Глава девятая, в которой Ольга срочно отправляется в больницу

      Войдя в квартиру, доктор Дешам тут же направился к рукомойнику, тщательно смывая вместе с уличной пылью следы посещения зловещего логова Бредихиных. Ольге не нужны были уличные микробы.       В ушах Жана всё еще звенел сухой, торжествующий голос Усачева, отказавшего ему в свидании с Сергеем. «Порядок есть порядок, мсье Дешам», — эта фраза жгла Жана сильнее любого яда. Он привез кровь, он хотел заглянуть в глаза отцу Васи, но его выставили вон, как нашкодившего студента.       В спальне царил полумрак, густо замешанный на запахе пота и горьких трав. Жан подошел к постели и замер. Ольге стало хуже.       Ее дыхание было прерывистым, свистящим, а румянец на щеках превратился в багровые пятна, отчетливо проступающие на фоне серой, почти пергаментной кожи. Но страшнее всего было не это. Жан опустил взгляд на прикроватную тумбочку: стакан с водой стоял нетронутым, а белая таблетка лежала на полу, раздавленная каблуком её домашней туфли. — Оля... — выдохнул он, опускаясь на колени рядом с кроватью. — Что же ты делаешь?       Это был чистой воды бунт обреченной, которая сознательно разрушала себя, чтобы наказать того, кто пытается её спасти. Жан видел её изощренную психологическую диверсию. Она отказывалась от лечения не потому, что оно не помогало, а потому, что оно было «человеческим». Она вымогала у него обращение, выставляя свое страдающее тело как неопровержимый аргумент. — Ты ведь понимаешь, Жан-Клод... — вымолвила она, не открывая глаз. — Твои пилюли... это для тех, кто хочет жить долго и скучно. А я... я хочу быть собой. Или не быть вовсе.       Жан схватил ее за руку. Пульс нитью уходил под пальцы, едва различимый, капризный. В этом жесте Ольги было столько высокомерного презрения к его науке, что Жану захотелось закричать. Она играла на его нервах, зная, что он не вынесет её боли. Она превращала свою спальню в плаху, а его — в палача, который медлит с ударом.       Жан закусил губу. Ольге снова удалось загнать его в угол. Могущество хирурга и все его научные знания ничего не значили сейчас и не могли спасти хрупкую человеческую жизнь. — Это не честно, Ольга! Ты думаешь, это красиво? Ты думаешь, твое саморазрушение — это подвиг? Это каприз! Ты ведёшь себя как девочка, которой не купили куклу, только твоя кукла — это вечная тьма, которой я пытаюсь тебя лишить.       Прошло несколько мучительных часов, за которые комната окончательно превратилась в лазарет, где время не течет, а сочится по капле, как тяжелая сукровица. Жан не отходил от постели, меняя компрессы и вглядываясь в монитор переносного пульсоксиметра, чьи цифры безжалостно ползли вниз. Ольге становилось только хуже: лихорадка, которую он так самонадеянно пытался обуздать современными антибиотиками, переросла в ядовитый огонь, пожирающий её изнутри.       Её сознание то всплывало на поверхность, обжигая Жана коротким, узнающим взглядом, то снова погружалось в мутный бред. Она больше не спорила. Она просто угасала, выставляя свою немощь как последний, неоспоримый довод в их вековом споре.       Жан видел, как заостряются черты её лица, как синева ложится на веки, и его врачебная броня, выкованная столетиями практики, начала давать глубокие, непоправимые трещины.       В этой тишине, нарушаемой лишь хриплым дыханием графини и тихим шорохом пеленок в колыбели, Жан-Клод Дешам — вампир, хирург, и венчаный муж — медленно признавал свое поражение. Он понимал, что его вера в «человеческое» спасение была лишь формой гордыни. Ольга не просто болела; она уходила туда, где его скальпели и таблетки были бессильны. Чтобы удержать её здесь, ему придется предать самого себя, свои клятвы и ту призрачную надежду на нормальную жизнь, которой он бредил.       Ему придется уступить. Не смерти, нет — он уступит её воле, её жажде вечного холода, потому что смотреть на её медленное гниение стало для него пыткой, превышающей любые круги ада.        Звонок мобильного разрезал тишину дома на Смоленской улице, как скальпель — запущенный нарыв. Жан снял трубку, не отрывая взгляда от Ольги. В воздухе спальни уже отчетливо стоял тяжелый, сладковатый запах, который опытный хирург Дешам не спутал бы ни с чем на свете — запах некроза и гноя. Рана на груди Ольги, оставленная острыми клыками Васеньки, воспалилась, превращаясь в смертельную ловушку. — Мы выследили Женька, — голос Усачева в трубке был сухим и деловитым, лишенным тени сомнения. — Машина уже у вашего подъезда. Выходим через пять минут.       Жан посмотрел на свои руки. Пальцы старого врача не дрожали, но внутри всё заледенело от страшного осознания. Он понимал: Женёк разорвет Хранителей в клочья, и одних разрекламированных шокеров будет мало. Но здесь, на измятых простынях, буквально на глазах уходила та, которую он любил два столетия. — Андрей Петрович, отложите операцию по захвату, — Жан старался говорить ровно, хотя в горле пересохло от ярости. — Я не могу вас сопровождать. Мне необходимо немедленно ехать в больницу... речь об Ольге Анваровне. Я не оставлю её в таком состоянии!       В ответ раздались лишь короткие, равнодушные гудки. Усачев, подстегнутый новой силой панацеи, больше не умел ждать и сопереживать. Для него «объект» был важнее жизни столетней старухи-графини.       Жан с грохотом отбросил телефон на старый паркет. В этот миг ему было плевать на засаду в лесу, плевать на Женька и даже на судьбу всех Хранителей Смоленска. Перед ним был «случай», требующий немедленного, кровавого вмешательства. Обычный мастит, на который Ольга так надеялась как на пропуск в вечность через обращение, обманул её — он превратился в гнойный абсцесс, пожирающий её слабое человеческое тело.       Жан вернулся в спальню, и тяжелое серебро подноса в его руках вздрогнуло. Хрусталь бокала отозвался тонким, поминальным звоном. Он подошёл к кровати, где Ольга лежала, почти сливаясь белизной кожи с простынями, и протянул ей вино. Темный лафит в полумраке казался густым и зловещим, как венозная кровь. — Милая моя, ты добилась своего, — с гримасой отвращения произнес Жан.       Всё, абсолютно всё было напрасно. И надежды и клятвы у алтаря. И вся эта бессмысленная глупая любовь. Дедуля знающе усмехался, когда Жан сообщил ему о венчании с молодой вдовой. Дешаму казалось, что впереди ждёт целая жизнь бесконечного счастья. Но это была всего лишь агония, неизбежно приводящая к смерти.       Ольга с трудом сфокусировала мутный, подернутый лихорадочной дымкой взгляд на бокале. — Что это, Жан-Клод? — прошелестела она. — В бокале яд. Я обращу тебя в вампира, как ты и требовала. Это единственный способ спасти тебя, и ты снова сама это выбрала, — доктор присел на край постели, и его лицо превратилось в застывшую маску хирурга-циника. — И что... что изменилось? Почему сейчас? — Ольга попыталась приподняться, но бессильно откинулась назад. — Хранители выследили Женька, и я обязан быть там, чтобы он не стал убийцей. А ты... ты с Васей вернешься под их опеку. Ваша семья воссоединится. Представляю, как будет рад Серж, увидев вас в соседней клетке.       Ольга вздрогнула, и в её глазах промелькнул подлинный, человеческий ужас. — Меня в клетку? Но за что, Жан?! Я мать, я больна! — За убитого в феврале Хранителя, Оля! — Жан почти выплюнул эти слова. — И молись, чтобы Андрей Петрович не раскопал дело той горничной. Ты думала, что откупилась от того Бредихина, но это не значит, что он не оставил потомкам «подарок» в архивах. Усачёв сейчас азартен, как юнец, он перерывает каждую бумажку. — Все их бумаги сгорели в семнадцатом году... — пробормотала Ольга, хватаясь за последнюю соломинку. — Хорошо, если так. Но наш дедуля всегда умудрялся спасать самое опасное, — Жан поднес бокал к её губам. — Пей. У нас нет времени на исторические справки. — Жан, я не хочу в подвал! — вскрикнула она, отстраняясь. — Обрати меня и помоги уехать! Мы скроемся, мы исчезнем из Смоленска! — Да я только этим и занимаюсь, — Жан горько усмехнулся. — Я иду спасать Женька. И ваши с Барановским головы. Если Усачёв узнает, на что способен Вася в свои несколько дней от роду... Оля, ты не понимаешь? Твой сын — Первородный вампир. Пей вино и быстрее собирай вещи. Надеюсь, мне разрешат ежедневные посещения как лечащему врачу. Всё-таки Вася младенец, ему нужны гуманные условия... хотя бы за решеткой.       Ольга медленно, с тем самым дворянским упрямством, от которого у Жана сводило зубы последние сто лет, покачала головой. Она смотрела на бокал с цианидом так же дерзко, как до этого отвергала лучшие антибиотики. — Я не буду, — отрезала она, и в её голосе, несмотря на одышку, прорезалась сталь. — Тогда ты умрешь, Оля. — Жан поставил бокал на столик с сухим стуком. — Неужели никакого средства? Ты же врач, Жан-Клод... Ты же всегда находил выход, — в её глазах на мгновение промелькнула мольба, смешанная с вызовом.       Жан прикрыл глаза, лихорадочно соображая. В нём боролись холодный хирург и любящий мужчина. — Я могу вколоть тебе панацею. Но это полумера. Гной всё равно придется чистить, абсцесс сам не рассосется. А это — дикая боль. Общий наркоз в твоем состоянии — лотерея, я не уверен, что твое сердце, измученное лихорадкой, его выдержит. Это огромный риск, Оля. Огромный. — Если это спасет Васю от клетки... — прошептала она, глядя на колыбель. — Да, это спасет его. Пока ты человек, Хранители не имеют права забрать младенца. Но мне придется резать на живую, понимаешь ты? Ты с ума сошла? — Я же смогла пережить роды... — Ольга горько усмехнулась, закусив губу. — Жан, едем в больницу. Прямо сейчас.       Жан обернулся к колыбели. Младенец Вася, словно камертон, улавливал каждое колебание материнской боли. Воздух в комнате загустел, а свет в прихожей начал угрожающе мерцать, отзываясь на невидимые разряды детского гнева. — Спокойно, герой, — Жан решительно подхватил люльку. — Едем к папе.       Подвал Хранителей встретил Жана знакомым до тошноты запахом сырости, казенного железа и перекусов охранников. Вампир прошел мимо заспанного дежурного. — Я на минуту, только оставлю вам ещё одного подопечного.       Хранитель безразлично махнул рукой. Он знал, что все, включая Усачёва, уехали в лес охотиться на василиска, и спокойно коротал свою вахту. — Жан?! Ты чё тут... Что с Олей?! — Сергей вскочил с узкой железной койки, оглушительно лязгнув цепями. Его глаза округлились при виде свертка в руках доктора. — Молчи, Серж, — Жан рывком поставил люльку на грязный бетонный пол прямо у решетки. — У Ольги заражение, сепсис на пороге. Я везу её к себе в больницу. Вася побудет с тобой. Это единственный способ заставить его затихнуть. Веди себя тихо, чтобы решетки не искрили. Никто не должен догадаться о силе твоего сына. Если хоть волосок с него упадет — я сам тебя казню, не дожидаясь приговора Усачёва. Понял меня?       Барановский тупо смотрел на сына сквозь прутья. В его выдуманном мире супергероев из комиксов такого сценария не существовало: тюрьма, кандалы и новорожденный младенец на бетонном полу подземелья. — Понял... — пролепетал он, медленно протягивая дрожащие руки через решетку к сыну. — Я сберегу, Жан.       Жан в последний раз взглянул на Васю. Тот внезапно затих, почувствовав рядом мощную, родную энергию отца.       Лампочка над камерой Сергея, до этого истерично мигавшая, вдруг разгорелась ровным, почти торжественным светом. Поле стабилизировалось. — Я вернусь за ним сразу после операции, — бросил Жан через плечо и почти бегом направился к выходу, где в машине на заднем сиденье, задыхаясь от жара, стонала Ольга.       Операционная встретила их мертвенным блеском ламп и едким, до боли знакомым запахом дезинфекции. Жан действовал быстро, с той ледяной методичностью, которой научился ещё в палатках Севастополя, где крики раненых заглушали канонаду, а время измерялось не минутами, а количеством ампутированных конечностей.       Ольга лежала на столе, и её бледная, почти прозрачная кожа сливалась с белой простыней в единый саван. Жан уже ввел ей наркоз по вене — гремучую смесь морфия и спирта, свой собственный, проверенный веками рецепт. Он знал: для обычного человека это доза на грани вечного забытья, но воспаленное тело графини, даже лишенное вампирской силы, сжигало лекарство с бешеной скоростью, быстрее, чем он успевал накладывать зажим. — Держись, Оленька. Сейчас будет больно, — голос Жана был сухим и коротким, как щелчок хирургического инструмента. В этот момент в нём не осталось места для мужа — только для хирурга, знающего, что жалость — плохой ассистент.       Жан взял скальпель. Сталь хищно блеснула под безжалостным светом ламп, и одним точным, глубоким движением он вскрыл очаг воспаления. Ольга не вскрикнула. Она лишь судорожно выдохнула, и её тонкие пальцы так сильно вцепились в края операционного стола, что костяшки побелели, а металл жалобно звякнул. Железная воля графини Воронцовой не подвела её и теперь, в этом хрупком, немощном человеческом теле. — Вижу... — пробормотал Жан, работая кюреткой с пугающей скоростью. — Очищаю. Потерпи еще немного, ma chérie.       Он вычищал рану от гноя, методично промывая её раствором, и каждый его жест был полон скрытого, подавленного страдания. Для хирурга старой закалки это была рутинная процедура, механическая работа по удалению некроза, но для доктора Дешама каждый прерывистый вздох Ольги отзывался острой, режущей болью в его собственном мертвом сердце. Он видел, как конвульсивно сокращаются мышцы на её животе, как бешено бьется жилка на шее, считая последние секунды её выносливости.       В этот момент Жан понял: он не просто режет плоть. Он вырывает её у той самой смерти, которой она так заносчиво жаждала, чтобы стать монстром. Он возвращал её в мир боли, потому что только боль сейчас была доказательством её жизни.       В Смоленском лесу воцарилась та мертвая, противоестественная тишина, от которой у старых егерей невольно рука тянется к кресту. Зверьё, ведомое древним инстинктом, затаилось по норам, почуяв хозяина Гнёздовских курганов — василиска. Хранители, растянувшись цепью, пробирались к логову, которое облюбовал себе Женёк. Тяжелое снаряжение цеплялось за ветки, и в густом, влажном воздухе летели негромкие, злые переговоры. — Слышь, Санёк, василиск этот достал уже, — проворчал один из бойцов, вытирая пот из-под защитной маски. — Мы же ему в феврале голову честно оттяпали. Думали, всё, финита. Ан нет, опять по лесу корячимся. Надоело... — Андрей Петрович сказал: наше дело маленькое, — отозвался Санёк, поправляя на плече тяжелый транквилизатор. — Усыпить и в подвал. Сдадим дежурному по описи, как вещдок. Главное — чтобы ни один клык не отвалился, — он коротко, нервно засмеялся. — Дурак ты, Игорь, — подал голос третий, плотный мужчина с грубыми чертами лица. — Вот сейчас по жаре этой носимся, ноги сбиваем, а потом нас же охранять это чудо в подвал засунут. Не, я его лучше завалю на месте. Пусть штрафуют, выговор лепят — плевать. Эти вампиры, как кролики, размножаются, житья от них нет. — Ты чё? — Игорь обернулся, звякнув карабином. — Он же пацан совсем. Типа мутант, как Человек-паук, только смоленского разлива. Сказали в подвал — значит, пакуем живым. — Вот ты как хочешь, я тебе не мешаю в супергероев играть, — огрызнулся Саня. — А я домой хочу, к жене. С февраля пашем в две смены без продыху. Надоело...       Впереди резко, с сухим треском зашевелились кусты. Нервы у Сани сдали первыми: раздался оглушительный выстрел, вспоровший лесную тишину. В ответ из чащи грянул утробный, животный рык, от которого заложило уши. — Спугнули! — ахнул Игорь, вскидывая оружие. — Ай, красавчик... Беги сюда, тварь! — Стреляй, Саня, стреляй!       Но из папоротника на Хранителей выпрыгнул вовсе не щуплый Женёк. Это был огромный, вдвое больше обычных размеров, волк — серая гора мышц и ярости. В несколько кровавых мгновений всё было кончено. Тишину леса сменило чавканье и хруст костей. Казалось, сама чаща ожила и начала рвать людей.       Операция была завершена. Жан осторожно закрепил последнюю полоску пластыря, чувствуя, как напряжение, державшее его последние часы, медленно отпускает, сменяясь гудящей пустотой в висках. Запах антисептиков и крови заполнил тесную операционную, делая воздух тяжелым, почти осязаемым.       Ольга лежала неподвижно, её дыхание выровнялось, но наркоз всё еще держал её в полузабытьи. Внезапно её пальцы, до этого бессильно лежавшие на простыне, слабо шевельнулись и коснулись руки Жана. — Je t’aime, Jean… — выдохнула она.       Голос был едва слышным, надтреснутым, лишенным привычной высокомерной силы, но в этой тишине он прозвучал громче, чем набат.       Жан замер. Игла, которую он держал в руках, со звоном упала в эмалированный лоток. Он молчал, пораженный этим признанием, которое за два столетия их странного, мучительного романа звучало слишком редко, чтобы к нему можно было привыкнуть. Он видел её разной: яростной, манипулирующей, соблазняющей, но такой — беззащитной и искренней — почти никогда. — Ma chérie... — прошептал он, наконец обретая голос. — Moi aussi, je t’aime. Клянусь тебе всеми жизнями, что я прожил.       Он опустился на колено у операционного стола, бережно взял её ладони в свои и припал к ним долгим, трепетным поцелуем. Его губы обжигала её лихорадочная кожа, и в этом жесте было больше молитвы, чем страсти.       Ольга медленно открыла глаза. Туман морфия еще не рассеялся, но взгляд её был направлен на повязку, закрывающую свежий надрез. — Посмотри, Жан… — она слабо указала на свою грудь. — Теперь там шрам. Еще одно клеймо моей немощи. Еще одна черта, которую время прочертило на мне. — Всё заживет, Оленька, — поспешно, с жаром заговорил Жан, поглаживая её по руке. — Я хирург, я всё сделаю идеально. Твоя кожа будет такой же гладкой, как прежде. Ты даже не вспомнишь об этом дне, я обещаю тебе. Шрам исчезнет.       Ольга грустно, почти призрачно улыбнулась. Она перевела взгляд с повязки на лицо Жана, и в глубине её зрачков отразилась мудрость женщины, которая познала боль, недоступную вечно молодым химерам. — Этот шрам — не на коже. Он в памяти о том, как больно быть живой, — тихо произнесла она, и в её словах не было горечи, только холодная ясность.       Жан осторожно поправил одеяло, стараясь не смотреть Ольге в глаза, но она сама перехватила его руку. Её пальцы судорожно вцепились в простыню. — А где Вася? — спросила она, и в её голосе впервые за разговор прорезался истинный, животный страх. — Он с отцом, — признался Жан, отводя взгляд. — Что?! — Ольга попыталась приподняться, но боль в ране заставила её со стоном упасть обратно. — Ты отнес моего сына в подвал?! К Хранителям? В ту самую клетку, где я... — Там он в безопасности, Ольга! — Жан перехватил её плечи, удерживая на месте. — Усачев ищет монстра в лесах, он не тронет младенца в камере у Сергея. Для него это просто ребенок. Пока просто ребенок... А Сергей... он его отец. Он защитит его так, как умеет. — Ты безумец, Жан-Клод, — прошептала Ольга, и слезы снова заблестели на её ресницах. — Если с головы Васеньки упадет хоть волос... я сама вырву твое мертвое сердце.       Когда подоспел Усачев с подкреплением, в свете мощных прожекторов открылась страшная картина.       Двое сотрудников лежали в луже крови. Их тела были истерзаны, одежда превращена в лохмотья. Горла были перекушены мощными челюстями, а грудные клетки — раздавлены так, словно по ним прошелся многотонный каток. — Медведь? — заикаясь, спросил молодой стажер, будущий Хранитель, глядя на вывернутую под неестественным углом руку мужчины. — В этих лесах нет медведей, — Усачев опустился на колено рядом с телом Хранителя. Он видел рваные края ран и следы когтей на коре деревьев. — И волки не ломают позвоночники в трех местах одновременно.       Он поднял с земли раздавленный тактический фонарь. На пластике остались глубокие вмятины, похожие на отпечатки пальцев, но огромного размера. Усачев понимал: официально это спишут на стаю бродячих псов-людоедов или аномально крупного хищника. Так проще. Так не нужно объяснять городу, почему закон Кривича перестал работать.       Но в глубине души Андрей Петрович знал: это был не зверь. Это было то, от чего Жан Иванович пытался их предостеречь. И за этот кровавый «маскарад» в лесу кто-то должен был заплатить головой.