Глава 4

14 августа, 1979

больница имени Святого Мунго, Лондон

Сознание возвращалось, давало почувствовать боль и снова затягивало ее обратно в забытье. Время растянулось, а единственным маркером реальности оставались пульсирующая боль и ощущение бесконечной пустоты внутри, там, где раньше чувствовалась магия.  Потолок перед глазами плыл. Серый, больничный, он почему-то постоянно пытался приобрести багровый оттенок, стоило ей только перестать фокусироваться. Кира вдохнула и тут же зашлась хриплым кашлем, который отдался в ребрах. В нос ударил резкий запах трав и чего-то сладковатого, липкого, что казалось, окутывало.  Кира моргнула и медленно повернула голову. В палате кроме нее никого не было: полностью отодвинутая ширма, благодаря заходящему солнцу была не мертвенно-серой, а рыжевато-розовой, плотно закрытое окно, единственный стул, который стоял почему-то криво, будто его не раз задевали.  На пятый вдох, когда сладковатый запах вовсю облепил легкие, в голове снова начали мелькать воспоминания: лицо Беллатрисы, зеленая вспышка, пол в гостиной, почему-то такой красный и липкий, и Эдриан — всегда Эдриан — его лицо, искаженное, его руки — такие холодные — его голос… Кира прерывисто выдохнула, ощущая, как жжет глаза.  Воспоминания были вязкими, рваными. Люди в белых халатах, расплывающиеся лица, чьи-то стоны рядом, кто-то пытался кричать, но слышалось лишь глухое бульканье, кто-то постоянно ходил, кто-то ругался, и казалось мир вокруг не затихал ни на миг, каждый звук набатом ударял по перепонкам — Мерлин, как же это было тяжело — и оттого громче воспринималась тишина, что окутывала ее теперь.  Разум продолжал настойчиво цепляться за Эдриана, подкидывая образ раз за разом, прокручивая как заевшую пленку тот вечер — тепло, руки на талии, мягкий голос, звон разбитых окон. Кира зажмурилась. Ей показалось, будто сквозь забытье она видела другое лицо — с высокими скулами и серыми глазами, полными незнакомой ей тревоги. Сириус. Бред. Кошмар наложился на кошмар. Она осторожно двинулась, постаралась чуть приподняться. Спину и плечи тут же прострелило, с губ сорвался тихий, полный боли стон. В этот момент наконец послышались хоть какие-то звуки — за плотно закрытой дверью, в маленьком мутном окошке мелькнул один силуэт, второй. Ручка дрогнула и тут же вернулась в прежнее положение. Послышались голоса, приглушенные.  — … ты тут делаешь?  О, голос Малфоя она бы узнала из тысячи. Разум тут же подбросил воспоминание, в котором не было ничего кроме темноты и странной фразы, которую она услышала, на грани сознания, сквозь хруст собственных, срастающихся костей. «Проведите это как поручительство» цедил Люциус, и хруст костей становился сильнее.  — Играешь в преданного пса? Опоздал на несколько лет, как минимум, — в голосе, даже сквозь закрытую дверь, слышалось презрение. Она прерывисто вдохнула, чувствуя дикое желание позвать его. Из груди вырвался полустон-полувздох. Хоть кто-то был здесь. Кто-то, кто скажет, что это чудовищная ошибка, или… или хотя бы объяснит… это был шантаж, предательство, что угодно, лишь бы она поняла, почему…   —  А ты что, Малфой? Принёс букет от своего хозяина с запиской «сожалеем о недоразумении»? — ощетинился второй голос, и Кира резко приподнялась на кровати.  Тело тут же отблагодарило острой болью, ударившей в перемотанные ребра, но как же было плевать! Этот тембр, эти интонации — хриплые, лающие… Сердце глухо ударилось в груди, забившись сильнее. Кристаллы рядом с кроватью жалобно зазвенели, покраснели. Скорее Темный Лорд, действительно, лично прислал бы цветы, чем появился бы Блэк. Она ждала, кого угодно — Эдриана в попытке раскаяться, Ирис, прилетевшую из Франции, даже черт возьми дражайшая Вальбурга могла бы появиться здесь! Но не он. Точно не он. Он, который проклинал, который ненавидел, который… Но голос продолжал, и в нём не было привычной дерзкой насмешки, только усталая злость. — Убирайся. Она никого не хочет видеть. Особенно… — Моя семья выражает сочувствие и уважение семье Айхенвальд. Мы имеем право…  — Твоё право закончилось там, где началась метка на руке твоего приятеля Гринграсса, — перебил его Сириус, понизив голос настолько, что Кира едва могла разобрать слова. — Или ты тоже хочешь проверить, как быстро авроры найдут связь между тобой и этим инцидентом? Моя кузина, я уверен, будет в восторге. Голоса на мгновение замолкли. Люциус что-то прошипел — настолько тихо, что она не разобрала ни слова. Затем послышались быстрые, удаляющиеся шаги.  Воцарилась тишина.  Сердце глухо стучало где-то в горле, живот стягивало. Кристаллы продолжали звенеть.  Кира откинулась на подушки, прикрыла глаза. Вдохнула, стараясь успокоить сердце. В голове не собиралось ни одной мысли, ни одного вопроса. Немецкие слова путались с английскими.  Ручка вновь тихо скрипнула, и дверь с шорохом отворилась. Послышался глухой стук, будто кто-то прислонился к косяку.  Кира повернула голову. Встретилась с серыми глазами. Он заглядывал в палату неловко, осторожно, будто был не до конца уверен, что ему можно здесь находиться. Бледное лицо, серые тени под глазами, а на щеках двухдневная щетина. В руке Сириус сжимал какой-то красно-белый, изрядно помятый картонный прямоугольник. Бред. Кира закрыла глаза. Сейчас. Сейчас она откроет глаза и наваждение рассеется. Вместо Сириуса окажется колдомедик — такого же роста, с такими же волосами. С просто похожим немного хриплым голосом.  Вновь открыла — нет. Воздух застрял в горле. Ей захотелось закричать.  — Люциус ушел, — Сириус сделал еще один шаг и наконец медленно прикрыл дверь.  —  Почему ты… — слова резанули горло, вышли хриплыми, надломленными. Она сглотнула, стараясь избавиться от першащего ощущения в горле. Может все же не он? Она помнила Сириуса Блэка — он громко смеялся, хлопал дверьми, смотрел вокруг с привычно-блэковским высокомерием  Этот, стоящий перед ней, был каким-то совершенно неправильным — помятым и сжимал дурацкую коробку так, словно это было единственное, что держало его на ногах.  — Слышала, — исправилась Кира, натягивая привычную маску безразличия, хотя сердце колотилось где-то в горле. Перевела взгляд вверх. — Ваш спор был... громким. — Я… Мы не хотели шуметь. — Вот как.  Голос не слушался. Предательски дрогнул на последнем слоге. Кира поддела край одеяла, потянула выше — ткань дрогнула, не поддалась. Руки дрожали.    Сириус молчал. Изредка переминался с ноги на ногу, осматривал палату, так, будто видел впервые. И, кажется, не замечал, что смял картонную пачку. — Я буду тут. В коридоре, — наконец произнес он, смотря в стену между ее кроватью и кристаллами. —  Если что… если понадобится что-то, — из несчастной коробки снова что-то просыпалось, — колдомедики знают, как меня найти. Кира сглотнула. Взгляд был прикован к потолку.  — Блэк, — её голос остановил его уже за порогом. Сириус обернулся. Она всё так же не смотрела на него. — Если ты решил играть в героя… не мешай лекарям. И не дерись с Люциусом у меня под дверью. Всё это и без того… унизительно. Кира закрыла глаза, чувствуя, как сладковатый, липкий запах становится все сильнее, как он обволакивает ее словно кисель. И сквозь марево наступающего сна, она успела услышать:  — Хорошо. Сегодня белый свет магических ламп в палате Св. Мунго был безжалостным, выхватывал каждую деталь — потертый линолеум, блеклые занавески, складки на больничных простынях. Сегодня здесь не было сладковатого, удушающего запаха снотворного — сегодня был запах чистоты, спирта. И для Киры он рассеивал туман забвения, обнажая воспоминания, которые были острее любой физической боли. Над ней, склонившись, работала целительница Грета — женщина в возрасте, с добрыми, усталыми глазами и тёплыми, уверенными руками. Она водила палочкой над грудной клеткой, и от кончика исходило мягкое, золотистое сияние, заставляющее подзажившие, разорванные ткани срастаться, а наспех сращенные рёбра — вставать на место. Процесс был мучительным: ощущение, будто под кожей копошатся раскалённые муравьи и при этом в нее одновременно вонзают сотню маленьких игл. — Потерпи, милая, ещё чуть-чуть, — мягкий, материнский голос целительницы доносился как сквозь толщу воды. — Глубокое повреждение магического канала. Нужно восстанавливать очень осторожно. Кира пыталась сосредоточиться на этом голосе, на точке яркого света над ней. Но потолок больницы расплывался, и она видела потолок своей лондонской квартиры — раскрашенный тенями от света камина, на который она когда-то нанесла чары на умиротворение. И его лицо. Эдриана. Не того, что стоял, направив палочку в лоб, а того, что был до.  Того, чьи ореховые глаза смотрели на нее с неподдельным интересом, чьи пальцы аккуратно доставали для нее манускрипты с самых верхних полок в «Запятнанном драконе», чьи шутки были тонкими и умными. Он был спокойствием и уважением в череде упорядоченного хаоса и безмолвного унижения. Он слушал. Он слышал её. Казалось, он видел в ней именно то, что другие игнорировали — интересы, ум, личность, отдельную от её титула «невесты Блэка». Именно поэтому, когда он раз за разом произносил то, за что ей следовало оттолкнуть и бежать — она оставалась. Потому что эти слова — его слова — были произнесены тем же ровным, бархатистым голосом, обычно за чашкой чая или на прогулке. Он говорил о том, что грязнокровок следует изолировать и обучать отдельно — она делала вид, что увлечена изучением плаката на стекле «Флориш и Блотс». Он говорил, что колдовать достойны только те, чьи семьи изначально владели этой силой — она неопределенно хмыкала и переводила тему. Когда он ласково поправлял волосы и вскользь размышлял о том, какими удивительно-могущественными могли бы быть их дети — она переводила это в шутку.  Она закрывала глаза на всё — на метку, на поздние возвращения, на странные травмы, которые порой приходилось обрабатывать. Она пропускала это мимо себя, делая вид, что того мира — мира, в котором Эдриан Гринграсс носил метку Темного Лорда и черную мантию с капюшоном — не существовало. Потому что дома всегда было тихо. Тихо той самой мягкой, теплой тишиной, которая бывает, когда о быте кто-то заботится, когда к вечеру всегда затоплен камин, а домовой готов подавать теплый ужин. Потому что к ним никто не врывался и она не слышала ни сирен, ни криков. Мир горел, захлебывался страхом, а Кира Айхенвальд возвращалась из министерских архивов затемно и не оглядывалась.        Наверное, поэтому она так смело сказала ему «нет». Потому что мир был безопасным, руки на талии теплыми, а ореховые глаза нежными до самого конца, до разбитых стекол и чужих голосов. Ей хотелось думать, что он позволит ей отказ — она верила в это — верила, что он успокоит и скажет, что это ничего, что все в порядке, что он… просто спросил, и для него также, как и всегда, важна она, в первую очередь она. Острая, рвущая боль в боку вернула её в реальность. Кира вскрикнула, выгнулась на койке. — Терпи, дорогая, терпи, — голос целительницы Греты снова прозвучал рядом, тёплый и неутомимый. Кто-то протер её лоб прохладной тряпкой. — Сейчас самая болезненная часть. Сращиваю магический нерв. Нужно дышать. Просто дышать. Кира захлёбывалась воздухом, сквозь слёзы видя не лицо целительницы, а его — того, кто дарил ей искренний смех и самые нежные поцелуи. Того, кто оказался палачом. Осознание предательства, ставшее неожиданно ясным в бесконечной череде забвения и боли, обжигало изнутри сильнее любого «Круцио». Она бы поняла, она всегда умела понимать. Но оно было расчетливым  и спланированным. Неверный ответ и все, что она рассказывала о чарах, о защите дома — обернулось против. Он выбрал сторону. Не ее.  Стон, сорвавшийся с губ, был не только от физической агонии. Он был от осознания полного одиночества. Отец далеко. «Жених»… Сириус где-то за дверью, из чувства вины, долга или черт еще знает чего. А тот, кому она начала доверять, оказался тем, кто вонзил нож и для верности провернул три раза. — Всё, милая, самый острый момент прошёл, — целительница выпрямилась, вытирая лоб тыльной стороной руки. Её лицо было влажным от напряжения. — Теперь отдыхай. Сон — лучшее лекарство. Я оставлю успокаивающее зелье. Кира кивнула, не в силах выдавить ни слова. Вокруг кровати кто-то ходил, тихо звенели кольца ширмы. Затем тихо хлопнула дверь.  Стоило ли это того? Стоило ли её «нет» всей агонии? Боль отступала, превращаясь в глухое, ноющее эхо. Гретта ушла, и правда оставив на прикроватной тумбочке склянку, мерцающую тусклым синим светом. Мерный перезвон магических кристаллов остался единственным звуком, нарушающим тяжелую, давящую тишину. Кира смотрела в потолок, и чувствовала, как холод просачивается внутрь, глубже, чем любое заклинание. Одиночество. Она всегда считала, что это бред. Что страдают из-за одиночества слабые и глупые, и все это — лишь переоцененная трагедия.  Но теперь никого не было рядом. Ни знакомых, ни чужих. Была пустая палата и изредка молчаливые колдомедики. И такое же пустое, полое пространство было внутри, куда эхом отдавались слова Эдриана: «Ты могла бы сиять».  Но она отказалась. И её сияние, её принципы, её гордость привели сюда — на эту холодную больничную койку, в полное ничто. Мужчина, который был ее опорой, глотком свежего воздуха в удушливом мире условностей, сам же и привёл к ней убийц. Его тёплые руки, которые поправляли шарф в Хогсмиде, оказались руками, снимающими защиту с её дома. Его умный, заинтересованный взгляд — взглядом, видевшим в ней лишь полезный актив или, в случае отказа, угрозу. Казалось, что она все-таки может что-то изменить. Что жизнь, действительно, подвластна и её выбору тоже. Но теперь она видела лишь бесконечное, изнурительное ожидание. В детстве — ожидание, что Сириус, её друг по несчастью, поймёт и останется рядом. Потом — ожидание, что он хотя бы перестанет её публично унижать. Потом — хрупкую надежду на то, что с Эдрианом найдётся что-то настоящее, вне рамок. Она ждала какого-то знака, какого-то тепла, простой человеческой доброты, которая была бы предназначена именно ей, Киране Айхенвальд, а не её титулу или её магическому потенциалу. И вот она лежит здесь, разбитая, преданная, и понимает: это тепло — не для неё. Её судьба, видимо, в другом. В том, чтобы быть как тетушка Изабелла. Тетя Изабелла, сестра её отца. Женщина, чье лицо она помнила с детства — с красивыми семейными скулами, желтоватыми глазами, замкнутое, застывшее, как у мраморной статуи. Она вышла замуж по контракту, родила наследника, прожила жизнь в огромном, тихом поместье под Гамбургом, соблюдая все ритуалы, ни разу не повысив голоса, ни разу не высказав мнения. Молчаливая, холодная, смиренная. И казалось, даже в её ледяном спокойствии была какая-то сила — сила принятия. Принятия того, что жизнь — это долг, а не радость. Что чувства — роскошь, которую не всякий может себе позволить. И сейчас, сквозь пелену боли, Кира с ужасом понимала: даже тётя Изабелла, наверное, не осталась бы одна в больнице, прикованной к койке после покушения. Рядом был бы муж, пусть и безразличный. Дети. Слуги. Домовик-служка. Хоть кто-то. А она… она была абсолютно одна. В чужой стране. Отец на континенте и даже если уже получил известие, добраться быстро не сможет. Мать умерла давно. Ирис — во Франции, и они не видели друг друга больше года. А те, кто должен был быть «близкими»… Один оказался предателем. Другой… Сириус Блэк появился спустя два года и теперь сидел за дверью из чувства вины или фамильной обязанности, которую он никогда ни во что не ставил. Это не было ни теплом, ни присутствием.  Слезы, горячие и горькие от бессилия, выступили на глазах, потекли по вискам, впитываясь в волосы. Кира жмурилась, пыталась их сдержать. Но в какой-то момент сдалась. Здесь, в этой белой, безликой коробке, не было нужды сохранять лицо. Она плакала тихо, без звука. Тело содрогалось от рыданий, которые рвали ещё не зажившие раны, и не могла остановиться. Она плакала по той Кире, которая верила, что может быть нужной, любимой, ценной. По той, что смеялась в оранжерее. По той, что решительно сказала «нет», искренне веря, что любимый мужчина выберет ее, и едва не поплатилась за это жизнью. По тому призрачному теплу, которое всегда ускользало, оставляя лишь ледяной ожог разочарования. Вероятно, тётя Изабелла была права. Может, стоит смириться. Перестать ждать. Перестать надеяться. Заморозить всё внутри, обернуть себя непробиваемой броней равнодушия и долга. Стать тихой, смиренной. Выжить. Просто выжить. Она сжала кулаки так, что ногти впились в ладони. Кристаллы вспыхнули ярче, заметив всплеск адреналина, зазвенели громче. Кира отвернулась к стене, закрыв глаза, делая вид, что спит. Но дверь так и не приоткрылась. За стеной не было ни шагов, ни дыхания.

***

Гостиная Поттеров обладала каким-то удивительным даром навевать спокойствие — не важно, в каком ты состоянии, не важно, где был и что видел. Стоило сесть на ковер у камина, всмотреться в поленья, вдохнуть поглубже запах хвои, как все тревоги улетучивались. Для Сириуса это всегда работало безотказно.  Сегодня он сидел на корточках у камина, бездумно ворошил поленья кочергой, но что-то не работало. Пламя плясало и грело, хвоя пахла, только желаемое спокойствие никак не хотело наступать.  — Бродяга, хоть бы умылся, — раздался голос Джеймса, но без обычной поддразнивающей нотки. Он подошёл с одной стороны, Римус — с другой, тут же протягивая Сириусу стакан огневиски. Тот взял его машинально, пальцы едва ощущали стекло. Джеймс плюхнулся справа, также на пол. Оглянулся на вход в коридор, который соединял их с кухней — там Лили и Юфимия что-то обсуждали вполголоса, слышалось шкворчание плиты.    — Марлин рыскала как фурия, — наконец ухмыльнулся Сохатый. — Где ты был, почему не на связи. Я, конечно, гений импровизации, сказал, что у тебя срочное поручение от Дамблдора — искать следы кентавров, которые выжили после атаки Пожирателей. Сказал, что связь через чары невозможна из-за магических помех. Она вроде купилась, но теперь смотрит на меня как на соучастника твоего бегства.  Джеймс вздохнул.  — В чем дело, Бродяга? Ты уже неделю как призрак. И постоянно где-то пропадаешь.  — Я был в Мунго.  — Что случилось? — Джеймс мгновенно посерьезнел. — Кто-то из наших?  Сириус отрицательно качнул головой, и тон его лучшего друга стал еще тише и осторожнее. — …Регулус?  — Кира, — он произнес имя на выдохе, поленья, потревоженные ещё одним движением, отозвались шипением. — Айхенвальд. На нее напали, и она… чудом выжила. Тишина повисла в комнате. Джеймс замер, открыв рот. Римус, стоявший у камина, медленно опустился на подлокотник кресла, его лицо, и без того бледное после последнего полнолуния, совсем посерело. — … — Джеймс выдохнул, проводя рукой по взъерошенным волосам. — Ну и блядство. Он помолчал, переваривая, потом нахмурился, глядя на Сириуса с недоумением, которое быстро перерастало в тревогу. — Но… что ты там делал? Я думал, вы… — он запнулся, подбирая слова, — не в контакте. Совсем. С выпускного. Ты даже имя её старался не произносить, а если кто напоминал — сразу зубы скалил. А тут вдруг… — Я узнал случайно, — перебил Сириус, не глядя на них. Голос звучал глухо. — Услышал, как в штабе целители трепались про последние нападения. Что она пролежала после нападения несколько часов. Что ей Круцио влепили. Что она была одна, и никто… Он замолчал, сжимая стакан так, что костяшки побелели. Он заметил, как Римус и Джеймс переглянулись, но язвить насчет этого не было ни желания, ни сил.  — И как она? — тихо спросил Римус. — Жива. — Сириус дернул плечом. — Восстанавливается. Но ты бы видел её, Рем. Она там лежит… как кукла. Белая, тонкая, кристаллы какие-то стоят, нити от диагностических чар. И я смотрел на неё и… Он не договорил. Вместо этого снова отхлебнул виски, тупо смотря на то, как покачивается янтарная жидкость в его стакане. Друзья молчали.  И в этот момент Сириус почувствовал, как изнутри рвутся слова. Он никому не говорил. Никто не знал, где он был и почему. А сейчас — рассказав двум самым близким людям в его жизни, он чувствовал как все мысли, переполняющие его голову, рвутся наружу.  — Знаете, что самое поганое? — вырвалось у него вдруг, с какой-то надрывной, незнакомой интонацией. — Я все эти годы, был уверен, что она — такая. Как моя мать. Как вся эта гнилая компания. Что раз она смотрит на всех свысока, то читает на ночь это дерьмо про чистоту крови, мечтает препарировать маглорожденных и презирает меня за бунт. Я ненавидел её за это.  Он запрокинул голову, смотря на потолок, который был роднее любой из комнат на площади Гриммо. — А знаете, кто её чуть не убил? Пожиратели. Те, кто, блять, обожают таких, как она. Чистокровных, правильных, из древних родов. Они вломились к ней в дом, ранили, пытали и оставили подыхать. А её жених — я — даже не узнал об этом, пока…  Джеймс открыл было рот, но Сириус уже не мог остановиться.   — И знаете, что ещё? Я вчера в коридоре Мунго наткнулся на Малфоя. Стоял там, павлин белобрысый, с сочувствующей рожей. Я, естественно, не выдержал, налетел на него. Рычал, что это его дружки, что они все там…   — Надеюсь, ты ему врезал? Уголок губ на секунду дрогнул.  — Хотелось. Но там дежурит мракоборец. Но не суть, — он сделал последний глоток. — Он посмотрел на меня так, знаешь, сверху вниз, и говорит, мол, если бы я хоть раз за эти годы проявил к ней интерес, кроме как унижать её публично… может тогда, она бы не валялась на общей койке, пока он за неё не заплатил. Даже огонь, казалось, перестал трещать. — Люциус? — переспросил Джеймс, с трудом ворочая языком. — Малфой заплатил за её лечение? — Ага, — Сириус криво усмехнулся. — У нас, оказывается, после Непростительных не лечат просто так. У меня дома три письма валялось с требованием подтвердить оплату, потому что они не могли взять деньги с ее счетов. Она два дня лежала со сломанными ребрами, с разорванными магическими каналами, а я…Я шлялся хрен знает где.   — Ты не знал, Сириус, — голос Римуса был тихим. — Ты не мог знать. — Должен был, — отрезал Сириус. — Я должен был хотя бы подумать. Но я так увлекся своей праведной ненавистью ко всему, что она символизирует, что перестал видеть в ней человека. Просто человека. А она…  — Мальчики? — голос Юфимии Поттер прервал монолог, и трое Мародеров резко обернулись. Женщина заглянула в гостиную, ее мягкий взгляд прошелся по каждому, остановился на стакане в руке Сириуса. — Ужин почти готов, мы с Лили ждем вас.  — Да, мам, — Джеймс изобразил самую искреннюю улыбку, на которую был способен. Получилось дерьмово. — Пять минут и идем. Юфимия покачала головой, но спорить не стала. Лишь уходя, прикрыла за собой дверь. Сохатый потер переносицу, взъерошил волосы. И взглянул на Сириуса так серьезно, что внутри все передернуло. Джеймс был каким угодно — счастливым, веселым, ответственным — но когда он становился серьезным (а таким Блэк помнил его дважды в жизни, перед вступлением в Орден и перед предложением Лили)… Когда он становился серьезным, это значило, что его лучший друг готов прямо сейчас либо умереть, либо убить кого-то.    — И что теперь?  Сириус молчал. Пламя плясало перед ним, запах хвои окутывал мягким пледом, прохладный метал в руках постепенно нагревался.  — Не знаю, — наконец выдохнул он. — Я хожу к ней. Иногда сижу в коридоре. Иногда в палате. Она молчит, я молчу. Только смотрит на меня так… будто не понимает, зачем я пришёл. Да я и сам не понимаю. Но не могу не приходить. Джеймс снова замолчал, глядя, как Сириус ворошит угли, превращая их в пепел. Потом переглянулся с Римусом — коротко, почти неуловимо, но Сириус, даже в своём апатичном состоянии, уловил этот обмен взглядами. Что-то было. Что-то, о чём они не хотели говорить, но должны были. — Ладно, — выдохнул Сохатый, потирая затылок с явным облегчением от того, что был повод сменить тему. — Слушай, с этим… с Кирой… мы разберемся. Потом. Сейчас есть кое-что срочное. Ты пропустил вчерашнее собрание. Дамблдор собрал всех. — Я был в Мунго, — глухо отозвался Сириус, не поднимая глаз. — Мы поняли, — Римус говорил тихо, но что-то в его голосе было не то. Не тревога, не страх, а какая-то новая, неясная нота между надеждой и обреченностью, которой Сириус не слышал уже… Сириус не был уверен, что вообще ее слышал. — Поэтому рассказываем сейчас. Дело хуже, чем мы думали. Блэк наконец оторвал взгляд от огня и посмотрел на друзей. Джеймс сидел рядом на полу, подавшись вперед, локти на коленях, пальцы сцеплены в замок. Римус — на подлокотнике кресла, сжав длинные, потрепанные рукава свитера. В его лице, скрытом полутьмой, желтоватые отблески огня выхватывали напряжение в каждой черте. — Это о последних нападениях. Мы думали они случайные, но Пожиратели бьют не просто так, — начал Джеймс. — Дамблдор считает, что это охота. — Охота на кого? — Сириус нахмурился, пытаясь вынырнуть из трясины собственных мыслей.  — Не на кого. На что, — поправил Римус. — Пожиратели ищут артефакт.  — Артефакт? — выплюнул он. — Рем, ты серьезно? Люди гибнут, Айхенвальд превратили в овощ, а Дамблдор отправляет нас искать музейные экспонаты? — Тот, о котором Дамблдор боится говорить прямо, — мрачно осадил Сохатый, перехватывая руку, потянувшуюся снова ворошить угли. — Старик напуган, Бродяга.  — «Дамблдор» и «бояться» в одном предложении звучит как бред.  — Я видел, как он разворачивал какой-то свиток, — покачал головой Люпин. — Руки дрожали.  Сириус замер. Кочерга с тихим звоном ударилась о решетку камина, наконец оставленная в покое. — Ты серьезно? — Более чем. Никто не знает деталей. Грюм все орет про «судный день», Пруэтт-старший бормотал про древние проклятия еще времен Основателей… — Римус провел ладонью по лицу, — Известно одно: эта штука, чем бы она ни была, способна дать силу, равную силе Сами-Знаете-Кого. Или даже больше. — То есть вы хотите сказать, есть штука, которая может убить Темного Лорда? —  голос прозвучал хрипло, почти недоверчиво. — И мы про неё только сейчас узнаём? — Не убить, — поправил Джеймс. — Дать силу, чтобы противостоять. Лунатик же сказал: Дамблдор не вдавался в детали. Но обозначил, что если он попадёт не в те руки — всё. Финита ля комедия. — А если попадёт в наши?   Сириус подался вперёд, чувствуя как дыхание на секунду перехватило. Вязкое, вялое состояние, в котором он варился последние дни отступило — словно резко вынырнул из трясины, вдохнув ледяной, ночной воздух. Внутри впервые за неделю вспыхнуло что-то живое. То самое яростное, готовое рваться в бой немедля.  — Где он? Что за артефакт? Люпин пожал плечами. — В том-то и дело, что никто точно не знает. Иначе мы бы сейчас не ждали пастуший пирог на ужин, а носились по всей Британии. — Знаем только, что Пожиратели тоже ищут, — добавил Джеймс. — Они прочесывают свои поместья, родовые библиотеки, тайники.   Сириус почувствовал, как внутри екнуло что-то ледяное. — А мы? — Тоже ищем.  — А проклятья, про которые говорил Пруэтт… — Плевать на проклятья. Если Сами-Знаете-Кто доберется до этой штуки первым, то мы просто проиграем войну.  Блэк медленно выдохнул, кивнув. Сохатый был прав. Сохатый, как всегда, был чертовски прав. — Надо найти его, Бродяга, — Джеймс поднялся, хлопнув его по плечу. — Мы с Лунатиком сказали, что Мародеры в деле.  Друг криво, но ободряюще ухмыльнулся, и только в глазах мелькнула настороженность, словно он ждал подвоха: — Надеюсь, на это не повлияет твой статус виноватой сиделки?  Сириус глухо фыркнул, натягивая на лицо привычную маску беспечности. Да, он излил им душу. Да, он действительно чувствовал вину (как бы неприятно не было это признавать), но для его лучших друзей Кира Айхенвальд все еще была той, чье имя не произносят вслух без лишней надобности. Поэтому он кивнул, привычно толкая Джеймса плечом, и успел заметить в улыбках друзей мимолетную тень облегчения. — Тогда ужинаем и обсуждаем дела?  — Главное, не за столом и не при Лили, — Поттер потер затылок. — Она обещала неделю поить меня той магловской дрянью без кофеина, если я еще раз «принесу войну домой». Так они и ушли ужинать, оставив разговоры о войне, долге и вине у огня. За столом Сириус широко улыбался, ловко уходил от невинных вопросов Лили о том, где он пропадал все это время, и травил шутки о поисках кентавров в самых неожиданных местах. Лили смеялась, Джеймс многозначительно двигал бровями, и легенда жила лучше, чем кто-либо мог подумать. Пастуший пирог сменился чаем и десертом, разговоры стали ленивее, а смех громче. И запах хвои, доносившийся из гостиной, наконец начал дарить Сириусу то самое умиротворение, о котором он так грезил.  И только на краю сознания, настойчиво копошилась мысль — то самое чертово воспоминание о газете, где колдография рисовала черную метку над готической крышей таунхауса. Что если они что-то искали? Что если они что-то нашли?  Айхенвальды были старой семьей. Его мать даже как-то восторженно шептала тетке Друэлле, мол, фамилия настолько старая, что говорят, там даже кровь Гриндевальдов где-то есть. Могло ли это стать причиной? Может ли она знать что-то об артефакте, про который говорил Дамблдор?  Сириус чувствовал, как его вновь затягивает в бесконечные тревожные размышления, но что он мог сделать? Оставалось только ухмыльнуться в ответ на шутку Сохатого, и сделать глоток чая, старательно изображая участие в разговоре.  Пока мысли его, липкие, отдающие холодом в груди, вновь скользили по серым коридорам Святого Мунго. Скользили к двери, за которой лежала женщина, не проронившая в его сторону ни слова с первой встречи. Но кажется, он попытается с ней поговорить. Точнее — ему чертовски нужно, ему придется с ней поговорить. Потому что если Пожиратели действительно искали артефакт, то их нападение на дом Киры Айхенвальд могло быть не просто актом жестокости. Сириус еще не знал, насколько он был прав в своей догадке. И как фатально он ошибался во всём остальном.