Глава первая, в которой Жан едет на роды Ольги Воронцовой

      План дедули Жан-Клод не одобрял. Весь этот первобытный камуфляж претил логике человека эпохи Просвещения. Но тысячелетний архонт по-язычески стоял на своём: если ворога нельзя переупрямить, его нужно обвести вокруг пальца. — Да что там этих пришлых? — Жан скептически вскинул бровь. Подземный ход в двадцать первом веке казался ему верхом нелепости. Похоже, дедуля всерьёз выживал из ума. — Ну какой лаз? Было бы от кого бегать. Мало уральскому пижону? Можем добавить. Дедуль, и не такие ампутации проводили. — Ишь, развоевался, — ворчливо отозвался Кривич, методично шурша наждачкой по когтям. — А кто знает, сколько их наехало? Нет… Пущай думают, будто нас и нет вовсе. А Хранители подсобят. Это же свои ребятки, смоленские… они не выдадут.       Одно упоминание Хранителей заставило Жана внутренне вскипеть. Перед глазами встало измученное лицо Ольги, которую эти «свои ребятки» месяцами гноили в одиночке. — Оно известно, с Урала только блаженные и приехали, — не удержался от сарказма Дешам. — Чего говоришь, Жанчик? — дед сдул с остро отточенного когтя серые пылинки. — Ну, как знаешь, дедуля, — быстро пробормотал Жан, утыкаясь в медицинский журнал. — Вот то-то и оно, — отрезал старик.       В доме воцарилась тяжёлая, пахнущая грозой тишина. Аннушка с головой ушла в очередное расследование, Женёк пребывал в блаженном слабоумии. Воскресив казнённого Хранителями недотёпу, дед вернул в дом хаос. Подросток решительно не умел просчитывать последствия, и эта святая простота утомляла Жана до мигрени. А тут ещё графиня Воронцова… Ольга собиралась родить со дня на день, путая Жану все медицинские прогнозы. Настоящая женщина: очаровательна в своём упрямстве, но абсолютно непредсказуема.       В тот вечер, когда Святослав Вернидубович скомандовал выдвигаться, небо над Смоленском налилось цветом гнилой сливы. Со стороны крепостной стены поползла душная, не по сезону грозовая туча, накрывая Лопатинский сад саваном из влажной пыли.       До выхода оставались минуты, когда телефон Жана настойчиво зажужжал. На дисплее вспыхнуло лицо Ольги. — Вот не вовремя она затеяла, право слово, — недовольно буркнул дед, косясь на трубку.— Ольга, у тебя ровно пять минут, — торопливо произнёс Дешам, принимая вызов. — Началось, Жан-Клод, — донёсся из динамика растерянный, на удивление тихий голос графини.       Жан сбросил звонок. Французская галантность слетела с него в секунду — остался лишь хладнокровный военный хирург. На ходу заказывая такси, он схватил неизменный медицинский саквояж, где привычно звякнули инструменты, и швырнул в дорожную сумку первую попавшуюся смену белья. Ночь обещала быть долгой.       В стёкла с размаху ударил первый порыв ветра. Juste ciel! Жан вылетел на крыльцо и мгновенно нырнул на заднее сиденье подкатившей машины. Едва такси рвануло с места, он набрал номер деда. Ворчливые хлопоты Святослава Вернидубовича имели свою унылую резонность, но капризное сердце француза оставалось неколебимо: истинная, единственная точка бытия обреталась там, где в муках святого упрямства производила на свет дитя его невыносимая, его драгоценная Ольга.       К двухэтажному каменному особняку девятнадцатого века подъехал чёрный внедорожник. Из салона, разрезая душную смоленскую ночь, величественно рокотал Бах. Едва отзвучали последние аккорды, мужчина в легкомысленном оранжевом костюме довольно потёр ладони. Было в его моложавом лице нечто глубоко противоестественное. — Ну что, малыши, готовы нанести визит? — Борис Феликсович повернулся назад, благодушно разглядывая притихшую свиту. — Владик, все на месте?       Преждевременно убелённый сединой парень нервно сглотнул. — Доктор в больнице, на дежурстве, — соврал Владимир. Он предпочёл умолчать о том, как десять минут назад Жан-Клод, наплевав на конспирацию, прыгнул в такси и скрылся во тьме. — Доктор от нас не уйдёт, — ликующе провозгласил уральский гость. — А сейчас — в гости! Как же я соскучился по смоленскому гостеприимству.       Ночной город встретил чужаков гнетущей, нехорошей тишиной. На первом этаже, под вывесками закрытых на ночь магазинов, светилось окно просторной дедовской квартиры. Из него доносились весёлые звуки граммофона.       Пока уральцы гипнотизировали взглядом эту ловушку, внутри, за толстыми каменными стенами, Древний Кривич уже уводил остатки семьи. Они бесшумно двигались мимо просторной кухни и ванной, протискиваясь сквозь узкий, стиснутый советской перепланировкой коридор коммуналки — прямо к тайному подземному лазу. Смоленск замер, предчувствуя столкновение: одна сила намеревалась взять город нахрапом, другая — веками врастала в эти камни, чтобы сейчас просто растаять в темноте.       Взбежав по лестнице на верхний этаж, Жан толкнул незапертую дверь и нашёл Ольгу в комнате на полу. — Как давно отошли воды? — деловито спросил доктор, сбрасывая пиджак на спинку стула.       Ольга с трудом повернула к нему бледное лицо: — Я не помню.       Жан огляделся. Никаких следов этого её музыканта, Барановского. Графиня одиноко извивалась на паркете, пачкая кружева белоснежного капота. Картина нелепая, дикая. Обычно в такие минуты доктора окружала толпа встревоженных родственников, но сейчас роженица осталась один на один со своей болью. — Это важно, Оля, — пробормотал Жан.       Мысленно он уже перелистывал пожелтевшие гравюры из трактата мадам дю Кюдрэ — старая французская школа акушерства сейчас была его единственной опорой. Хладнокровно оценивая анамнез, он опустился перед Ольгой на колени. — Ты позвонила через час после первых схваток или позже? — Почти сразу.       За окном, в густом черноземе смоленской ночи, внезапно и хрипло отозвался ворон. Его карканье, сухое и отчетливое, прозвучало как издевательский комментарий к суете двух бессмертных, ставших сейчас такими уязвимыми. В самой же квартире начались необъяснимые капризы электричества: лампочка под потолком принялась нервно подмигивать, то заливая комнату мертвенным желтым светом, то погружая её в зыбкую полутьму.       Ольга протяжно, почти по-звериному зарычала, вцепившись пальцами в ворс ковра. Этот утробный звук заставил Жана вздрогнуть. — Bon, très bien… Tout roule comme sur des roulettes, — быстро заговорил Жан намеренно уходя от русской речи в спасительную гладкость родного языка. — Félicitations, madame, nous accouchons.       Ольга выдохнула, её бледные губы дрогнули, отзываясь на знакомые с девичества звуки: — Жан… Dieu merci… Только не оставляй меня. — Ни в коем случае, ma chérie.       Дешам водрузил саквояж на табурет близ рояля, тщательно, с каким-то ожесточением вымыл руки и натянул перчатки. — А куда же, позвольте полюбопытствовать, исчез счастливый виновник сего торжества? Где Серж? — Его… его забрали в полицию, — выдохнула Ольга, и в её глазах отразился очередной конвульсивный всполох света. — Жан, мне больно… Я не могу больше! — Можешь, — Жан постарался внушить ей уверенность. — Кричи, если угодно. Мои уши выдержат и не такое.       Очередная волна заставила графиню слепо уткнуться лицом в колени Жана. Он прижал Ольгу к себе, сжимая её ледяную ладонь и косясь на циферблат часов. Секундная стрелка бешено отсчитывала мгновения. Едва схватка закончилась, Дешам бережно перенес это хрупкое, отяжелевшее бремя на диван. — Потерпи, моя радость. Позволь мне устроить тебя, — пробормотал он, и его пальцы, наперекор охватившему их трепету, привычным движением приподняли белоснежный подол.       Взору Жана открылся пейзаж плоти, который он — будучи знакомым с изящной анатомией графини по прежним греховным, шелковым ночам — предпочёл бы ныне созерцать исключительно на строгих гравюрах в атласах мадам дю Кюдрэ. Ему потребовалось колоссальное, почти нечеловеческое усилие воли, дабы изгнать из груди ревнивого любовника и воскресить хладнокровного эскулапа Великой Армии. Его бедная, нестерпимо обожаемая женщина была отдана на казнь изощреннейшей из пыток, и этот начальный кошмар являлся лишь робкой увертюрой к оглушительной, раздирающей теме. Банальное таинство природы, скажет иной анатом, — но какая невыносимая геометрия, когда в тисках этого таинства бьется единственное существо, оправдывавшее твое земное присутствие! — Тшш… Сильвупле, моя девочка… — он сухо кашлянул, гоня предательскую дрожь. Незримый плод, этот маленький слепой тиран, уже раздвигал костяные створки ее девического лона.       Ольга вновь выгнулась, когда очередная электрическая судорога прошила ее несчастный живот. — Когда это закончится?! — Всего пять сантиметров, — выговорил Жан, и его собственный голос показался чужим, долетевшим из какого-то заброшенного колодца. — Дорога длинная, ангел мой. У тех, кто идет ею впервые, это отнимает половину суток, а то и более. — Нет!.. — ее крик, взвившийся к лепному потолку, кажется, сделался последней каплей для измученной, мерцающей нити накаливания.       Лампочка вспыхнула в последний раз, озарив комнату болезненным блеском, и с тихим щелчком погасла. Комната мгновенно захлебнулась абсолютной, почти осязаемой тьмой. Лишь за окном, в сизых сумерках, торжествующе и хрипло отозвался ворон, празднуя эту маленькую капитуляцию цивилизации.       Жан чертыхнулся по-французски, нашарил в кармане спички и зажег первую свечу. Огонек задрожал, вырывая из мрака бледное лицо Ольги и белизну её смятых кружев. Начиналась долгая ночь, в которой время перестало существовать.       Борис Феликсович стоял на мостовой, заложив руки за спину, и с чрезвычайным вниманием взирал на бушующий факел, в который превратилась машина, в которой попыталась скрыться семья Кривича. Всё произошло с той быстротой, какая свойственна лишь дурным снам: смоленское семейство, только что сорвавшееся с места в отчаянной попытке ускользнуть от преследователей, в мгновение ока обратилось в огненный столб. — Эта девица за рулем — она что, ослепла? — осведомился Борис, и в его голосе, обычно медоточивом, прорезалось подлинное раздражение.       Он брезгливо указал на искореженные остатки бензиновых бочек, в которые с какой-то фатальной точностью впечатался автомобиль. Оранжевый костюм Верховного вампира в багровых отсветах пожара казался выкроенным из лоскутов самого ада. — Не припомню, чтобы я имел с ней дела, — продолжал возмущаться Борис, поправляя лацкан, — но как, скажите на милость, можно было умудриться угробить всю фамилию в один присест?! Это же не вождение, это какая-то оперная постановка! — Они… они все умерли? — едва слышно выдохнул Влад. Его лицо, и без того бледное, в неверном свете пламени стало совершенно белым, как мел. — Ну разумеется, Владик, разумеется! — Борис слегка качнулся назад, спасаясь от внезапного порыва раскаленного ветра, пахнувшего горелой резиной и чем-то еще, более древним и сухим. — Вон как полыхает — любо-дорого смотреть! Сгорят дотла, до самого основания, до последней косточки.       Он помолчал, щурясь на огонь, и брезгливо добавил: — Изволь потом забрать их черепа. Они составят прелестную компанию моей коллекции. Хотя, признаться, Святослав Вернидубович производил на меня впечатление субъекта крайне здравомыслящего… Какое разочарование!       Борис Феликсович внезапно смолк. — Что-то здесь нечисто, — пробормотал он. — Чрезвычайно нечисто. Пожалуй, нам придется наведаться к этому гостеприимному упырю еще разок. Но позже, когда осядет пепел.        Несколько часов спустя       За несколько долгих часов свечи оплыли, превратившись в причудливые восковые наросты, а ночная тьма за окном начала приобретать тот пепельный оттенок, который всегда предшествует недоброму летнему рассвету.       Полотенце, которым Жан вытирал пот со лба Ольги, промокло насквозь. Жан бросил его в стиралку и взял из комода новое. Ольга металась на диване. — А вот это уже потуги, — проговорил Жан, и голос его, хриплый от усталости, прозвучал под сводами комнаты как заклинание. — Оля, молодец! Просто умница. Головка вышла. Ещё одно усилие, — подбадривал её Дешам, склоняясь над этим живым алтарем.       Когда долгожданный крик младенца нарушил предрассветную тишину, Ольга расплакалась. — Любовь моя, вот и мы. Посмотри! — Жан завернул ребенка в пелёнку и положил на грудь матери. — Привет, — вымолвила Ольга, с обожанием глядя на розовый комочек, покрытый липкой кровью.       Жан вдруг негромко, почти по-змеиному зашипел, и губы его раздвинулись в странной, болезненной улыбке. — Ого, у нашего маленького месье отменный аппетит, — прошепелявил он, наблюдая, с какой жадностью младенец присосался к материнской груди. — Смею уповать, что природа еще не вооружила его резцами…       С виноватой и слегка застенчивой миной Дешам поспешно втянул свои клыки, внезапно прорезавшиеся в этот миг триумфа жизни над смертью. — Кажется… кажется, всё-таки есть, — пискнула Ольга, дернувшись от неожиданного укола боли. — Ну всё, будет, полно! — мгновенно, с ловкостью фокусника, Жан изъял дитя из объятий графини. — Теперь мне предстоит перерезать пуповину, а тебе — совершить последний, заключительный подвиг. Должен выйти послед, Оля.       Приняв плаценту, Жан изучил её с тем внимательным прищуром, с каким антиквар изучает подлинность старинного пергамента, и довольно улыбнулся. Здоровью молодой матери в эту минуту не угрожало решительно ничего, кроме её собственного темперамента. — Мы это совершили! — провозгласил он, вытирая руки. — Последний раз мне доводилось принимать роды более века назад, и, смею заметить, прогресс ничуть не облегчил этого занятия.       Ольга сморщилась от боли в пояснице. Тело ломило так, словно ее сбил КамАЗ. И долгожданное родоразрешение не избавило ее от мучений. — Жан, я умираю? — кротко пробормотала она, взирая на багровую лужу, расплывшуюся на некогда белоснежных кружевах. В этом вопросе не было страха, лишь странное, почти торжественное ожидание. — Что?! — Дешам подпрыгнул, точно его укололи булавкой. — Помилуй, Оля! С чего ты это взяла? — Обрати меня… — в глазах женщины внезапно вспыхнул азарт. — Когда вся кровь выйдет… ты ведь сделаешь это? Сделаешь меня вампиром?       Жан, издав звук, средний между стоном и смешком, сдернул испачканные перчатки и натянул новые. Младенец же, лишившись источника жизни, разразился требовательным криком, явно проявляя характер матери. — Олечка, я только оботру его от слизи. Одну минуту, — взмолился Жан-Клод.       Осмотрев и запеленав новорожденного, доктор устало вздохнул. Под верхней губой малютки уже явственно обозначились крохотные, острые клычки. В этот миг Жан понял, что тихая старость в Смоленске отменяется. — Тебе нужно попить, — засуетился он у ложа роженицы, возвращая комнате вид жилого помещения, а не полевого лазарета. — Потеря крови колоссальная. Сейчас я сменю белье… Где у вас клеёнка? — Зачем мне это? — Ольга с изумлением отстранила грелку со льдом, которую Жан пытался водрузить на её живот. — Для нас это бесполезно. — Да, — отрезал Жан, возвращая холодный компресс на место, — но ты, душа моя, отнюдь не вампир. Ты — кормящая мама. На этом поприще мы пока и остановимся. — Тогда убирайся, Жан-Клод! — в голосе графини прорезались капризные нотки, не сулившие доктору ничего доброго. Милая прелестница, едва избавившись от своего плода, была готова наброситься на своего доброго доктора. О, женщины! Однако, вопреки ожидаемому эффекту, Жан проигнорировал сей выпад с холодным равнодушием и, засучив рукава, принялся за наведение элементарного порядка в этом хаосе. Испачканные кровью простыни, свидетели ночной драмы, отправились в чрево стиральной машины, а сам Дешам занялся младенцем.       Новорожденного василиска-дампира обмыли согласно древней, почтенной традиции — смесью воды и вина, что в полумраке кухни выглядело чистым таинством алхимии. Затем милейшему карапузу надели вполне прозаический памперс и туго запеленали беспокойные ножки.       После краткой, живительной дремы Ольга очнулась, и Жан помог ей принять душ и устроил в свежей постели. На столике, в ореоле пара, уже ждала чашка чая с ромашкой. — Скоро прибудет молоко, — наставительно произнес Жан, помешивая ложечкой в чашке. — Я научу тебя сцеживаться. Будем потчевать мсье из бутылочки.       Ольга вдруг рассмеялась — и в этом смехе не было ни тени прежней боли, лишь триумф материнства. — Это мой мальчик! — воскликнула она, сияя. — Настоящий вампир! — И всё же, умоляю, будь с ним осторожнее, — мягко успокоил её Дешам. — И что же ты предлагаешь, мой верный рыцарь? — Мы можем подождать несколько дней, — Жан присел на край постели. — Весьма вероятно, что вампирские способности начнут возвращаться к тебе сами собой, капля за каплей. Но сейчас, Оля, твое молоко для этого малютки не имеет цены. Оно — его единственная опора в этом мире.       Ольга тихонько качнула головой, соглашаясь с доводами маркиза. Видеть, с каким удовольствием малыш пьет молоко, было лучшей наградой после всех мучений. Эта связь была крепче, чем вампирская кровь, переданная обратившим своему обращённому. — Мы с Сережей так и не успели выбрать имя… — промолвила Ольга. — Он бессмертный и имя должно быть особенным. — Безусловно, ma chérie, — отозвался Дешам, бережно поправляя край пеленки. — Судя по этим очаровательным клычкам, перед нами — первородный василиск. — Василиск… — задумчиво, пробуя слово на вкус, повторила Ольга. — Васенька…       Жан едва заметно улыбнулся, и в этой улыбке промелькнула тень его собственной многовековой памяти. — Василий! Византийский Базилевс. — провозгласил он с легким поклоном. — Выходит, у нас тут подрастает маленький смоленский царёк. А ты, моя драгоценная, в таком случае — королева-мать. Со всеми вытекающими из этого титула опасностями и восторгами.