Глава десятая, в которой рассказывается о том, как опасно охотиться на василиска

      На рассвете город утонул в липком тумане. Жан вернулся в управление, когда солнце еще тщетно пыталось пробить серую взвесь. У входа замерли джипы. Синие маячки тревожно пульсировали, окрашивая лица дежурных в мертвенный цвет.       В кабинете Жан сразу наткнулся на Усачева. Тот сполз по спинке кожаного кресла, расстегнув ворот рубашки. На ботинках подсыхала лесная грязь, а на рукаве темнело пятно, которое доктор Дешам узнал бы из тысячи — человеческая кровь. — Андрей Петрович? — Жан прибавил шагу, чувствуя, как в груди неприятно шевельнулось мертвое сердце. — Что случилось? Засада?       Усачев поднял голову. Глаза — красные от бессонницы, губы сжаты в бескровную линию. — Двое, Жан Иванович, — голос подполковника треснул, утратив казенную сухость. — Двое ребят. Совсем мальчишки. У старого коллектора. — Женя?.. — выдохнул Жан, холодея. — Зверь, — отрезал Усачев. В этом слове лязгнула сталь. — Час назад нашли. Истерзаны в хлам... как будто танком переехали. Спишем на псов-людоедов, так спокойнее. Но мы-то понимаем, доктор, чьи это клыки. — Я просил не лезть туда, — глухо произнес Жан. — Без дедули в этих лесах теперь может вылезти что угодно. — Не понимаю... Мы же маньяка с Томой там искали. Группа работала, и ничего. Как же раньше обходилось? — Раньше, — Дешам позволил себе ядовитую усмешку, — дедуля был на месте. Вы гуляли там с Аннушкой под боком, Андрей Петрович. А нежить чует вампира за версту и благоразумно вжимается в мох. — Я предупреждал, — прошипел Андрей Петрович. — Говорил, что ваш выводок сорвется с цепи. Завтра прольётся вампирская кровь. Можете попрощаться со своим Барановским. — За что? — Жан почувствовал, как во рту разливается горечь. Перед глазами всплыла сцена: умирающий Сергей с кинжалом Агаты в груди и Ольга, безумная от горя, цедящая кровь из разрезанной руки Жана прямо в рот парню. — Сергей здесь ни при чем. Он жертва, Андрей Петрович! Его убили и воскресили против воли! — Плевать, — Усачев посмотрел мимо Жана. — Теперь он — ваша ответственность, доктор. И ваша вина. В полдень — показательная казнь за нарушение «Договора». — Это безумие! — Жан рванулся вперед, хватая Хранителя за локоть. — Вы не можете убить его за грехи василиска! Он едва научился дышать заново, он... — Это — баланс! — рявкнул Усачев, стряхивая руку Жана. — Один василиск убивает моих людей в лесу, значит, тот, в ком течет ваша кровь, — пойдет на плаху. Чтобы остальным неповадно было.       Жан замер, чувствуя, как внутри всё сжимается от ледяного предчувствия. Усачев искал зверя в чаще, не подозревая, что истинный первородный василиск сейчас находится у него под ногами, в подвале управления.              — Я могу забрать ребенка? — спросил Жан бесцветным, почти безжизненным голосом. Ему нужно было вытащить Васю прежде, чем тот почувствует страх отца или ярость Хранителей. — Забирайте, — бросил Усачев, отворачиваясь. — Смотреть тошно. Ну, идите уже в подвал за своим «наследством», пока я не передумал...       Жан направился к лестнице. В висках стучало: «Ольга была права. Я — безумец». А наверху Усачев продолжал грезить о «балансе», не понимая, что баланс уже давно рухнул.       Подвал Хранителей встретил Жана безжалостным электрическим светом.       Жан вошёл внутрь и осторожно прижал к себе люльку. Вася лишь на мгновение открыл бездонные глаза, но, уловив знакомый запах антисептика и духов француза, затих.       Жан помнил, как всё начиналось: наркотик «Кристалл» в крови Сергея стал тем самым алхимическим элементом, позволившим зачать жизнь в мертвом чреве вампира. Беременность постепенно вытесняла из Ольги тьму, превращая её обратно в человека. Теперь она была живой женщиной, свободной от «Договора», а её муж — новообращенным смертником.       Серёжа жадно ловил каждое движение доктора. Еще недавно он играл в рок-группе, баловался дрянью ради драйва и не подозревал, что его пагубная привычка подарит ему сына и заберёт жизнь. — Как Олечка? — Более или менее... Операция прошла хорошо. Прогноз благоприятный. — Спасибо, Жан... — глухо выдавил Барановский, привалившись лбом к решетке. Его ладони, когда-то выбивавшие ритм по струнам, теперь мелко дрожали. — Присмотри за моими. Ты ведь присмотришь?       Дешам вспомнил Кривича. Дед никогда не рассказывал о своих обращенных, казненных Хранителями. Только сейчас маркиз понял, какой груз веками таскал старик.       Вот он, стоит перед тобой, и ты понимаешь, что это, возможно, ваши последние слова. — За Васю не беспокойся. Мы с ним... нашли общий язык. Вася просто не подпускает к себе и матери тех, в ком чует угрозу. — Мой пацан, — пробормотал Серёжа. — А ты... ты не хочешь перед Ольгой извиниться? Пока есть время.       Серёжа криво усмехнулся. В этой гримасе была вся его безалаберная, мучительная любовь. — Олечка... И чего я её так люблю? В голову залезла, как змея, кольцами обернулась и душит... по-доброму. И как я сразу не просек, что она вампир? Хитрая сука... — Выбирай выражения!       Жан сделал шаг ближе к решетке, и его сухощавая фигура в строгом пиджаке показалась Барановскому монументальной и грозной. — Она — мать, которая пошла на всё ради твоего сына. Пить её кровь, Сергей... это скотство. И никакая жажда его не оправдывает.       Сережа испуганно съёжился, признавая права старшего вампира, и тихо пробормотал: — Жанчик, тут это... Ко мне какая-то старуха с клюкой приходила. Так посмотрела... Похоже меня... в расход?       Жан судорожно вздохнул. — Приказ Усачёва. Они имеют на это право. Мы должны, пойми ты это, обязаны им подчиняться. У них ещё двое Хранителей погибло. — Жан, а нельзя как-то... ну, по-тихому свалить? — зашептал Сергей, вцепившись в прутья. — Помоги по-братски?       Жан молча покачал головой, не в силах произнести ни слова. На спине выступил холодный липкий пот. Весь его горький опыт говорил, что бежать от Хранителей бессмысленно. Это лишь умножит страдания. Тишина, повисшая в клетке, была тяжелее любого приговора.       Барановский беспокойно забегал глазами. — Жанчик, я же как-то Олю вытащил. А ты же вампир, выруби охранника...       Серёжа встал на колени и сложил перед собой ладони в молитвенном жесте. — После вашего побега они сделали соответствующие выводы, — процедил Дешам, — И я не буду рисковать Васей. — А как меня, того... убивать будут? — голос парня сорвался в жалкий всхлип. Он сполз на корточки в углу клетки. — Это больно, Жан?       Вопрос ударил Дешама под дых. Он-то не понаслышке знал вкус собственной обугленной кожи, помнил раскаленное масло на своей голове и рёв немецких огнеметов в смоленских лесах. На его глазах секира Хранителей срубила голову Дятлова. — Это ты у Женька спроси, — Жан присел на корточки у прутьев. — Его пока не поймали. А значит, шанс есть у всех нас. И у тебя тоже.       Сергей поднял голову, и в его глазах промелькнула тень надежды.              Дорога к дому была наполнена синим предвечерним светом и тем особенным запахом мокрой листвы, который бывает в Смоленске только после затяжных туманов. Жан шёл быстро, бережно прижимая к себе люльку и поддерживая Ольгу. Её шаги были неверными, тяжелыми, а в глазах горел нехороший, лихорадочный блеск.       Едва за ними захлопнулась тяжелая дубовая дверь квартиры, тишина дома взорвалась надрывным, болезненным криком. — Ты бросишь его! — Ольга сорвалась на крик, и голос её, еще слабый после болезни, задрожал. — Ты бросишь его там, в этом мерзком склепе, как когда-то бросил меня!       Жан замер посреди прихожей, не выпуская люльки. В его глазах отразилась глубокая, вековая усталость. — Я приходил к тебе каждый день, Ольга, — негромко, но твердо ответил он. — Твои визиты... — она издевательски усмехнулась, и на ее щеках выступил нездоровый румянец. — Если бы не Серёжа, меня бы казнили в том подвале. И ты бы стоял рядом и смотрел! — А кто в этом виноват? — Жан быстро прошел в гостиную, аккуратно переложил младенца в кроватку и обернулся. В его голосе прорезались холодные, стальные нотки. — Ты была вампиром, Ольга. Ты знала о «Договоре». Это была цена твоей ошибки. — Ты ничем не лучше деда! — Ольга сделала шаг к нему, тяжело дыша. — Такой же законник, такой же сухарь... И зачем только ты обратил Серёжу? Зачем ты впустил его в этот ад?       Жан отступил, пораженный этой несправедливостью, как ударом в лицо. — Ты заставила меня, — выдохнул он, и в его глазах мелькнул ужас воспоминания. — Разве ты забыла? Ты сама разрезала мою руку, ты силой поила его моей кровью, когда он уже уходил... Это было твое решение, Ольга! Твоя воля! — Ты должен его спасти! — она не слышала его, захлебываясь собственной яростью. — Ты обязан вытащить его оттуда, слышишь? — Оля, ты еще очень слаба... — Жан попытался коснуться ее плеча, его голос вновь стал мягким, умоляющим. — Тише, тише. Не при ребенке же...       У Ольги внезапно подкосились ноги, голова пошла кругом, и она опустилась на пол, хватая ртом воздух. Маленький Вася, почуяв неладное, зашелся в испуганном, пронзительном плаче. Этот звук, казалось, разрезал натянутое пространство комнаты. — Остановись! — взмолился Жан, чувствуя, как внутри него всё сжимается от предчувствия катастрофы. — Ты погубишь сына, истеричка! Прекрати этот скандал!       Но Ольга, ведомая каким-то темным, древним инстинктом, вскочила и бросилась на Жана. Ее ладони с хлестким звуком обрушились на его лицо — раз, другой... Жан стоял неподвижно, принимая эти удары, как должное, но Вася... Его глаза вспыхнули ярким синим светом. Невидимая волна, тяжелая и плотная, ударила Ольгу в грудь, отбросив её назад.       Движения Жана, отточенные вековой практикой, были быстрее человеческого глаза. Он поймал Ольгу в падении, прижал её обмякшее, горячее от гнева тело к себе, пытаясь удержать, успокоить, защитить от её собственной ярости. — Оля, опомнись! — выдохнул он ей в самое ухо. — Ты же убьешь себя!       Жан осторожно опустил её в кресло. Страх — настоящий, липкий страх за её хрупкую жизнь — сковал его плечи. — Зачем? — тихо, с надрывом спросил он, глядя на её бледное лицо. — Зачем ты истязала себя этой операцией? Ты измучила и себя, и меня. Мне пришлось рисковать Васенькой.       Ольга молчала. Она сидела неподвижно, лишь поправляя растрепанные волосы, и смотрела на Жана с ледяным, нескрываемым презрением. В этом взгляде читалось всё: и память о венчальных свечах, и вкус того самого кинжала, и горькая убежденность в том, что её муж — лишь осторожный трус, прячущийся за параграфами мертвого «Договора». Для неё его забота была не любовью, а цепями.       Внезапный, резкий звонок в дверь заставил их обоих вздрогнуть. На пороге стоял Костя. Лицо его было серым от усталости. — Жан Иванович, — Костя не прошел, а буквально ввалился в прихожую. — Я от мамы. Она просила передать... коротко: бегите. Бегите из Смоленска, пока не поздно. Без Кривича вам тут жизни не дадут. Андрей Петрович рвёт и мечет, он ищет повод, чтобы зачистить всё гнездо.       Костя воровато оглянулся и понизил голос до шёпота: — Я помогу Барановскому. У меня есть верные люди, вытащим его из подвала. Вам нужно исчезнуть. Прямо сейчас.       Жан замер, оглядывая свой кабинет — полки с редкими книгами, старинные атласы, коллекцию скальпелей. Весь этот мир, созидаемый столетиями, казался ему незыблемым утесом. Да и как можно покинуть свой пост, не дождавшись возвращения Кривича? — Уехать? — Жан горько усмехнулся. — Костя, я не могу просто так оставить этот дом. Здесь каждый камень помнит дедулю. Здесь... — Я согласна, — перебила его Ольга.             Голос её прозвучал чисто и твердо, как удар колокола. Она поднялась, опираясь на спинку кресла, и её глаза были полны решимости. — Мы уезжаем. Если ты, Жан, хочешь дождаться своего палача в этом уютном музее — оставайся. А я заберу сына и Серёжу.       Жан посмотрел на неё, потом на Костю, и понял, что время акварельных сумерек кончилось. Наступала ночь, в которой выживали только те, кто умел вовремя уйти в тень.