Глава двенадцатая, в которой Женёк воссоединяется с семьёй

      В лесу стало тихо, а затем издалека, со стороны старых болот, донесся протяжный, леденящий кровь вой. Жан замер, прислушиваясь. Звук повторился, нарастая и дробясь на десятки голосов. — Оборотни, — растерянно выдохнул он. — С хвостатыми ещё при Брежневе покончили. Дед лично вычистил область. Они не смели даже смотреть в сторону Смоленска. — Погодь, какие оборотни? — Серёжа испуганно прижал к себе Васю. — Откуда они здесь взялись, Жан? Кривич же втирал, что их под корень вынесли! — Плохо ты слушал деда, Серж, — Жан начал быстро расстегивать пуговицы. — Эти твари расплодились в сорок втором, под крылом у СС. Мы с дедулей в войну тут все овраги их шерстью забили. А теперь почуяли, что Хозяина нет, а границы в огне… Решили, что пришло время реванша.       Жан чувствовал, как внутри всё сжимается от глухого, тошнотворного протеста. Ему снова придется сражаться. Снова убивать, ломать хребты, рвать плоть — делать всё то, что он ненавидел всем своим существом. Он был врачом, создателем лекарств, хирургом, чьи руки привыкли спасать, а не разрушать. Вот Аннушка с дедом — те были идеальными воинами, рожденными для стали и ярости. Жан же всегда мечтал лишь об одном: сидеть в тихом кабинете или стоять у операционного стола, отвоевывая жизни у смерти.       Он не боялся, нет. Но его мутило от одних только воспоминаний о войнах. Перед глазами, забивая реальность, вдруг всплыл кошмарный флешбэк: грязная яма за медицинской палаткой, доверху забитая ампутированными конечностями. Жан уже и не помнил точно, где это было — в памяти всё смешалось в одну кровавую мясорубку. Бородино, Севастополь, галицийские поля Первой мировой, партизанские овраги сорок второго... Всюду за ним следовал этот запах сырого мяса и бессилия.       Пока вой приближался, у Жана было время. Он привычно свернул одежду в тугой ком, упаковал её в кожаную сумку и затянул ремень на шее.       Лес наполнился влажным хрустом. Тело Жана послушно отозвалось на зов крови Кривичей. На поляне возник массивный крылатый змей в чешуе цвета вороненой стали. Жан-василиск тяжело опустился на когтистые лапы, длинный хвост, уже начавший обрастать шипами, с силой ударил по камням. — Ну ничего, — пророкотал он сквозь частокол зубов в стальном клюве, стараясь заглушить звон в ушах от старых воспоминаний. — Я напомню этим недобиткам, что это земля Кривича. — Вася никого не подпустит, — Ольга выдавила улыбку, прижимая к себе сверток. — Ты же спасёшь мамочку?       Младенец с виду был беспомощным розовым комочком, пахнущим молоком, но когда из кустов выметнулась первая серая тень, глаза новорожденного вспыхнули яростным синим светом. Мощный силовой импульс с хрустом впечатал волка в ствол дуба. — Мой пацан! — выдохнул Барановский, глядя на улетающую тушу. — Видала, Оль? Весь в отца! Защищай мамку, сынок!             Малыш забавно сморщил нос, учуяв вонь врага, и вдруг… засмеялся. Это был чистый, заливистый детский смех, от которого у Жана мороз пробежал по коже.       Для Васи это не было битвой. Он играл. Его крохотные кулачки сжались, и по воздуху вокруг Ольги снова пронеслась тяжелая рябь. Очередного волка, посмевшего прыгнуть слишком близко, буквально размазало невидимым молотом об дерево. Вася радостно дрыгнул ножками и снова зашелся в восторженном смехе, провожая взглядом летящую тушу. Как только силовой импульс отработал, синева в глазах младенца погасла, оставив лишь безмятежный взгляд довольного ребенка. — Оля, он что… он смеется? — Серж ошарашенно уставился на сына. В этом смехе звучал азарт древнего охотника, которому наконец-то дали игрушку покрупнее погремушки. — Он охотится, — проскрежетал Жан. Над его плечами разворачивались, со свистом рассекая воздух, массивные крылья цвета вороненой стали. — Серж, уводи их! Помни, Ольга сейчас человек. Пока я здесь не закончу, Вася — её единственный щит. Живо в овраги!       Василиск ударил шипастым хвостом по камням. Без деда Жан-Клод остался последним рубежом обороны.       Первый оборотень прыгнул, целясь в сочленение крыла, но Жан встретил его встречным выпадом. Стальные когти — длинные и тонкие, как скальпели, — с сухим свистом рассекли воздух, оставляя на загривке зверя рваные борозды. Удар лапы, весом в четверть тонны, отбросил оборотня в заросли лещины, ломая подлесок.       Жан вошел в боевой транс. Его движения приобрели жуткую, расчетливую грацию хирурга, проводящего серию молниеносных ампутаций: каждый выпад когтей не просто ранил, а перерезал сухожилия и вскрывал артерии. Вожак стаи — огромный самец с седой холкой — попытался зайти с тыла, но шипастый хвост василиска хлестнул наотмашь, с костяным хрустом впечатывая его в ствол сосны.       Над лесом пронесся клич Жана — не звериный рык, а леденящий, пронзительный петушиный клёкот, от которого у живых существ сводило челюсти. Стая замерла. Они узнали этот звук. Перед ними был высший хищник, помнящий запах пороха сорок второго и вкус немецкой крови. — Кто еще? — проскрежетал Жан сквозь сталь клюва.       Желтые искры глаз в темноте начали гаснуть одна за другой — стая пятилась, теряя кураж. Осознав, что лобовая атака захлебнулась, волки начали обходить поляну по широкой дуге, стремясь перехватить след Ольги. Жан тяжело, с натужным треском ветвей, оттолкнулся от земли. Мощный взмах крыльев пригнул траву к самой почве, и массивный змей взмыл над верхушками деревьев.       В воздухе он на мгновение замер, поймав восходящий поток. Из приоткрытого клюва выскользнул длинный змеиный язык, раздвоенный на конце. Он мелко затрепетал, пробуя ночной воздух на вкус. Жан издал ультразвуковой импульс, эхом отразившийся от крон.       Язык мгновенно вычленил в хаосе лесных запахов аромат молока и тревожный, мучительно знакомый запах крови Ольги. Теперь Жан «видел» их след ярким тепловым контуром сквозь плотный купол ельника. Сложив крылья, он камнем рухнул вниз, в темноту оврага, где ещё бились сердца его близких.             Лес мгновенно наполнился вонью псины, мокрой шерсти и горелого мяса — запахом крови оборотней. Волки кинулись на него скопом. Жан почувствовал, как чьи-то клыки с хрустом вспороли его хвост. Не замечая боли, он рвался вперед, туда, где на дне оврага, сжавшись в комочек, лежала Ольга.       Оборотни бесновались вокруг неё, но не могли прорвать невидимый барьер, созданный маленьким василиском. Барановский, измазанный в земле и чужой крови, отчаянно отбивался от огромного волка. Жан пришел на помощь: резким, коротким движением он ткнул клювом зверя, буквально разрывая того пополам. Стая, почуяв неминуемую гибель, начала медленно отступать в темноту.       Жан замер, тяжело дыша. В ночном воздухе теперь отчетливо стоял запах его собственной вампирской крови — густой и тяжелой. За ним тянулся багровый след, но разорванная клыками плоть уже стягивалась, зарастая прямо на глазах.       Он бросился к Ольге, но затормозил в паре метров: защитное поле Васи, настроенное на угрозу, не пускало даже его. Сережа напрасно пытался подойти ближе, размахивая руками. — Жан! Оля... её задели! — закричал Барановский, и в его голосе слышались слезы. — Пока малый их спереди держал, один сбоку зашел. Лапой махнул... я не успел, Жан! Не досмотрел!       Жан заметил рваную рану на боку Ольги. Так вот откуда этот сладкий, приторный аромат её крови, сводящий его с ума!       Внутри француза полыхнула ярость, направленная на самого себя. Он злился на Сережу, но понимал: тот сделал всё, что мог. Виноват был он, Жан.       «Не надо было тащить их в этот лес, — пульсировала в висках горькая мысль. — Надо было договориться с Хранителями. Дед всегда так делал... Он умел балансировать, умел защищать своих. А я? Я всего лишь хирург, который не сумел спасти самого близкого пациента».       Жан вспомнил тот страшный день, когда дед запретил им мстить за казнь Женька. Как они с Аннушкой кипели от ярости, готовые вскрыть глотки всем Хранителям разом, а Кривич стоял непоколебимой стеной. Тогда Жан втайне презирал деда за это смирение, за нежелание ударить в ответ. Но сейчас, глядя на истекающую кровью Ольгу, он осознал ледяную мудрость старика. Дед не «терпел» — он хранил семью. Он не подставил их под ответный удар, не развязал войну, которую они бы не пережили. Он купил их жизни ценой своего траура.       Жан чувствовал себя ничтожным по сравнению с этим вековым терпением Кривича. Дед бы не допустил этой крови. Дед бы почувствовал засаду за версту. — Оля... — прошипел он, — Вася, пусти... это я...       Жан медленно вернул себе человеческий облик. Мышцы еще подрагивали после трансформации, но голос маркиза оставался пугающе ровным. — Не пугай его, Серж. Сбавь тон, — пробормотал Жан, доставая одежду и начиная одеваться. — Жан... Ольге совсем плохо! — Барановский сорвался на хрип. — Я вижу. Но пока Вася не успокоится, мы не сможем к ней подойти, — хрипло произнес Жан, сжимая в руках ампулу с бесполезной панацеей.       Серёжа встал плечом к плечу с Жаном. Ольга, бледная, как восковая свеча, пыталась прижать к себе ребенка, но тот вырывался. Вася чувствовал сладкий запах её крови, и этот запах сводил его первородные инстинкты с ума. — Вася, пусти... — взмолился Барановский, протягивая руки к невидимой стене. — Ну я же батя твой, пусти папу! — У неё опасная рана, — почти беззвучно произнес Жан. — Я чувствую, как уходит её жизнь. И Вася... он чувствует это острее нас. Он запер её внутри. — Блядь! Она что, умирает?! — заорал Серёжа, хватая Жана за грудки. — И ты так спокойно об этом вещаешь?!       Жан придавил его тяжелым взглядом. Из-за крика Сергея глаза младенца вспыхнули еще ярче, а защитное поле отозвалось гулким вибрирующим звоном. — Я видел смерть тысячи раз, — отрезал Жан, и в его голосе прорезалась вековая усталость.       Жан замолчал, чувствуя, как внутри всё вымерзает. Он понял страшную вещь: Вася уберет барьер только тогда, когда Ольга умрет. Для младенца-василиска живая мать — это объект защиты, а мертвая — точка, где угроза перестает существовать. — И мы будем ждать, — прошептал Жан, и эта фраза прозвучала как смертный приговор самому себе. — Мы так и будем стоять и втыкать? Смотреть, как она умирает... — прошептал Барановский, разжимая руки и оседая на землю. Его голос дрожал, срываясь на детский, беспомощный всхлип.       Жан-Клод не ответил. Он закусил губу до крови, чувствуя на языке знакомый металлический вкус, и уставился в одну точку. Слова Сергея отозвались болью.       «Тогда ты будешь смотреть, как я умираю...»       Перед его глазами снова, с беспощадной четкостью, воскресало кошмарное видение: ванная, полная крови, и Ольга — тихая, пугающе белая в этой багровой купели. Прошлое настигало его здесь, в летнем лесу, замыкая круг. Он снова стоял на пороге потери, и снова единственное, что он мог — это свидетельствовать её уход.       И всё же Жан нашёл в себе силы и положил тяжелую ладонь на плечо Сергея, почти физически передавая ему остатки своей выдержки. — Ты сделал всё, что мог, Серж. Не вини себя, — глухо произнёс Жан, — Теперь это моё дело. — Вколешь ей эту дрянь с "Кристаллом"? — с надеждой спросил Серёжа, — Ты же спасёшь её, да? — Больше никакой панацеи. Finita.       Ольга в кольце невидимого барьера дышала всё реже. Вася прижался щекой к её груди. Он слушал затихающее сердце матери. Жан понимал: развязка близка. Смерть была единственным ключом, который этот маленький василиск признает законным, чтобы отпереть замок.       В ту секунду, когда сердце Ольги Анваровны сделало свой последний, едва уловимый толчок, синее сияние в глазах младенца мгновенно погасло. Защитное поле, еще мгновение назад вибрировавшее непроницаемой стеной, лопнуло с сухим треском. Вася замер на мгновение, осознавая тишину там, где раньше был стук, а затем зашёлся в безутешном, раздирающем душу плаче. Это был не клёкот хищника, а крик маленького ребенка, который только что потерял весь свой мир.       Жан первым сорвался с места. Он не бежал — он скользнул к ней, подхватив обмякшее, ставшее пугающе тяжелым тело. Безжизненные мышцы больше не держали каркас, и Ольга навалилась на него всей массой мертвой плоти. — Серж, держи его! Vite! — скомандовал Жан, передавая захлебывающегося от крика ребенка отцу.       Барановский, дрожа всем телом, прижал сына к груди. Вася замер на руках у отца, всхлипывая и не отрывая взгляда от матери. Он должен был видеть.       Прижимая голову Ольги к своему колену, Жан-Клод резко полоснул себя по предплечью когтем. Кровь двухсотлетнего вампира — густая, темная, пахнущая накопленной за века силой — хлынула щедро. Ольга была мертва. Она не могла сделать глоток, не могла помочь ему. Жан осторожно разжал её челюсти и направил струю прямо в неподвижный рот, позволяя своей крови самой стекать в её горло, заполнять собой пустоту, оставленную жизнью.       В лесу воцарилась противоестественная, ватная тишина. Птицы смолкли, а ночной ветер перестал шелестеть листвой, словно природа затаила дыхание. Но Серж и Жан-Клод, поглощенные своим триумфом над смертью, этого не замечали.       Ольга Анваровна открыла глаза. В их глубине еще плескалась иссиня-черная бездна, но взгляд уже был осмысленным и острым. — Оля! Олечка! — Барановский едва не задушил её в объятиях. — Живая... Господи, Жан, она реально живая!       Дешам медленно выдохнул, чувствуя, как с плеч сваливается гранитная плита. Он бережно взял руку Ольги и ответил с присущим ему сарказмом: — Ошибаешься, Серж. Я бы сказал, что наша Оленька всего лишь очень энергичный мертвец, как и все мы.       Он прижал её ледяные пальцы к своим губам. — Прости меня, ma chérie... Я так чудовищно подвёл тебя. — Жан, перестань, — голос Ольги звучал непривычно звонко. — Я чувствую себя... великолепно.       Ольга приподнялась, глядя, как прямо на её глазах страшный багровый шрам на груди — символ её человеческой немощи — бледнеет и бесследно исчезает. Она коснулась безупречно гладкой кожи и коротко, торжествующе рассмеялась. Теперь она снова стала бессмертной, и эта сила пьянила её сильнее всего на свете.       Напряжение в лесу продолжало нарастать. Тишина давила на уши. Вася, только что успокоившийся, вдруг снова начал капризничать, беспокойно ворочаясь. — Тише, мой хороший, ты, должно быть, просто проголодался, — Ольга расстегнула блузку и приложила младенца к груди.       Но Вася замер, вскинув голову и прислушиваясь к пустоте. Звери попрятались по норам, выжившие оборотни отчаянно заскулили, почуяв приближение чего-то, что было гораздо древнее и страшнее их. Весь лес замер, признавая власть нового хищника.       И тогда из густой тени старой ивы на поляну бесшумно вышел Женёк . Плечи паренька мелко дрожали. В этой клетчатой рубашке, с размазанной по бледным щекам грязью, он выглядел кем угодно, только не грозным архонтом, перед которым онемел лес.       Ольга Анваровна медленно поднялась. Новая сила в её жилах отозвалась мягкой, хищной грацией — она больше не чувствовала тяжести собственного тела, не чувствовала боли в груди. Она подошла к Женьку, всё еще прижимая к себе Васю. Младенец замер, внимательно разглядывая Дятлова. В присутствии «дяди» он перестал капризничать, словно почувствовал родную кровь. — Жан, Ольга Анваровна, Серёга, — радостно забормотал Женя, глядя на лица своих кровных родственников, — Я теперь научился управлять этим гадом. Ну, почти...       Жан обнял мальчишку, прижимая к себе. — Ну рассказывай, блудяшка...       Женёк сидел на поваленном дереве, его плечи всё ещё вздрагивали. Лунный свет падал на его бледное лицо, делая его похожим на призрака из старых смоленских легенд. — Я тут не просто так чиллил, Жан Иваныч, — начал он, глядя куда-то в пустоту. — Хранители за мной по пятам шли, чисто хвост приклеили. Теплаки, датчики всякие... Загоняли меня, как дикого зверя. Но лес... он меня не сдал.       Он рассказал, как лешаки уводили погоню в болота, как кикиморы и лоймы путали след, выставляя «ложные» тепловые пятна. Нечисть признала в нём своего Архонта, своего Василиска. — А потом влетели оборотни, — голос Женька стал тише. — Просто разнесли тот отряд Хранителей. Я хотел выскочить, раскидать их! Орал им из кустов: «Валите, дауны, тут смерть!» Но они... они же чисто на лютом ЧСВ. Типа у них огнеметы, шокеры, всё по гайдам. Куда им слушать чела, которого они сами приехали заскамить. Пока я в василиска морфился, там уже... куски шмота остались. — Хранители всегда считали, что бумага и печать защищают их лучше, чем здравый смысл, — Жан-Клод Дешам сложил руки на груди, — Их погубила спесь. Они думали, что всё ещё контролируют этот лес, не понимая, что хозяин сменился. — Из-за этого их «променада» меня чуть не вайпнули! — взорвался Барановский. — В Смоленске такой треш начался, всех подорвали. Сказали, ты их загрыз, Женёк. Нас Хранители в такой жесткий замес кинули, что мы просто по тапкам и на таран, лишь бы выжить.       Женёк поднял голову, и в его глазах отразилась тихая жуть. — Типа, тоже ливнули? Я домой хочу... к деду. Сил нет, как задолбался тут уже.       Жан-Клод посмотрел на мальчишку с бесконечной, почти отеческой жалостью. — Возвращаться некуда, Эжен. Хранители объявили на нас охоту. Дом, — Жан тяжело вздохнул, — наш дом, наверно, теперь опечатан. Мы больше не «семья Кривича», мы — государственные преступники. Нам нужно уходить из Смоленска. И чем быстрее, тем лучше.       Женёк замер. Последняя надежда на «диван и плойку» рассыпалась в прах. Он посмотрел на Ольгу Анваровну, на младенца-василиска. — Значит, мы теперь... тима? — Женёк криво усмехнулся, вытирая последнюю слезу. — Мы — семья, — надменно отрезала Ольга Анваровна, устав слушать подростковый сленг, — И горе тем, кто встанет у нас на пути.       Лицо Жана испортила жестокая гримаса. — Ты права, ma chérie, мы семья. Но у нас нет главы. Без дедули вся надежда на Васю. Но наш первородный ещё младенец. У нашей семьи больше нет своего угла, нет родной земли, ни-че-го не осталось. Merde... — Но разве ты, Жан, не справишься? — Ольга Анваровна сделала шаг к нему, мгновенно включив всё своё актёрское обаяние. Она смотрела на него снизу вверх, и её изумрудные глаза лучились убедительной преданностью. — Ты самый старший. Я обещаю, Жан-Клод... я буду слушать каждое твоё слово. Ты станешь для нас новым законом.       Дешам, проживший с графиней не один век, лишь криво усмехнулся. Он видел насквозь каждую интонацию, каждый выверенный жест этой льстивой тирады. — Хорош «папа Римский», погрязший в грехах, — сухо отрезал Жан. — Нет, mon âme, и не проси. Нам нужно залечь на дно. Раствориться.       Серёжа, баюкавший сына, вдруг напрягся. Его глаза недобро сузились. — Слышь, Оль... — буркнул он, и в его голосе явственно прорезалась пацанская ревность. — «Каждое слово»? А я тут, типа, фоновый шум?       Барановский перевёл взгляд с жены на Жана, чувствуя, как среди этих древних хищников он стремительно теряет статус главы семьи. Женёк же окончательно выпал из реальности. Он стоял, привалившись к дереву с потерянным видом, и разглядывал свои когти, словно не понимая, как они оказались на его руках. Обсуждение судеб мира пролетало мимо его сознания. — Может предложишь уйти в монастырь к «Ольговым сёстрам»! — возмущённо зашипела на француза Ольга Анваровна, и её изумрудные глаза полыхнули злым торжеством. — Прикажешь мне постричься в монашки и маршировать по указке этой древней мегеры!       Эта злая ирония хлестнула по Жану больнее хлыста. Упоминание ордена княгини Ольги Псковской — мощной структуры, чья хозяйка была лишь немногим моложе деда Славы, — прозвучало почти кощунственно.       Жан-Клод прекрасно помнил, как Святослав Вернидубович, обычно добродушный, кривился при одном упоминании «соседки». Язычник Кривич, пригревший под своим крылом Смоленскую нечисть, недолюбливал княгиню за её фанатичную дисциплину и жесткость. «Сёстры» постились, разбавляя кровь водой, регулярно посещали церковные службы и осуждали связь с низшей нечистью. Идти к ней сейчас означало расписаться в собственной беспомощности. Предать Кривича. — Оборотней мы победили! — продолжала Ольга, не давая Жану вставить слова. — А Хранители... С ними я тоже смогу договориться. Мой гипноз теперь... — Ну вот, Ольга... Твой гипноз! — Жан всплеснул руками. — И как, скажи на милость, я должен дирижировать этим оркестром? Один василиск носится по лесу, совершенно выпав из реальности, — он кивнул на притихшего Женька, — другой по подворотням, — Жан наградил колючим взглядом Барановского, чьи синие глаза потемнели от ревности. — И в довершение — королева-мать с амбициями Бонапарта и гипнозом, способным обрушить любое правительство, затевает заговор против Хранителей. Я не могу взять на себя ответственность за этот цирк. Увольте... Я слишком хорошо помню историю этих лесов. Всё закончится очередной… Березиной. Обломки величия в ледяной воде...       В этот момент Вася вдруг требовательно потянулся ручками к Жану. Младенец издал капризный писк, требуя внимания, и Жан, на мгновение забыв о споре, осторожно принял сверток. Стоило Дешаму прижать ребенка к себе, как Вася мгновенно притих, доверчиво уткнувшись носом в его плечо.       Жан почувствовал, как по телу разливается приятное тепло. Ему было спокойно с этим маленьким существом, пахнущим молоком и первородной силой. Но профессиональный скептицизм врача тут же нашептал горькую правду: он никогда не сможет быть для него строгим воспитателем. Этот ребенок — плоть от плоти Ольги — будет вить из него веревки так же виртуозно, как это веками делала его мать. — Видишь? — Ольга торжествующе улыбнулась, заметив, как дрогнул взгляд Жана. — Даже он признал твою власть. — Он признал моё мягкосердечие, Ольга, — вздохнул Жан, возвращая её в реальность. — И это наша самая большая проблема.