`Глава 5. Тлеющие угли.

Прошла неделя после окончания проекта. Напряжение в Хогвартсе достигло нового пика. Пришли известия о нападениях Пожирателей на маглорождённых семьях. «Ежедневный пророк» трубил о «необходимости бдительности», что на языке чистокровных фанатиков означало нечто более страшное. Отец через каминный сеть передал не приказ, а намёк, от которого у Драко похолодела кровь: «Твоя нерешительность становится заметной. Союзники начинают сомневаться. Исправляй». Это означало, что за ним следят. Что его время на выполнение Той Задачи, которую дал ему Тёмный Лорд, истекает. И он ничего не сделал. Он варил зелья и спорил с Грейнджер. После мучительной связи через камин Драко стоял в гостиной Слизерина, сжимая кулаки так, что ногти впивались в ладони. Графин с отцовским виски был почти пуст. В голове гудело от бессильной ярости и страха. В этот момент из полумрака женского крыла выплыла Пэнси. Она была в тончайшем шёлковом халате цвета черёмухи, перехваченном на талии, из-под которого виднелись кружевные straps ночной сорочки. Её взгляд сразу же нащупал его состояние — напряжение в плечах, стеклянный блеск в глазах. — Драко, — её голос был как мёд, липкий и сладкий. — Я слышала голоса. Ты… хочешь поговорить? Он повернулся к ней. В её глазах он видел не сочувствие, а азарт. Азарт охотницы, почуявшей, что добыча ранена и уязвима. Это знакомое, простое желание задело что-то в нём. Противоположность той сложной, невыносимой честности, что виделась ему в карих глазах Грейнджер. — Развесьте уши в другом месте, — бросил он Блейзу и Теодору, не отрывая взгляда от Пэнси. Те ушли без слов. Как только дверь в его спальню закрылась, он не стал ничего говорить. Его руки, всё ещё холодные от адреналина, грубо вцепились в шелк её халата на талии. Резким движением он стянул пояс, и ткань беззвучно соскользнула на пол, обнажая плечи, тонкую ключицу, кружевной лиф сорочки, едва прикрывающий грудь. Она не сопротивлялась, лишь издала короткий, взволнованный вздох — часть её спектакля. Он притянул её к себе, и его рот нашел её губы. Это не был поцелуй. Это было нападение. Губы Пэнси были липкими от бальзама, вкус напоминал искусственную клубнику. Он кусал их, пока не почувствовал солоноватый привкус крови на своём языке. Она ответила тем же, её ногти впились в его спину сквозь ткань мантии, царапая кожу. Боль была острой, реальной. Хорошо. Его пальцы скользнули под тонкие бретельки, резко сдернули их с её плеч. Сорочка упала, и он отбросил её ногой. Она стояла перед ним, дыша часто, её тело было знакомым до тошноты ландшафтом — каждый изгиб, каждая родинка. Идеально ухоженная, подготовленная для такого момента. Он ненавидел эту предсказуемость. — На кровать, — его голос прозвучал хрипло, не оставляя места для нежностей. Она послушно откинулась на спинку кровати, её тёмные волосы рассыпались по шёлковой подушке. Он сбросил с себя мантию, жилет, рубашку, не следя за тем, куда они падают. Его движения были резкими, угловатыми. Когда он оказался над ней, его колени раздвинули её бёдра. В воздухе пахло её парфюмом — тяжёлым, цветочным, перебивающим естественный запах кожи — и его собственным потом, смешанным с запахом страха и виски. Он вошёл в неё резко, без прелюдий, без попытки доставить ей удовольствие. Её тело было готово, влажным и податливым от её собственного возбуждения — возбуждения от близости к власти, от обладания им в такой момент. Он двинулся, задавая жёсткий, почти механический ритм. Каждый толчок был будто ударом по чему-то внутри него самого — по страху, по отцу, по собственному бессилию, по образу Грейнджер, которая смотрела на него с холодным пониманием. Пэнси задрала голову, её шея выгнулась. Она издавала притворные, высокие стоны, которые должны были льстить его мужскому эго. Но он слышал фальшь в каждом звуке. Её руки скользили по его спине, цеплялись за лопатки, пытались притянуть его ближе, но он держался на расстоянии, контролируя каждое движение. Его взгляд был прикован к точке над её головой, к тёмной деревянной резьбе на стене. Он не видел её. Он видел каминный огонь, глаза отца, страницы учебника, исписанные знакомым энергичным почерком. Он ускорился, его дыхание стало прерывистым. Ярость и физическое напряжение сливались в одно, подталкивая его к краю. Пэнси почувствовала это, её ноги обвились вокруг его бёдер, притягивая его глубже, её стоны стали громче, нарочитее. — Да, Драко, вот так… твой… я твоя… — ее шепот был прерывистым, полным торжествующей собственности. Эти слова стали последней каплей. С резким, подавленным выдохом, больше похожим на стон отчаяния, чем на наслаждение, он достиг пика. Всё его тело на мгновение окаменело, а затем обмякло, тяжестью обрушившись на неё, но тут же откатившись в сторону. Тишину нарушало только их неровное дыхание. В комнате стоял тяжёлый, сладковато-постный запах секса, смешанный с её духами. Драко лежал на спине, уставившись в полог. Физическое напряжение спало, оставив после себя лишь более глубокую, более липкую пустоту. Стыд, холодный и тошнотворный, начал заполнять её, поднимаясь от живота к горлу. Пэнси тут же прильнула к нему, её рука легла на его потную грудь. Её пальцы водили по коже, словно помечая территорию. — Вот видишь, — прошептала она, целуя его плечо. — Я всегда знаю, как тебе помочь. Ты можешь всегда на меня рассчитывать. Мы — одно целое. Он не ответил. Её прикосновения, которые минуту назад были частью яростного ритуала, теперь казались противными, навязчивыми. Он почувствовал, как его кожа под её пальцами покрывается мурашками от отвращения. Не к ней. К себе. К тому, что он только что сделал, и к тому, почему он это сделал. Её слова «одно целое» звучали как насмешка. Никакого целого не было. Было два одиноких острова, использующих друг друга для временного, жалкого убежища от бушующего вокруг океана. И где-то вдалеке был другой остров — скалистый, опасный, неприступный, но живой. И его магнитом тянуло именно туда, к той сложности, которую нельзя было взять силой или купить. Он аккуратно, но недвусмысленно убрал её руку с груди. — Мне нужно душ, — пробормотал он, поднимаясь с кровати. Его голос был пустым, безжизненным. Он ушёл в примыкающую ванную, не оглядываясь на её разочарованное и чуть обиженное лицо. Струи горячей воды смывали с кожи запахи — её духов, пота, секса. Но чувство скверны, стыда и ледяной изоляции оставалось под кожей, не смывалось. Когда он вернулся, закутанный в банный халат, Пэнси притворялась спящей, нарочито ровно дыша. Он лёг на край кровати, максимально далеко от неё, спиной к ней. Он лежал без сна до рассвета, чувствуя, как её присутствие за спиной давит на него, как камень. Его мысли, острые и неумолимые, снова и снова возвращались к одному и тому же: он только что использовал тело другой человека, чтобы попытаться сбежать от себя. И потерпел полное поражение. А где-то высоко в замке, та девушка, чьи слова жгли его душу, спала или, возможно, тоже не спала, думая о войне, о друзьях, о сложных уравнениях. Она не знала и, наверное, никогда не узнает, что стала незримым, мучительным стандартом, рядом с которым всё остальное в его жизни казалось пеплом.

🖤🖤

Утро после. Просыпаться рядом с Пэнси было частью ритуала, от которой его каждый раз тошнило. Она уже была одета в идеальную школьную форму, её волосы уложены, а на лице — выражение сладкой, собственнической удовлетворённости. Она попыталась поцеловать его в щёку, когда он сел на кровати, отвернувшись к окну. — Не надо, — буркнул он, резче, чем планировал. — Драко, что случилось? — её голос стал тоньше, обиженным. — Вчера вечером всё было так… страстно. «Страстно», — мысленно передразнил он её. Было отчаянно, грязно и пусто. Ничего общего со страстью. — Ничего не случилось. У меня болит голова, — он встал и направился в ванную, хлопнув дверью. За завтраком в Большом зале он сидел, отстранённый, отталкивая яичницу вилкой. Пэнси, сидевшая напротив, сыпала комплиментами Забини по поводу его нового галстука, но её взгляд постоянно возвращался к Драко, выискивая признаки внимания. Блейз ловил эти взгляды и отвечал на них лёгкой, язвительной улыбкой. Теодор, как обычно, молчал, но его присутствие было ощутимым — он наблюдал, как Драко разламывает тост на идеально ровные, несъедобные квадратики. — Похоже, семейный совет прошёл не слишком гладко, — тихо заметил Теодор, когда Пэнси отвернулась поговорить с девочкой через стол. — Ты что, подслушиваешь у дверей, Нотт? — огрызнулся Драко, но без огня. — Нет необходимости. По твоим пальцам видно. Ты до сих пор сжимаешь вилку так, будто это кинжал для отца, — Теодор отпил сока. — Задание продвигается? Драко почувствовал, как холодная игла страха прошла по спине. «Задание». Слово звучало как приговор. — Не твоё дело. — Оно становится нашим делом, когда ты начинаешь пахнуть страхом на три класса вокруг, — мягко парировал Теодор. — Ты маяк, Малфой. И если маяк гаснет, корабли начинают биться о скалы. Наши корабли. — Я не несу ответственности за ваши корабли, — прошипел Драко. — Ошибаешься, — сказал Блейз, вступая в разговор. Его обычно ленивые глаза были серьёзны. — Ты — сын Люциуса Малфоя. В нашем мире это автоматически делает тебя ответственным. Задолбался или нет, но ты должен сиять. Или, по крайней мере, убедительно имитировать сияние. Сейчас ты похож на потухший уголь. Драко ничего не ответил. Он встал и вышел из зала, оставив почти полную тарелку. Он чувствовал их взгляды на своей спине — оценивающие, тревожные, презирающие. Встреча с отцом должна была состояться днём через каминную сеть в кабинете Снейпа. Снейп предоставил ему доступ под предлогом «уточнения деталей по продвинутому проекту» — очередная унизительная милость, за которую придётся платить. Пламя в камине вспыхнуло зелёным, и в нём материализовалось надменное, бледное лицо Люциуса Малфоя. Даже сквозь магическое пламя его холод проникал в кости. — Сын, — голос был ровным, как лезвие. — Твоё последнее сообщение было… неопределённым. — Ситуация сложная, — выдавил Драко, глядя куда-то чуть левее лица отца. — Замок наводнён охраной Дамблдора. Доступ ограничен. — «Сложная», — повторил Люциус, и в его голосе прозвучала опасная мягкость. — Тёмный Лорд не интересуется сложностями. Его интересуют результаты. Ты получил честь, неслыханную для твоего возраста. Исправить ошибку твоего отца. — Эти слова жгли, как раскалённое железо. Люциус никогда прямо не признавал своего провала в Министерстве, но намёк был ясен. — Ты понимаешь, что будет, если ты её тоже не выполнишь? Драко кивнул, не в силах вымолвить слово. Горло сжалось. — Понимаю. — Сомневаюсь, — холодно отрезал отец. — Иначе бы ты не тратил время на школьные проекты и… отвлечения. — Последнее слово было произнесено с таким презрением, что Драко понял: отец знает о Пэнси. И, возможно, догадывается о другом, гораздо более опасном «отвлечении». — Ожидания высоки. Время истекает. Следующий отчёт должен содержать конкретные шаги. Или конкретные последствия. Пламя погасло, оставив в кабинете только запах серы и леденящий ужас. Драко стоял, упираясь руками в холодный каменный выступ камина, пока пальцы не побелели. «Конкретные последствия». Он знал, что это значит. Не для него одного. Для матери. После этой беседы он брёл по коридорам как призрак. Именно тогда он столкнулся с ней. В буквальном смысле. Завернув за угол, он не глядя налетел на кого-то, кто выскакивал из двери класса. Книги и пергаменты полетели на пол. — Осторожнее! — раздался резкий, знакомый голос. Гермиона Грейнджер. Она уже стояла на коленях, собирая свои вещи. Он замер, глядя на её взлохмаченную макушку. Иррациональная ярость — на отца, на себя, на весь мир — вспыхнула в нём с новой силой. Но вместе с ней пришло и другое чувство — стыд. Жгучий, всепоглощающий стыд от того, что она видит его сейчас, после разговора с отцом, после ночи с Пэнси, в самом жалком и слабом его состоянии. — Прости, — пробормотал он, и это слово вырвалось само, без привычной язвительности. Он наклонился, чтобы помочь собрать пергаменты. — Я сама, — отрезала она, но он уже поднял несколько листов. Его взгляд упал на заголовок: «Анализ защитных чар вокруг объектов высокой важности: теория и потенциальные уязвимости». Безотчётно, его мозг, настроенный на задачу, зафиксировал информацию. Она изучает защитные чары. Их пальцы снова встретились на одном листе. Она отдёрнула руку, как от огня. — Спасибо, — сказала она холодно, вставая. Её взгляд скользнул по его лицу, и он увидел в нём не гнев, а быстрое, профессиональное оценивание. Она видела его бледность, тени под глазами, напряжённые скулы. — Ты… в порядке? Этот простой, лишённый насмешки вопрос обжёг его сильнее, чем любая насмешка отца. Потому что в нём была та самая, неуместная, опасная нормальность. Забота, которую можно было бы проявить к любому знакомому, у которого плохой день. Она не видела в нём врага в эту секунду. Она видела человека, который выглядит ужасно. — Прекрасно, — выдавил он, и его голос прозвучал хрипло. — Просто задумался. — О чём? — спросила она, и в её тоне снова проскользнул её профессорский, допытывающийся интерес. О том, как убить Дамблдора. О том, как мой отец считает меня неудачником. О том, что я ненавижу себя за то, что ты видишь меня сейчас. — О зельях, — соврал он. Она кивнула, но во взгляде осталось недоверие. Она видела, что это ложь. — Ладно, — она прижала книги к груди. — Если это так же захватывающе, как выглядит… береги себя, Малфой. И она ушла. Оставив его с диким вихрем чувств. «Береги себя». Ирония была настолько горькой, что он чуть не рассмеялся вслух. Единственный человек в этом проклятом замке, который сказал ему сегодня что-то, отдалённо напоминающее человеческое участие, была та, кого он должен был презирать больше всех. И она же была частью мира, который ему приказали разрушить. В библиотеке вечером Гермиона не могла сосредоточиться. Образ бледного, потерянного Малфоя в коридоре лез в голову. Он выглядел… сломанным. И это беспокоило её не из-за симпатии, а из-за инстинкта. Сломанный Малфой был опаснее надменного. Сломанный мог наделать глупостей. — Ты опять о нём думаешь, — не вопрос, а констатация прозвучала от Рона. Он сидел напротив, строя из книг башню. — Он выглядел странно, — призналась она. — Он всегда странный. Он — Малфой. — Нет, не так, — она отложила перо. — Рон… а если с ним что-то случилось? Что-то серьёзное? Рон нахмурился. — Случилось? С ним? Ты слышала, что он наговорил тебе в библиотеке? Как он обзывал меня? Ему бы только случилось по-настоящему, глядишь, поумнел бы. — Это не поможет! — прошептала она раздражённо. — Если с ним что-то не так, это может означать опасность. Для всех. Он… он не просто задира. Он Малфой. Гарри отложил перо, которым делал вид, что пишет эссе. Его глаза за очками были тёмными и серьёзными. — Он не в беде, Гермиона, — сказал Гарри тихо, но твёрдо. — С Малфоем что-то происходит, да. Но не «случилось». Он что-то замышляет. Я в этом уверен. — Вот именно! — подхватил Рон, радуясь поддержке. — Он же всегда что-то замышляет! Может, он просто устал от собственной гнусности. — Нет, это не то, — покачал головой Гарри. — Я… я кое-что видел. — Он понизил голос, хотя в библиотеке кроме них никого не было. — Он постоянно куда-то пропадает. Не в библиотеку, не в гостиную. Он бродит по замку, по совсем глухим коридорам. И выглядит при этом… не как задира. А как человек, который ищет что-то. Или боится чего-то. Гермиона нахмурилась. Аналитический ум мгновенно выстроил цепочку. — И ты следил за ним? — спросила она без осуждения, с чисто научным интересом. Гарри кивнул, немного виновато. — Иногда. По Карте. Он слишком часто появляется в странных местах. Возле Зала Требований, в тех коридорах на седьмом этаже, где даже портретов нет. И в последнее время… он всё время один. Даже от Забини и Нотта отдаляется. — Видишь! — воскликнул Рон. — Он строит козни! Наверное, новую каверзу для тебя готовит, Гарри. — Или для кого-то ещё, — мрачно добавил Гарри. — Я не думаю, что его «странный вид» — это повод для беспокойства о нём. Это повод для беспокойства из-за него. Если Малфой-младший так напряжён, значит, Малфой-старший или… кто похуже, дали ему задание. И он не справляется. А когда Малфой не справляется, он становится опасным, как змея в углу. Гермиона вздохнула. Логика Гарри была безупречной, как всегда, когда дело касалось подозрений. И она, как ни странно, успокаивала. Гораздо проще думать о Малфое как об угрозе, которую нужно нейтрализовать, чем как о человеке в беде, которого… жалко? Нет, не жалко. Но который вызывает неподдельный, аналитический интерес. — Ты прав, — согласилась она. — Нам нужно быть начеку. Но всё равно… его выражение лица сегодня… — она не закончила. — Его выражение лица — это его проблемы, — рявкнул Рон, с силой захлопывая книгу. — И если он снова полезет к тебе с какими-нибудь умными разговорами, ты дай знать. Ладно? — Ладно, Рон, — устало улыбнулась Гермиона. Его ревность была грубой и прямолинейной, но в ней была такая искренняя, простая забота, что сердиться на него было невозможно. Тем временем Драко действительно бродил по заброшенному коридору на седьмом этаже. В руках он сжимал пергамент с чертежами — старыми, полустёршимися планами замка, которые он с огромным риском вытащил из запретного отдела. Он искал несуществующую, по мнению большинства, дверь. Дверь в Комнату Требований. Отец в последнем разговоре намекнул: «Ищи то, что скрывается на виду у всех. То, что может быть всем, что угодно». И Драко, в отчаянии, ухватился за эту намёк. Старинные слухи, детские байки о волшебной комнате, которая появляется, когда очень нужно… Может, это и есть ключ? Комната, где можно спрятать что угодно. Или кого угодно. Он прошёлся вдоль голой стены в сотый раз, мысленно умоляя: «Мне нужно место, чтобы спрятать это… мне нужно место, чтобы это починить… мне нужно место, где меня не найдут…» Стена оставалась голой. Отчаяние, холодное и липкое, поднялось к горлу. Он прислонился лбом к холодному камню, закрыв глаза. Я не справлюсь. Я не смогу. Он убьёт меня. Или маму. Или обоих. Внезапный шорох заставил его вздрогнуть и резко обернуться, рука инстинктивно метнулась к палочке. В конце коридора мелькнул рыжий хвост и пропал — всего лишь кошка миссис Норрис. Но паранойя, уже ставшая его верной спутницей, сжала сердце ледяной хваткой. За мной следят. Он судорожно сунул чертежи в мантию и почти побежал прочь, в безопасность подземелий. Но безопасности там не было. Там были вопросы в глазах Забини, тихие наблюдения Нотта и давящая тяжесть ожидания. Вечером в гостиной Слизерина Блейз не выдержал. — Ладно, хватит, — сказал он, откладывая шахматную фигуру. — Ты ходишь тут, как привидение, и портишь всем нервы. Что за задание, Драко? Что они от тебя хотят такого, что ты сам себя не узнаёшь? Драко посмотрел на него. Искушение — сорваться, выложить всё, переложить хоть часть этого чудовищного груза — было почти непреодолимым. Он открыл рот. — Это не… — начал он хрипло. — Не наше дело, мы знаем, — с неожиданной резкостью перебил Теодор. Он смотрел прямо на Драко, и в его обычно пустых глазах горел холодный, ясный огонь. — Но если это дело угрожает тебе так, что ты готов развалиться, то оно автоматически становится угрозой и для нас. Для всех, кто рядом. Потому что падающую башню не остановить, но под её обломками погибают и те, кто у её подножья. Мы не хотим быть этими обломками. — Может, тебе помочь? — тихо спросил Блейз, и в его голосе не было насмешки. Было расчётливое, холодное предложение союзника. — Мы не спрашиваем деталей. Скажи, что нужно сделать. Драко сжал кулаки. Им нельзя было знать. Никому нельзя. Это была его личная геенна. — Нельзя, — прошептал он. — Вам… опасно даже знать. Если я провалюсь… Он не договорил. Но они поняли. Забини обменялся быстрым взглядом с Ноттом. Молчание стало ещё красноречивее. — Тогда, — наконец сказал Теодор, — хотя бы перестань делать вид, что ты один. Мы видим. И, поверь, другие тоже видят. Например, Поттер. И его друзья. Имя Поттера задело нерв. Она тоже видит. — Пусть смотрят, — с вызовом бросил Драко, но это прозвучало жалко. — Им всё равно не понять. — Не понять — не значит не навредить, — заметил Блейз. — Будь осторожен, Драко. Особенно с теми, кто начинает проявлять… неподдельный интерес. Они говорили о гриффиндорцах. Но в голове у Драко снова всплыло лицо Гермионы — не с презрением, а с тем самым, невыносимым, аналитическим интересом. «Ты в порядке?» Он поднялся и, не сказав больше ни слова, ушёл в свою спальню. Но не спать. Он сел за стол, достал самый простой, немаркированный пергамент и начал писать. Не отчёт отцу. Не планы. А просто… мысли. Бессвязные, отчаянные. «Она видит. Она спрашивает. Почему она спрашивает? Чтобы найти слабость? Чтобы потом ударить? Или она…» Он резко зачеркнул строчку, едва не порвав пергамент. Нет. Это ловушка. Слабость. Думать, что в её вопросе может быть что-то, кроме любопытства или стратегии. Он откинулся на спинку стула, уставившись на темноту за окном. Его задание висело над ним дамокловым мечом. Страх за мать сжимал горло. Отец презирал его. Друзья… союзники начинали сомневаться. И единственным человеком, который за последние недели взглянул на него сквозь фамилию, сквозь вражду, был тот, кого он должен был считать ничтожеством. Ирония была настолько горькой, что он почувствовал физическую тошноту. Он был в ловушке. И с каждым днём стенки этой ловушки смыкались, а воздух становился всё тоньше. И где-то там, снаружи, была она — часть того самого мира, который он должен был разрушить, и в то же время единственный лучик какого-то другого, чужого, непонятного света, который почему-то жёг его ещё сильнее, чем тьма.

🖤🖤

Неделя, последовавшая за разговором с отцом и странной встречей в коридоре, превратилась для Драко в одно сплошное, тягучее кошмарное бодрствование. Каждая попытка найти Выручай Комнату заканчивалась ничем. Каждая бессонная ночь, проведённая над чертежами и старыми свитками, лишь сильнее убеждала его в невозможности задачи. Исправить Неисчерпаемый Шкаф. Соединить его со спарренным в «Наконечниках». Это было всё равно что пытаться воскресить мертвеца голыми руками. Однажды ночью, когда замок погрузился в самый глубокий сон, он снова прокрался в Комнату, Где Все Умирает — заброшенный класс, ставший складом сломанной магии и забытых вещей. Воздух здесь был густым от пыли и отчаяния. В дальнем углу, под покрывалом из паутины, стоял он — огромный, резной, с трещиной, которая расходилась по дубовым дверцам, как чёрная молния. Шкаф. Драко подошёл к нему, сжимая в потной ладони палочку. Он уже пробовал всё — простые ремонтные заклинания, сложные артефактные связки, даже тёмные ритуалы, почерпнутые из самых запретных книг отца. Ничего не работало. Магия внутри Шкафа была не просто сломана — она была больна, извращена, заражена хаосом Невозможного Места, через которое она должна была проходить. — Репаро максимум! — прошептал он в сотый раз, вкладывая в заклинание всю свою волю, всю ярость, весь страх. Золотой свет ударил в трещину, заставив дерево на мгновение светиться, но затем свет с треском погас, а трещина, казалось, лишь слегка расширилась. От Шкафа пахнуло гарью и озоном. Это было не ремонтом. Это было насилием. И оно не работало. — Почему? — его шёпот прозвучал громко в гробовой тишине. — Почему ты не работаешь?! Он ударил кулаком по резной дверце. Острая боль пронзила костяшки, но была ничтожной по сравнению с той, что разрывала его изнутри. Он прислонился лбом к холодному дереву, чувствуя, как слёзы гнева и бессилия жгут глаза. Я не справлюсь. Он убьёт нас. Он убьёт маму. Он убьёт меня, и это будет милостью. Именно в этот момент абсолютной слабости он снова почувствовал её. Не физически, а где-то на краю сознания. Ту самую навязчивую мысль о карих глазах, полных вопроса. «Ты в порядке?» Этот вопрос теперь звучал в его голове не как насмешка, а как дразнящая, недостижимая возможность другого исхода. Если бы он мог кому-то рассказать… Если бы он мог просто перестать быть Малфоем на пять минут… Он с силой оттолкнулся от Шкафа, как будто обжёгшись. Нет. Это была ловушка. Слабость. Предательство крови. Он вытер лицо рукавом, сглатывая ком в горле, и выбежал из комнаты, чувствуя себя загнанным крысой в собственной шкуре. А на следующее утро в Большом зале напряжение достигло точки кипения. Рон, всё ещё кипящий от ревности и подозрений, громко, нарочито, рассказывал Гарри и Гермионе о том, как Фред и Джордж планируют новый «сюрприз» для слизеринской команды по квиддичу. — …и они говорят, это будет так незаметно, что Снейп даже не поймёт, откуда у его любимцев вырастут перья! — хохотал Рон, бросаяющий взгляд через зал. Драко, сидевший за своим столом, услышал это. Обычно он бы просто презрительно фыркнул или ответил едкой колкостью. Но сегодня его нервы были оголёнными проводами. Усталость, страх и гнев слились в одно ядовитое варево. Он резко встал, стукнув кувшином о стол, и направился к выходу. Его путь пролегал как раз мимо гриффиндорского стола. — О, смотрите, принц удаляется, — не удержался Рон, когда Драко поравнялся с ними. — Наверное, спешит на встречу с папочкой-пожирателем. Или просто не выносит общества нормальных людей. Драко остановился как вкопанный. Он медленно повернул голову. Его лицо было мертвенно-бледным, но глаза горели холодным, безумным огнём. — Говори тише, Уизли, — его голос был тихим, но каждое слово падало, как отточенная сталь. — А то твоё примитивное рычание может привлечь внимание тех, кто не так снисходителен к говорящему мусору, как я. — Что ты сказал?! — Рон вскочил, опрокидывая стул. — Рон, не надо! — вскрикнула Гермиона, хватая его за руку. Гарри тоже встал, вставая между ними, его рука уже лежала на кармане с палочкой. — Я сказал, что твоё место — под столом, вместе с другими отбросами, которых твоя жалкая семья называет домашними питомцами, — продолжил Драко, и в его тоне была такая леденящая ненависть, что даже Гермиона вздрогнула. Он не просто оскорблял. Он изливал наружу всю свою накопленную ярость, всю горечь, всё отчаяние, направляя его на самый безопасный, самый привычный объект. — Ты думаешь, ты что-то значишь? Ты думаешь, твои шутки, твоя игра в мяч, твоя дешёвая пародия на храбрость что-то значат в реальном мире? Ты — ничто. Пыль. И когда начнётся настоящая буря, тебя сдует первым. В зале воцарилась мёртвая тишина. Даже слизеринцы за своим столом замерли. Рон побагровел, его руки сжались в кулаки. — Я тебя сейчас… — Уизли! Малфой! — громовой голос профессора МакГонагалл разрезал тишину. Она стремительно приближалась к ним, её мантия развевалась. — Немедленно прекратите! По пятьдесят баллов с каждого! И если я ещё раз услышу хоть слово — отработка с Филчем до конца семестра! Драко даже не взглянул на неё. Он смерил Рона, Гарри и, наконец, Гермиону последним ледяным взглядом. В её глазах он увидел не страх, а что-то худшее: разочарование. И что-то ещё… понимание? Как будто она видела не его оскорбления, а боль, которая за ними стояла. Это было невыносимо. Он резко развернулся и вышел из зала, оставив за собой взрывающийся от негодования Рона, хмурого Гарри и потрясённую, молчаливую Гермиону. Позже, в библиотеке, Гермиона не могла сосредоточиться. Слова Драко, его взгляд… это было не просто обычное злобное высокомерие. Это была агония. Животная, отчаянная агония загнанного в угол зверя, который кусает всех вокруг, потому что не может вырваться. — Ты думаешь о нём, — констатировал Гарри. Он сидел рядом, перелистывая учебник по зельям, но его мысли явно были далеко. — Он… он не в себе, Гарри. Ты же сам говорил, что следил за ним. Он на грани. — На грани чего? — угрюмо спросил Рон, всё ещё кипящий. — На грани того, чтобы наколдовать всем нам усы? Я говорю, он просто окончательно спятил от собственной важности. — Нет, — покачала головой Гермиона. — Это страх. Чистый, неприкрытый страх. И когда человек, особенно такой как Малфой, доходит до такого страха… он становится непредсказуемым. И очень, очень опасным. Не только для нас. Для всех. — Может, стоит… поговорить с Дамблдором? — осторожно предложил Гарри. — И сказать что? Что Малфой-младший ведёт себя как полный псих? Он просто скажет, что у него трудный возраст и проблемы в семье, что мы и так знаем, — вздохнула Гермиона. — Нет. Нам нужно понять, чего он боится. Только тогда мы сможем понять, какую опасность он представляет. В этот момент к их столу подошёл Теодор Нотт. Он сделал это настолько бесшумно, что они вздрогнули. Нотт не обращал внимания на Рона и Гарри, его пустой взгляд был устремлен на Гермиону. — Грейнджер, — сказал он тихо. — Минутку. — Что тебе, Нотт? — насторожился Гарри. — Не вам, Поттер. Ей, — Нотт не отводил взгляда. — Это касается… общей проблемы. Алхимической. Из последнего проекта. Гермиона обменялась быстрыми взглядами с Гарри и Роном, затем кивнула и отошла с Ноттом на несколько шагов в сторону, в проход между стеллажами. — Что случилось? — спросила она, опустив голос. — Он разваливается на части, — без предисловий сказал Нотт. Его лицо было невозмутимым, но в глазах читалась холодная тревога. — Вы это видите. Мы это видим. Он не спит, не ест, бродит по ночам. И сегодняшний спектакль в зале… это был крик о помощи, замаскированный под нападение. — Почему ты говоришь это мне? — Потому что ты, кажется, единственный человек, кроме нас, кто это видит. И потому что… — Нотт сделал паузу, подбирая слова, — потому что ваше вмешательство, каким бы нежелательным оно ни было, может оказаться меньшим злом, чем его полный крах. Ты умна. Ты видишь закономерности. Может, ты увидишь то, чего не видим мы. Прежде чем он наделает того, что нельзя будет исправить. Или прежде чем с ним случится то, чего ему исправить будет нельзя. С этими словами Нотт кивнул и растворился среди стеллажей так же бесшумно, как и появился. Гермиона вернулась к столу, её лицо было бледным. — Что он сказал? — немедленно спросил Рон. — Он… подтвердил мои опасения, — прошептала Гермиона. — И попросил о помощи. Тем временем Драко, сидя в полной темноте своей комнаты, смотрел на связующее зеркало, в котором обычно появлялось лицо отца. Он держал в руках небольшую, изящную шкатулку — Подарок от Тёмного Лорда. Внутри лежал волосок, добытый с огромным трудом. Последний компонент. Последний шанс. Он открыл шкатулку и посмотрел на серебристый волос. Волос Альбуса Дамблдора. Внезапно его охватила такая волна тошноты и ужаса, что он едва не уронил шкатулку. Он захлопнул её и швырнул в самый дальний угол комнаты, словно это была гремучая змея. Он не мог. Он просто не мог этого сделать. Но и не сделать — тоже не мог. Зажатый в тисках невозможного выбора, он сидел, беззвучно крича в темноту, пока первые лучи рассвета не начали пробиваться сквозь тёмную воду за окном, не принося никакого утешения, лишь освещая масштаб катастрофы, которая надвигалась на него неотвратимо, как прилив. И в этой надвигающейся тьме единственным светлым пятном, болезненным и раздражающим, оставалось воспоминание о её голосе, спрашивающем с неподдельным, глупым, человеческим участием: «Ты в порядке?» И он знал, что скоро уже ничто — ни она, ни отец, ни даже страх — не сможет его спасти.