`Глава 6. Грейнджер…

Предупреждение Драко висело в воздухе, но Гермиона не могла отступить. Его слова «досадная переменная» лишь подлили масла в огонь её упрямства. Она должна была понять уравнение, в которое её вписали. Однако теперь она действовала с осторожностью. Флакон с серебристыми волосками она спрятала не в сундуке в спальне, а в потайное отделение своей самой толстой книги по древним рунам — туда, куда ни Рон, ни Гарри никогда бы не полезли. Рон, хоть и согласился на перемирие, стал тенью. Он не спрашивал напрямую, но его взгляд постоянно скользил по ней в библиотеке, в общей гостиной. Он предлагал «составить компанию» при малейшем её движении к выходу. Его забота, некогда грубоватая и милая, теперь стала клеткой. Каждый его вопрос «Куда?» отдавался в ней раздражённым эхом. — Рон, я иду в оранжерею за образцом мха для травологии, — говорила она, стараясь, чтобы голос звучал естественно. — Тебе правда интересно пялиться, как я копаюсь в грязи? — А почему бы и нет? — он пожимал плечами, но его глаза были настороженными. — Может, и я что-то новое узнаю. Вдруг этот мох окажется ядовитым, и тебе понадобится помощь. Он не верил ей. И она это знала. Эта игра в кошки-мышки с собственным лучшим другом была утомительнее, чем любое противостояние с Малфоем. Пэнси Паркинсон, между тем, сменила тактику. Прямые нападки сменились изощрённым, публичным унижением. В коридорах, когда Гермиона проходила мимо группы слизеринок во главе с Пэнси, та громко начинала рассказывать какую-нибудь пошлую сплетню о «девчонках, которые так отчаянно цепляются за чужую славу, что готовы на всё, даже на то, чтобы лезть в места, куда их явно не звали». Её подружки хихикали, бросая в сторону Гермионы прозрачные взгляды. Это был психологический яд, капающий по капле. Однажды после зельеварения, когда Гермиона задержалась, чтобы спросить у Снейпа о свойствах одного редкого стабилизатора (искусственный предлог), Пэнси «случайно» столкнулась с ней у двери. Из её сумки выпал не чертёж, а маленький, изящный кошель. Рассыпались галлеоны и сиклы. И среди них — смятый клочок пергамента с тем самым, угловатым наброском, что она видела раньше, и с инициалами «D. L. M.» в углу. — Ой, какая неловкость! — воскликнула Пэнси, но её глаза, поднятые на Гермиону, были ледяными и полными предупреждения. Она быстро собрала монеты и бумажку, сунув её глубоко в карман. — Надо быть осторожнее с чужими вещами, правда? А то мало ли что можно найти… и о чём пожалеть. Угроза витала в воздухе. Пэнси знала, что Гермиона что-то ищет. И давала понять, что у неё тоже есть информация. Опасная информация. Гермиона молча вышла, чувствуя, как сердце колотится. Теперь у неё была не только тайна Малфоя, но и тень Пэнси, нависшая над ней. Она не могла поделиться этим ни с Роном, ни с Гарри. Рон бы полез в драку, Гарри бы усилил подозрения, и всё внимание обратилось бы на неё, а не на настоящую опасность. Её следующая вылазка на седьмой этаж была стремительной и рискованной. Она знала, что Рон может в любой момент решить проверить её историю с «мхом». В пустой, пыльной комнате она нашла новые следы: свежие, глубокие царапины на полу, будто что-то тяжёлое и угловатое волочили по камням. И запах — не просто пыли, а сладковатой, химической гари, смешанной с озоном, как после мощного, неудавшегося заклинания. Она замерла, слушая. Тишина была абсолютной. Слишком абсолютной. Как будто сама комната затаила дыхание. Внезапно ей показалось, что она слышит чьё-то прерывистое, тяжёлое дыхание из-за груды старых стульев в углу. Её рука инстинктивно сжала палочку. — Кто здесь? — прошептала она. Ответом была лишь тишина. Но она чувствовала присутствие. Чужое, напряжённое, возможно, столь же испуганное, как и её собственное. Она не стала проверять. Резко развернулась и почти выбежала из комнаты, чувствуя на спине ледяной, невидимый взгляд. Вернувшись в гостиную Гриффиндора, она застала Рона и Гарри за игрой в шахматы. Гарри поднял на неё взгляд. — Ну что, мох собрала? — спросил он. В его тоне не было подозрения, лишь лёгкая усталость. — Да, — коротко ответила она, садясь в кресло и делая вид, что листает книгу. Руки её всё ещё слегка дрожали. — Выглядишь бледной, — заметил Рон, не отрывая глаз от шахматной доски. — Там в оранжереях не слишком жарко? — Нет, просто устала, — она прикрыла глаза, делая вид, что хочет вздремнуть. Она чувствовала их взгляды на себе. Они беспокоились. Они что-то подозревали. Но они не знали. И она не могла им рассказать. Эта стена молчания между ней и её самыми близкими друзьями была новой, неприятной гранью её изоляции. Она была одна со своей тайной, своим страхом и навязчивыми мыслями о бледном, отчаявшемся лице Драко Малфоя. А в это время где-то в глубине замка Драко, сидя в кромешной тьме своей комнаты, сжимал в руках тот самый смятый набросок, который Пэнси «случайно» обронила. Он знал, что это был не случайность. Это было послание. «Я знаю. И я могу всё испортить». Ему было всё равно. Пусть портит. Может, тогда всё это кошмарное бремя наконец закончится. Но одна мысль не давала ему покоя: если Пэнси знает, то её болтливость может привлечь внимание не только слизеринских сплетниц. Это может дойти и до гриффиндорского трио. Особенно до одной любопытной, умной пары карих глаз, которые, как он с ужасом понимал, уже видели слишком много. Ирония была в том, что теперь он боялся не только провала задания, но и того, что она докопается до истины. Потому что если она докопается… то поймёт, какая бездна его ждёт. И, возможно, попытается заглянуть в неё. А этого он допустить не мог. Ни за что.

🖤🖤

Ведение лабораторного журнала принесло Гермионе долгожданное чувство контроля. Теперь это была не просто тревога, а исследовательский проект. Каждый вечер, укрывшись в самом дальнем углу библиотеки под предлогом работы над «сверхсрочным эссе», она заполняла разделы. Страх превращался в сосредоточенность, паранойя — в методологию. Её следующий шаг требовал доступа к редким справочникам. Она запросила у мадам Пинс «Трактат о природе артефактных остаточных излучений» Виктора Меркула и «Основы артефактной алхимии» Эдгара Стронга. Пинс, покосившись, выдала книги — они считались сухими даже для преподавателей. Именно в «Основах артефактной алхимии», на полях раздела «Стабилизация нестабильных магических матриц», Гермиона и оставила свои первые скрытые заметки. Это был инстинкт — рука сама потянулась записать мысль прямо рядом с теорией. Она писала мелко, печатными буквами, как будто это были просто её размышления над текстом. «…теория Стронга о резонансном подавлении противоречивых магических полей применима только к артефактам с цельной структурой. Наблюдение Л1 указывает на обратное: объект имеет глубокую внутреннюю трещину (физическую и магическую). Попытки силового воздействия (следы обратного выброса) лишь усугубляют дестабилизацию. Требуется не подавление, а перераспределение энергии или… внешний контур стабилизации. См. эксперимент с зельем и эссенцией призрачной орхидеи — аналогичный принцип?» Рядом с диаграммой магических контуров она начертила крошечный, схематичный набросок — прямоугольник с зигзагом посередине. Шкаф с трещиной. Она и не подозревала, что эта книга, скучная и специализированная, через несколько дней окажется в руках у того, чью тайну она пыталась разгадать. Тем временем Драко достиг нового дна отчаяния. Очередная попытка починить Шкаф с помощью украденного из кабинета Снейпа инструмента для калибровки кристаллов закончилась маленьким взрывом, который опалил ему ресницы и оставил звон в ушах. Он сидел на пыльном полу Комнаты, Где Все Умирает, сжимая голову в руках. Нужна была помощь. Хоть какая-то. Хоть намёк. Но просить было не у кого. Мысль обратиться к Грейнджер — вспыхнула и тут же была затоптана паническим ужасом. Нет. Ни за что. На следующий день, в попытке отвлечься или найти хоть крупицу полезной информации, он отправился в библиотеку. Он искал что-нибудь о «многослойных магических изоляциях» — последняя безумная идея. Мадам Пинс, увидев его, скривила губы, но на его требование показать раздел по артефактной магии лишь кивнула в сторону дальних стеллажей. Его взгляд скользнул по корешкам. «Основы артефактной алхимии» Стронга. Достаточно фундаментально, чтобы не привлечь внимания. Он потянул том с полки. Книга была тяжёлой, пахла старой бумагой. Он отнёс её к уединённому столу и начал механически листать, почти не видя текст. Пока не наткнулся на раздел о стабилизации. И на поля. Сначала он не поверил своим глазам. Аккуратный, печатный, чужой почерк. Фразы: «глубокая внутренняя трещина», «обратный выброс», «дестабилизация». Его собственное сердце заколотилось так, что он услышал его стук в ушах. А потом он увидел набросок. Примитивный, схематичный, но безошибочный. Прямоугольник. Зигзаг. Кровь отхлынула от его лица. Он огляделся — библиотека была почти пуста. Он пристально вгляделся в почерк. Энергичный, точный, без росчерков. Он знал этот почерк. Он неделями разбирал его в заметках на полях учебников и в совместных расчётах. Грейнджер. Она не просто следила. Она анализировала. Она разгадала природу объекта. Она видела проблему и… предлагала параллель с их зельем. С их совместной работой. Первой реакцией была слепая, паническая ярость. Она знала. Она была всего в шаге от истины. Надо было… что? Запугать её? Пригрозить? Но он уже пробовал — и это лишь подстегнуло её. Он заставил себя перечитать заметки ещё раз. В них не было злорадства, не было угрозы. Было… холодное, научное любопытство. И что-то ещё — намёк на возможное решение. «Перераспределение энергии… внешний контур стабилизации… см. эксперимент с зельем». Его ум, отточенный алхимией, вопреки панике, ухватился за эту мысль. Внешний контур стабилизации. Не чинить Шкаф изнутри, а создать вокруг него стабилизирующее поле. Как их зелье, которое должно было защищаться от внешних чар… только наоборот. Это была идея. Безумная, опасная, но идея. Он сидел, уставившись на книгу, не видя ничего вокруг. Страх смешивался с чем-то другим — с ошеломлённым, невольным уважением. Она, сидя в своей башне, лишь на основании пыли и обрывков, почти вычислила его проблему и подсознательно натолкнула на возможный путь. Она работала над его задачей, сама того не зная. Это осознание было головокружительным. И пугающим. И… странно обнадеживающим. Он резко захлопнул книгу, словно она могла обжечь. Ему нужно было думать. Действовать. Но теперь, помимо страха и отчаяния, у него появилась новая, сложная данность: в его тайну был посвящён не просто враг. Был посвящён ум. Равный его собственному. И этот ум, сам того не желая, протянул ему ниточку. Он встал, оставив книгу на столе, и вышел из библиотеки. Его мысли лихорадочно работали. Внешний контур стабилизации… Перераспределение энергии… Можно ли создать такое поле? Какие компоненты? Чешуя огненной саламандры не подошла, но что, если… Он не заметил, как почти столкнулся с Пэнси в коридоре. Она ухватилась за его рукав. — Драко! Я искала тебя. Ты такой бледный… — Отстань, Пэнси, — буркнул он, не глядя на неё, и вырвал руку. — Это опять из-за неё? — её голос стал тоньше, ядовитее. — Я видела, как ты смотрел в её сторону в библиотеке… Он остановился и медленно повернулся к ней. В его глазах, обычно пустых или полных презрения, теперь горел холодный, опасный свет новой цели. — Паркинсон, — произнёс он тихо, но так, что она отступила на шаг. — Если ты ещё раз вставишь своё слово о чём-либо, что тебя не касается, ты пожалеешь. Глубоко. Тебе понятно? Он не стал ждать ответа. Он уже уходил, прокручивая в голове формулы, возможные компоненты, способы создания магического поля. Впервые за многие недели в нём было не только отчаяние. Было направление. Подсказанное, по иронии судьбы, той самой, от кого он меньше всего ожидал помощи. А Гермиона, вернувшись на своё место в библиотеке позже вечером, обнаружила, что книга Стронга лежит не на своей полке, а на соседнем столе. Она пожала плечами, взяла её и открыла на странице со своими заметками. Она перечитала их, хмурясь. «Внешний контур стабилизации»… Это требовало проверки. Возможно, стоит провести модельный эксперимент на простом объекте. Она даже не подозревала, что её гипотеза уже попала в руки того, для кого она была не теорией, а вопросом жизни и смерти. И что её холодные, аналитические строчки стали тем самым первым, невидимым мостом через пропасть, разделяющую их миры.

🖤🖤

Открытие чужих заметок в учебнике Стронга стало для Драко точкой невозврата. Теперь он знал: его хаос был упорядочен, его паника — классифицирована, его тайна — проанализирована и разложена по полочкам с холодной точностью скальпеля. Это не было похоже на угрозу со стороны Поттера или подозрения друзей. Это было вторжение в его внутренний мир на его же языке — языке формул, гипотез и методичного поиска решений. Вернувшись в свою комнату, он запер дверь и сел у камина, не зажигая огня. В темноте перед его глазами снова стояли аккуратные строчки: «Требуется не подавление, а перераспределение энергии… внешний контур стабилизации… см. эксперимент с зельем…» Его собственный ум, отравленный страхом и усталостью, уже цеплялся за эту нить. Он мысленно представил Шкаф не как цель для ремонта, а как источник инфекции, которую нужно изолировать. Что, если создать вокруг него магическое поле, которое будет перенаправлять деструктивные колебания, а не пытаться их остановить? Как их зелье, которое адаптировалось к внешнему воздействию… Только здесь «внешним воздействием» была бы сама разрушительная магия Шкафа. Он вскочил и начал шагать по комнате. Нужны расчёты. Компоненты. Что может служить проводником и ретранслятором такой сложной энергии? Чешуя саламандры была слишком грубой, слишком огненной. Орхидея… орхидея реагировала, но не выдерживала мощности. Нужно что-то нейтральное, но сверхёмкое. Кристалл? Нет, он мог лопнуть. Жидкий лунный свет? Миф. Эфирная субстанция из центра магического вихря? Безумие. И тут его осенило. Не компонент. Принцип. Принцип их совместного зелья был в синхронизации. В точной, взаимодополняющей работе двух разных сил. Что, если стабилизатор должен быть не один? Что, если это должна быть пара? Два взаимосвязанных артефакта или заклинания, работающих в противофазе, гасящих колебания друг друга. Мысль была настолько простой и сложной одновременно, что у него перехватило дыхание. Это снова возвращало его к ней. К их партнёрству у котла. К тому, как их магии, враждебные и разные, в идеальной пропорции давали безупречный результат. Она, сама того не зная, подсказала не только идею, но и метод. Ярость уступила место странному, ледяному спокойствию. Теперь у него был план. Нечёткий, безумный, но план. И его автором, по иронии судьбы, была Гермиона Грейнджер. Однако это открытие делало её ещё более опасной. Если она продвинется дальше в своих «исследованиях» и догадается, какой именно артефакт она изучает… Или если её блокнот попадёт не в те руки… Мысль об этом была невыносимой. Не потому что он боялся за себя. Но потому что мысль о том, что её ум, её холодная, ясная логика может быть уничтожена Тёмным Лордом или даже его отцом, вызывала в нём инстинктивный, необъяснимый протест. Она была его загадкой, его интеллектуальным противником. И никто не имел права её трогать. На следующий день в Зале Славы, где висели портреты директоров, он «случайно» оказался рядом с ней, когда она разглядывала старую вышивку с гербами. Они стояли в пустом коридоре. Пэнси и её свита были далеко. — Книга, — произнёс он тихо, глядя прямо перед собой на каменную стену. Гермиона вздрогнула и повернулась. Увидев его, её рука инстинктивно потянулась к карману, где лежал блокнот. — Что? — Книга Стронга. «Основы артефактной алхимии». Ты её брала, — это было не вопросом. Она замерла, оценивая. В его голосе не было привычной язвительности. Была усталая констатация. — Да. Для эссе по истории магии, — солгала она автоматически. Он наконец посмотрел на неё. В его глазах не было ни злости, ни презрения. Была та же пустота, что и в день их столкновения в коридоре, но теперь в ней читалось не отчаяние, а какая-то решимость. — Твои заметки на полях. Они… логичны, — он произнёс это с трудом, будто слова причиняли физическую боль. — «Внешний контур стабилизации». Сердце Гермионы упало. Он видел. Паника, острая и холодная, ударила в виски. Но её ум, уже настроенный на анализ, тут же отметил: он не угрожает. Он… обсуждает. — Это была всего лишь гипотеза, — осторожно сказала она. — Она имеет право на существование, — отрезал он. Потом, после паузы, добавил: — Но эксперименты с нестабильными матрицами… лучше проводить на моделях. На малых моделях. И в контролируемой среде. Иначе обратный выброс может стереть не только данные, но и экспериментатора. Он говорил с ней как коллега. Как будто они снова стоят у котла. Это было сюрреалистично и пугающе. — Я учитываю фактор риска, — сказала она, и её голос прозвучал твёрже, чем она чувствовала. — Учти лучше, — он коротко кивнул. — И… — он запнулся, будто борясь с собой. — И если ты на что-то наткнёшься… что-то слишком большое, слишком тёмное… остановись. Просто остановись и забудь. Это не та головоломка, которую стоит собирать. Он повернулся, чтобы уйти, но она не удержалась. — Малфой. Почему ты говоришь мне это? Он остановился, не оборачиваясь. — Потому что хороших умов и так мало, Грейнджер. И глупо терять их из-за… чужих ошибок. И он ушёл. Она осталась стоять, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Он только что признал её ум. Он предупредил её. И в его словах сквозила не угроза, а… что-то вроде дозированной заботы о ресурсе. Это было невыносимо странно. И это меняло всё. Теперь это была не просто тайна. Это был молчаливый диалог. Она оставляла заметки в книге. Он их читал. Он отвечал предупреждениями в пустом коридоре. Они обменивались информацией, не глядя друг другу в глаза, не признаваясь в этом никому, даже самим себе. Вернувшись в библиотеку, она открыла свой блокнот на чистой странице. Её рука дрожала. Она написала: 18 октября. Объект: косвенное взаимодействие с источником информации. Наблюдения: субъект осведомлён о моих исследованиях. Проявил не враждебность, а избирательную… кооперацию? Предупредил о повышенной опасности объекта исследования. Признал логичность гипотезы «внешнего контура». Гипотеза: источник воспринимает меня не как прямую угрозу, а как неконтролируемый фактор, который можно направить или… предостеречь. Уровень личной вовлечённости источника в аномалию крайне высок. Возможен вариант шантажа или принуждения со стороны внешних сил. План: продолжить осторожное моделирование теории стабилизации. Избегать прямых столкновений. Сбор информации о возможных «внешних силах», оказывающих давление на Хогвартс в текущем семестре. Она закрыла блокнот и прижала ладони к горящим щекам. Она пересекла невидимую грань. Теперь она была не просто наблюдателем. Она была участником. А её главный «испытуемый» знал об этом и вёл свою собственную, отчаянную игру, в которую только что позволил ей заглянуть на долю секунды. А где-то в глубине замка Драко Малфой, лихорадочно набрасывая в своём пергаменте схему двойного стабилизирующего контура, понимал, что совершил ошибку. Он показал ей, что читал её записи. Он вступил в диалог. Теперь она не отступит. Теперь она будет копать до конца. И самое странное было в том, что часть его — та, что была загнана в угол и задыхалась от одиночества, — почти радовалась этому. Потому что теперь в этом аду кроме него был ещё кто-то. Кто-то умный. Кто-то упрямый. Кто-то, кто видел не просто Малфоя, а задачу. И эта задача, против всех законов логики и вражды, на мгновение сделала их снова партнёрами. Опасными, тайными, обречёнными — но партнёрами.

🖤🖤

Вечер в гостиной Гриффиндорской башни был шумным и тёплым, но Гермиона чувствовала себя за стеклянной стеной. Рон и Гарри спорили о последнем матче по квиддичу, но их голоса доносились до неё приглушённо, как из другого измерения. В ушах ещё звучал низкий, лишённый эмоций голос Драко Малфоя: «Хороших умов и так мало, Грейнджер». Она украдкой коснулась кармана, где лежал блокнот. Он перестал быть просто инструментом исследования. Он стал артефактом их общего секрета. Записи в нём теперь были не только её анализом, но и частью молчаливого диалога с тем, кого она изучала. В этом диалоге не было место Рону с его ревнивой тревогой или Гарри с его подозрительностью. Это была территория, куда они не могли войти, потому что не говорили на этом языке — языке холодных гипотез, расчётов риска и невысказанных предупреждений. Рон, заметив её задумчивость, протянул ей чашку чая. — На, согрейся. Ты вся какая-то… отстранённая. Она взяла чашку, и их пальцы соприкоснулись. Его прикосновение было тёплым, реальным, таким знакомым. И всё же в этот момент оно ощущалось как прикосновение из того мира, который она сейчас покинула. — Спасибо, — улыбнулась она, но улыбка получилась слабой. — Опять думаешь о своём «исследовании»? — спросил он, пытаясь сделать голос лёгким, но в глазах читалась настороженность. — Нет, — соврала она во второй раз за день, и горечь от этого была кислой на языке. — Просто устала. Она встала и подошла к окну. За стеклом бушевала осенняя буря. Где-то там, в тёмных подземельях, он, наверное, тоже что-то обдумывал. Возможно, те самые её заметки. Мысль о том, что её анализ мог стать частью его расчётов, вызывала странное головокружение. Она помогала ему. Не намеренно. Но факт оставался фактом: её ум подкинул идею тому, кого она считала главной угрозой. И он принял её. Без насмешки, без злости. С холодным, уважительным признанием. Это было опаснее любой вражды. Потому что вражды можно было ожидать. А этого взаимопонимания, выросшего на почве общей интеллектуальной задачи и смертельного риска, — нельзя. Тем временем в подземельях Слизерина Драко стоял перед своим столом, на котором были разбросаны новые чертежи. На этот раз — не ремонт Шкафа, а схема внешнего стабилизирующего контура. Идея, рождённая на полях книги, обретала черты. Он чувствовал не облегчение, а новую, более острую тревогу. Он впустил её в свою тайну. Не полностью — но достаточно, чтобы она стала её частью. Если раньше она была внешним наблюдателем, то теперь стала переменной в его уравнении. Переменной, которую он не мог контролировать, но чью логику начал уважать. Его размышления прервал голос за спиной. — Опять за своим столом? — Пэнси стояла в дверях, её фигура была очерчена светом из гостиной. — Ты совсем перестал появляться на людях. — Мне нужно работать, Пэнси, — ответил он, не оборачиваясь. — Над чем? Над тем, что ты никак не можешь починить? — её голос дрогнул от затаённой обиды и ревности. — Или над тем, что тебе подсказали? Он медленно повернулся. Его лицо в полумраке было нечитаемым. — Выйди. — Драко, я… — Выйди. — В его голосе не было места для споров. Она вышла, хлопнув дверью. Он снова остался один, но на этот раз одиночество было иным. Оно было не пустым. Оно было наполнено призраком другого ума, который работал параллельно с ним, на другом конце замка, над разгадкой той же чудовищной задачи. И это странное, невольное соучастие было единственной нитью, связывающей его с чем-то, что не было страхом, болью или ложью. Он подошёл к окну, за которым колыхались тёмные воды. Буря не могла проникнуть сюда, в эту глубь. Но внутри него буря бушевала с новой силой. Он сделал шаг, от которого не мог отступить. Он признал её как равную. И теперь, хоти он того или нет, их судьбы сплелись в этом тёмном деле. Она искала правду как учёный. Он пытался выполнить приказ как узник. И где-то в этом противоречии родилась трещина, сквозь которую пробился странный, искажённый свет понимания. Гермиона у окна в башне и Драко у окна в подземелье смотрели в одну и ту же бурную ночь, каждый со своей стороны стекла. Они не думали друг о друге с нежностью или симпатией. Они думали друг о друге как о факторе. Сложном, опасном, непредсказуемом. Но факторе, который теперь нельзя было игнорировать или просто ненавидеть. Глава подходила к концу, но тишина, установившаяся между ними после того короткого разговора в коридоре, была громче любых слов. Это было затишье перед бурей, которую они оба чувствовали приближение. И в этом затишье они впервые стояли не по разные стороны баррикады, а спиной друг к другу, лицом к своим демонам, невидимо связанные нитью из чисел, страха и невысказанного признания в том, что в другом нашлось единственное подобие ясности в охватившем их обоих хаосе. Шторм снаружи усиливался. А внутри Хогвартса завязывался другой, куда более опасный вихрь. И в его эпицентре оказались двое — тот, кто был обречён на падение, и та, которая не могла не попытаться его рассчитать.