Глава вторая, в которой уральские вампиры возвращаются к дому Кривича

      Покинув Смоленск, уральские гости пошли на хитрость. В глухом, уединенном месте они наспех сменили на машинах номера, а после — повернули обратно, чтобы вновь проникнуть в опустевшее вампирское гнездо.       В ожидании Кривича Борис с наслаждением предавался своему главному пороку — созерцанию чужого искусства. Его яркий оранжевый костюм вызывающе алел в полумраке старой квартиры, точно экзотическая птица, случайно влетевшая в пыльный смоленский чердак.       Он бережно, одними кончиками пальцев, перебирал старые пластинки. Вкус Святослава Вернидубовича, вопреки ожиданиям, оказался на редкость чистым и глубоким. Наткнувшись на редкую, тяжелую шеллаковую запись, Борис Феликсович замер. Опустилась игла, послышалось густое, уютное шипение патефона, и сквозь шорох времени из динамика разлился рокочущий, бархатный бас Шаляпина, выводящий старинный унывный романс. От этой безупречной, трагической мощи у Бориса перехватило дыхание. Он зажмурился, чувствуя, как к глазам подступает сентиментальная влага, и артистично смахнул набежавшую слезу: — Ах, до чего же славно выводит, шельмец! Какая экспрессия, какой масштаб…       Под утро к дому подкатил тяжелый внедорожник. Вышедшие из него люди в строгих темных костюмах показались Борису воплощением абсолютной безвкусицы. Их казенный, чиновничий вид оскорблял его эстетическое чувство и совершенно не вязался с благородной патиной старой квартиры. — Они мне решительно не нравятся, — Борис брезгливо поморщился. — Малыши, избавьтесь от этих скучных людей.       Вампиры без труда переловили Хранителей. Борис, наблюдая за этим, даже сделал пару па, словно в легком, победном вальсе. — Вынесите их на воздух, — благодушно распорядился он, аккуратно наводя объектив своего маленького дальномерного фотоаппарата на раскиданные по полу безделушки. — А как очнутся — пусть ступают с Богом. Но себя не выдавать. Любопытные, однако, знакомства водил Святослав Вернидубович. Что ж, господа, будем ждать рыбку покрупнее.       Вчерашняя нелепая авария на дороге, смазавшая всю элегантность их появления, теперь была забыта. Жизнь снова обретала гармонию и ритм.       Под утро к дому беззвучно подкатил тяжелый внедорожник. Вышедшие из него люди в строгих темных костюмах показались Борису на редкость унылыми — их казенный дух совсем не вязался с уютным теплом старой смоленской квартиры. — Они мне не нравятся, — тихо обронил Борис. — Малыши, избавьтесь от гостей.       Вампиры затаились в комнатах и без труда переловили Хранителей. — Вынесите их на воздух, а как очнутся — пусть ступают с миром. Но себя не выдавать. Любопытные, однако, знакомства водил Святослав Вернидубович. Что ж, будем ждать рыбку покрупнее, — благодушно усмехнулся Борис, довольный легкой удачей.       Вчерашняя неурядица с аварией немного спутала его мысли, но теперь жизнь возвращалась в привычное русло. Раз в дом пришли с проверкой, значит, со дня на день пожалуют и сами хозяева.       Дед Слава вернулся ближе к полудню. Хранители, заняв пост на соседней улице, изо всех сил изображали служебное рвение.— Ну что, соколики, не видать было супостатов? — Кривич махнул рукой в сторону родного дома. — Никого не видели, Святослав Вернидубович. — А вы, часом, не прикорнули? — Обижаете. Ну разве самую малость, минут пять, не больше. Всю ночь ведь на ногах. — Угу, угу, — проворчал дед и повернулся к Аннушке. — А в городе их кибиток не приметила? — Захар передал, что машины с уральскими номерами еще на рассвете ушли по тракту, — ответила Остроумова, на секунду оторвавшись от телефона. Ночь выдалась беспокойной, и ей давно пора было бежать в отдел. — Ну и скатертью дорожка! — облегченно вздохнул старик. — Пущай катятся на свой Урал. Ни дна им, как говорится, ни покрышки…       Святослав Вернидубович поблагодарил Хранителей и отпустил их отсыпаться. Повздыхав над разбитыми стеклами, он вошел в распахнутую настежь дверь и неторопливо побрел по темноватому коридору. Вокруг разливалась нехорошая, тревожная тишина. Все в доме казалось чужим, будто после дурного обыска. На старом паркете темнели грязные следы, на полу валялись сброшенные безделушки, а скатерть была грубо содрана со стола. Шумно потянув носом воздух, Кривич уловил резкий, незнакомый запах чужаков. — Аннушка, берегись! — предостерегающе выставил руку старик. Договорить он не успел. Из темноты комнат глухо щелкнуло, и парализующий снаряд настиг Смоленского архонта прямо в плечо. Старик тяжело рухнул на пол. Из засады бесшумно выступил рыжеволосый Тагир. Аннушка глухо, по-звериному зарычала и рванулась к деду, но чья-то крепкая рука перехватила ее. Это был Влад. — Доверься мне, — едва слышно выдохнул он ей на ухо. — Ловите мальчишку! Он портит нам всю мизансцену! — исступленно вскричал Борис, балетно подавшись вперед.       Женёк круто метнулся в сторону. Обернувшись василиском, он оскалил жуткую, хтоническую пасть, которая никак не укладывалась в рамки представлений Бориса о прекрасном. Мальчишка увернулся от Эмили, единым махом выскочил в разбитое окно и сгинул в сырой темноте люка.Борис оторопело глядел ему вслед, чувствуя, как нарушился весь внутренний лад. — Что это за дурной кубизм? — пробормотал он, бледнея. — Все, малыши, финал. Пора к дому.       Память о недавней встрече на реке лишала его душевного равновесия. — А как же француз? — проворчал Тагир, стягивая обмякшего Кривича тяжелой цепью. — Я съезжу за ним. Помню, где его искать, — тут же отозвался Влад. — Чудесно, — просиял Борис Феликсович. — Тогда кончай с девкой. Что ты возишься, милый?       Влад крепче обнял Анну со спины, укрывая ее собой. — Борис, у нее редкий дар. Вроде моего. Читает мысли, едва коснется. Может, покажем ее профессору? Это же уникальный экземпляр для коллекции.       Борис с изящным прищуром оглядел разгневанную Остроумову. — Она? Читает мысли? — насмешливо фыркнула Эмили. — Ну хорошо, пусть так, — неожиданно согласился Борис, очарованный идеей спасти красивую женщину для дальнейшего изучения. — Пусть госпожа следователь едет с нами. Заодно и поведает про это Чудо-Юдо, что так неэстетично сигануло в окно. А со Святославом Вернидубовичем мы побеседуем позже. Но сперва…       Борис скользящим, почти танцевальным шагом приблизился к недвижимому старику. С ехидной улыбкой он мягко, словно пианист перед сложным аккордом, возложил ладони на виски Древнего. Кривич судорожно зажмурился, а когда вновь открыл глаза — они затянулись мертвенными, белесыми бельмами. Борис поморщился, словно от фальшивой ноты. — В багажник его, — удовлетворенно бросил он. — Самое место для дум о вечном. Композиция завершена.       Жан созерцал спящую Ольгу с той мимолетной, едва уловимой улыбкой, какую дарует лишь соучастие в чужом покое. Боже мой, как давно это было? Или не было вовсе этих безжалостных, стершихся лет? Сквозь полузашторенные окна, дрожа и плавясь, струился янтарный, полуденный свет. Младенец — этот крошечный, сморщенный комочек жизни — глухо закряхтел, и Жан бережно перенял его на руки, дабы внезапный младенческий вопль не потревожил целебного сна молодой матери.       Успокоив ребенка, Дешам удалился в прохладный плен ванной комнаты. Смена тонкого белья, ритуал бритья, чистые струи воды — и вот он вновь обрел приятное чувство собственной человечности. Именно в это мгновение в дверь — деликатно, с просительной робостью побитого пса — поскребся Барановский. — Ну здравствуй, mon cher, — произнес Жан, являя себя на пороге с безупречной миной.       Сережа в ответ лишь яростно, по-звериному зашипел. В его обнажившихся клыках застряла, казалось, вся желчь и горечь ночного фиаско. — Что с Ольгой?! — выдохнул он, дико, почти безумно озираясь вокруг.— Её что, Хранители опять увезли? Где они?! — Глаза протри, любезный, — осадил его Жан с ледяным спокойствием. — У неё выдалась тяжёлая ночь. Нужен отдых.       Сережа уставился на младенца, спящего рядом с матерью в маленькой колыбельке. — Это… это мой сын! — пролепетал он. — Прими мои искренние поздравления, — Жан церемонно пожал руку новоиспеченному отцу. — Так вот ты зачем… — бессвязно забормотал Сережа, чувствуя, как хаос последних часов обретает, наконец, твердую почву. — А меня в участке эти… менты прессовали… Едва унес ноги. Жан, спасибо тебе, черт ты французский! Спасибо!       Прежде чем маркиз успел уклониться от этого стихийного порыва, Барановский сгреб его в удушающую охапку и трижды, с размахом, запечатлел на его щеках поцелуи — согласно всей полноте широкой и неловкой русской традиции. Жан, содрогаясь, отстранился и с глубочайшим прискорбием осознал: весь утренний туалет придется совершить заново. — Помилуй, Серж, чем от тебя так разит? — Дешам страдальчески сморщил нос, пав невинной жертвой собственного изощренного, чересчур восприимчивого обоняния. — Это какой-то немыслимый букет ароматов. — Полдня по городу в «уазике» с бомжом возили, — уныло буркнул Барановский, униженно шмыгнув носом. — Сейчас… сейчас переоденусь. — И душ, заклинаю тебя всеми святыми, прими душ! — В голосе Жана послышалась искренняя, почти паническая мольба. — Но скажи мне, Серж, ты хоть понял, что именно произошло? — Я стал папашей, Жан! Па-па-шей! — восторженно завел он свою примитивную, ликующую песнь. — Ты стал главой семейства, в котором теперь уживаются вампир и человек, — с наставительной, почти отцовской строгостью произнес Дешам. — А посему — никаких больше стычек с полицией и сомнительных авантюр. Если возникнет тень проблемы, ты не бежишь в подворотню, а немедленно набираешь мой номер. Я сообщу Хранителям, и мы уладим дело без твоего… хм… кавалерийского наскока. Ты меня понял? — Нахер мне эти пидоры! — Серж грязно, по-обезьяньи выругался, и лицо его вновь исказила знакомая гримаса тупого упрямства. — Они Олю в подвале закрыли. Пошли они нахер… — Ты повторяешься, — уныло промолвил Жан. — Пидоры вонючие, — с детской обидой процедил Барановский. — Кто бы говорил об ароматах… — Жан выразительно повел бровью. — Иди прими ванну с пузырьками. У Ольги очень тонкое обоняние. А я загляну домой.       Дождавшись, пока Сережа, шумно сопя, скроется за дверью ванной комнаты, Жан бесшумно приблизился к постели. Он запечатлел невесомый, целомудренный поцелуй на челе спящей Ольги, после чего — широким, истовым жестом — перекрестил ее, младенца в колыбели, а заодно, на всякий случай, и самого себя, и поспешил покинуть этот уютный, но столь оглушительно пахнущий вертеп.             Только теперь, когда главное и самое трудное дело было позади, Жан достал смартфон — его не покидала глухая тревога о судьбе смоленской Семьи. — Григорий, как ваш план? Сработал? — негромко спросил он, набрав номер Хранителя. «Все в порядке, Жан Иванович, — отозвался в динамике Гриша. — Святослав Вернидубович уже домой вернулся. А у вас-то как?» — Тоже благополучно. Ольга Анваровна родила. «О как! — Хранитель на том конце провода шумно выдохнул, и в его голосе послышалось искреннее облегчение. — Ну, может, теперь поменьше орать будет. А то у меня уши закладывало от ее праведного гнева». — Я непременно передам ее сиятельству твои поздравления, — сухо обронил Жан и сбросил звонок.       Нет, в чем-то Барановский был кругом прав. Хранители совсем потеряли стыд и границы. Никакого уважения к женщине.             Размышляя о том, как теперь оправдаться перед Кривичем, и заранее готовясь к беззлобным дедовым подколам, Жан неторопливо побрел в сторону дома.В Смоленске стоял ясный, по-летнему жаркий полдень. Солнце щедро заливало свежий асфальт, люди спешили по своим житейским делам, а из открытых дверей маленьких кафе и ресторанчиков пахло свежей выпечкой и уютом — все они были забиты обедающими горожанами. Жизнь вокруг катилась мирно, шумно и светло. Какое же это было сильное, полузабытое счастье — чувствовать себя в самом эпицентре этого теплого людского потока, строить планы и впервые за долгие, глухие годы ожидать по-настоящему радостных перемен.       Жан дошел до центрального парка, улыбаясь своим мыслям и предвкушая будущие прогулки с младенцем под тенью старых лип. Надо будет выбрать хорошую, удобную коляску. А после — обязательно подарить маленькому Васеньке крутой велосипед, чтобы тот звонко катился по парковым дорожкам. Малыш будет расти на его глазах, и в этом угадывалось великое, тихое чудо. Да и сама Ольга теперь казалась не застывшей в мраморе Галатеей, а живой, настоящей женщиной.       Незаметно для себя Дешам очутился возле вывески бывшего магазина «Музыка и время». Сердце его екнуло: входная дверь была грубо взломана и сиротливо косилась на петлях. — Дедуль, я дома, — негромко позвал Жан, переступая порог. — Надо бы мастера вызвать, замок поменять… И стекольщика… стекольщика… Дедуль?       Он прошел вглубь комнат, но в ответ ему была лишь тишина — пыльная, нехорошая тишина опустевшей квартиры. — Дед, да куда же вы все делись-то? Аннушка! Женёк!       Жан хотел было достать смартфон и набрать кого-нибудь из домашних, но его взгляд упал на обеденный стол. Там, посреди сорванной скатерти, сиротливо лежали сотовые телефоны деда Славы и Аннушки. Их стеклянные экраны были безжалостно разбиты вдребезги и мертвенно поблескивали в лучах полуденного солнца.