру свой новый шедевр. — Зачем мне это знакомство? — она хотела, чтобы вопрос прозвучал холодно, но получилось устало. — Чтобы добавить масла в огонь сплетен? — Чтобы показать альтернативу. Чтобы некто, предающийся публичным утехам, увидел, что его «собственность» — прости за грубость, но так он, видимо, думает, — может привлечь внимание человека, который оценит её по достоинству. И поведёт себя соответствующе. Кира потерла переносицу, перевела взгляд на окно, за которым опять разродилась непогода. Она смотрела как клубились серые тучи, из которых снова начал накрапывать дождь, и видела серые глаза Сириуса, его презрительную усмешку. Видела свое кольцо, каждая попытка снять которое приносила физическую неприязнь. Видела лицо отца, который вертел в руках пергамент, и усмехался тому, что «старший сын явно с характером».  ​ — И ты, Люциус, считаешь это хорошей идеей? Устраивать свидания для обрученной девушки, кажется, не входит в одну из наших чистокровных традиций.  — Зато в них входит выбирать лучших из лучших, — парировал Малфой. — Эдриан не предлагает тебе сбежать в романтическом порыве, но предлагает дружбу. Опору, если понадобится. Возможно, нечто большее, если обстоятельства… будут меняться.  ​ Она собиралась отказаться. Собиралась сказать, что не нуждается в таких жалких театральных постановках и, если ее жених считает допустимым плевать на обязательства — она нет. Потому что она знает, что значит быть «старшей дочерью» и «наследницей линии», что значит иметь обязательства и принимать на себя ответственность за них, пусть даже не нравится, пусть даже в ее несчастливом случае это означало, смириться с необходимостью когда-нибудь в будущем взять фамилию «Блэк» и лет через пятнадцать родить черноволосого волшебника с голубыми глазами матери и ужасным характером отца. Но, как назло, снова вспомнилось то унизительное чувство, когда она стояла на том проклятом балконе и умоляла хоть о капле уважения. Разве на это подписывал ее отец? Разве этого он желал ей?  ​ — Передай мистеру Гринграссу, — наконец произнесла Кира с безупречной учтивостью, — что я тронута его вниманием. И что если он жаждет просвещенной беседы о магических потоках и колдовстве без палочки, я всегда рада видеть его на лекциях профессора Флитвика. Что же касается остального… мои обязательства, какими бы они ни были, остаются в силе. Пока.  ​ — Пока, — мягко повторил Люциус, словно смакуя на языке это короткое слово. Чуть склонил голову вперед, имитируя вежливость. — Прекрасно сформулировано. Я передам. Но, если обстоятельства изменятся… ​ Он растягивал слова, пока шел к двери, и уже переступив порог, наконец позволил себе театральность обернуться. ​ —… Эдриан Гринграсс часто гуляет в Оранжерее №3 по пятницам, с четырех часов дня.