Послесловие

      Тридцать лет спустя, Смоленск       Смоленский вокзал встретил прибывший из Петербурга поезд по-старому: всё та же сутолока, та же пыльная вечность в лепнине потолков, разве что вывески налились кричащим неоновым бесстыдством, да в воздухе острее перемешались запахи креазота и предгрозового мая. Жан-Клод Дешам ступил на перрон так, словно принимал парад, поправил безупречное пальто и глубоко, с наслаждением, вдохнул этот сложный провинциальный коктейль.       Рядом, по-королевски вскинув голову, замерла Ольга. Петербургские туманы лишь отполировали её ледяное изящество; лицо её, сохранившее мягкую, благородную лепку, казалось фарфоровой маской, застывшей вне времени.       Но взгляды редких прохожих, точно притянутые магнитом, соскальзывали с этой странной пары на молодого человека, шедшего следом. Первородный. Плоть от плоти суровых кривичей, он рос с пугающей, почти стихийной быстротой, пока не застыл внезапно в той опасной и совершенной красоте, которую природа выдает лишь в порядке исключения. На вид ему нельзя было дать и двадцати пяти — чистый лоб и пугающая свежесть лица. Однако время, этот неумолимый и невидимый парикмахер, уже отсчитало в его паспорте тридцать кругов и неуклонно шло вперёд. И если кожа обманывала зрение, то взгляд — холодный, как скальпель хирурга, и тяжелый, как свинец — выдавал человека, который уже слишком много понял в этой жизни.       Высокий, с едва уловимой кошачьей грацией хищника, он нес тяжелые чемоданы с небрежной легкостью. — Смоленск, — негромко произнёс молодой человек, и в его голосе Жан услышал не просто звук, а рокот дедовского грома, пробуждающийся где-то в недрах смоленских оврагов. — Пора приниматься за дело.       Эти слова вернули доктора Дешама в тот промозглый вечер отъезда, когда Святослав Вернидубович, внезапно ставший не стариком, а глухой каменной стеной, отрезал им путь назад. Он лично запретил Жану возвращаться, и голос его тогда не терпел возражений:       «Сиди в Питере, маркиз. Младеню кровь войны ни к чему, захлебнётся. Береги Ольгу. А я здесь за всех постою».       И он постоял. Овраги, которые дед обещал «вычистить», оказались лишь верхушкой айсберга. На границах вспыхнула большая война. Грохот канонады и едкий запах пороха, пропитавший леса, разбудили то, что спало веками. Оборотни, почуяв хаос и прозрачность границ, получили неожиданную поддержку извне — серые стаи хлынули в тыл, прикрываясь неразберихой на фронте.       Это была тихая, беспощадная резня в тени больших сражений. Дед Слава вдоволь напился вражеской крови; его плечи ссутулились под грузом прожитых веков и свежих смертей, но хватку он не ослабил. Только когда последний вожак оборотней был разорван на части в тех самых оврагах, Кривич разрешил семье вернуться.       В Петербурге годы войны тянулись иначе, чем в Смоленске — не в грохоте разрывов, а в удушливом, стерильном оцепенении, которое, впрочем, было не легче открытого боя. Жан-Клод сутками не покидал операционных одного из крупнейших госпиталей. Поток раненых, прибывающих с далеких, охваченных огнем границ, казался бесконечной кровавой рекой, впадающей прямо в его руки.       И всё это время рядом с ним, точно тень, находился Вася. Скрытый от любопытных глаз таким же безупречно белым халатом, он впитывал знания вместе с горьким запахом чужой боли. Под ледяным, но точным руководством Жана он научился не просто «резать и шить» — он научился слышать тихий шепот жизни там, где она уже едва теплилась в разбитых телах.       В операционной его присутствие ощущалось как странный, плотный покой. Это «силовое поле» молодого Воронцова творило подлинные, почти кощунственные чудеса: Вася умел удерживать артериальное давление пациента и гасить смертельный шок одним лишь присутствием, взглядом приковывая ускользающую душу к телу, пока Жан виртуозно, с точностью старинного мастера, восстанавливал разорванные ткани.       К моменту получения диплома Петербургского медуниверситета в глазах молодого человека застыл опыт, которому позавидовал бы любой седой профессор, видевший три войны. О его руках в городе уже слагали легенды, шепотом передавая в очередях небылицы: поговаривали, будто под тяжелым, гипнотическим взглядом юного хирурга кости срастаются сами собой, а раны закрываются, не оставляя рубцов.       На перроне, среди суеты и шума, их поджидал Сергей Барановский, ныне солидный клинический психолог с частной практикой. Увидев чету Дешам и их повзрослевшего отпрыска, он радостно, почти по-детски замахал рукой. За послевоенные годы Серж закончил университет и теперь сидел в своём кабинете, слушал старый рок и помогал тем, кто видел в лесу «слишком много».       Переглянувшись с Жаном, Василий — этот петербургский хирург с ледяным взглядом — вдруг разом утратил всю свою надменность и бросился к отцу. — Наконец-то... Я думал, уже никогда не увижу этот город, — прошептал он, и в его голосе дрогнули вполне человеческие, соленые слезы.       Сережа крепко, по-мужски похлопал сына по спине, запечатлев на щеках родственные поцелуи, а затем встретился взглядом с Ольгой. — Ты прекрасно выглядишь, Олечка, — улыбнулся Барановский, и в этой улыбке промелькнуло что-то от прежнего Серёги, не знавшего страха.       Ольга величественно протянула ему руку, и Барановский запечатлел на ней поцелуй, исполненный почтительного восторга. — Никогда не устану благодарить тебя за сына, Серёжа, — произнесла Воронцова. Она легко, одними кончиками пальцев, коснулась рваного шрама на его лице. — А это что за отметина, мой хороший? — Да так... эхо войны, — хмыкнул Барановский, слегка отведя глаза.       Жан-Клод, скользнув по лицу своего «обращенного» профессиональным, сканирующим взглядом, снисходительно пообещал: — Всё поправим, mon cher. Будешь краше прежнего, обещаю. — Да ну нафиг... — отмахнулся Сережа. — Тут, Жан, даже наша хваленая регенерация пасанула. Видно, зубы у той твари были с каким-то особым секретом. Я уже и привык. — Особыми случаями у нас теперь малыш Тео занимается, — усмехнулся Жан-Клод, кивнув на сына и с удовольствием заметив, как в глазах «пациента» мелькнул суеверный ужас перед молодым дарованием. — Кто? — ахнул Сергей, едва не выронив ключи и оглядываясь по сторонам в поисках таинственного незнакомца. — Твоего сына пациенты в Петербурге чуть ли не богом считают. Руки золотые, взгляд — как рентген, — Жан-Клод усмехнулся, и в его глазах промелькнула гордость наставника, подготовившего достойную смену. — Так к нему это имя и пристало. Ну и Смоленские Хранители, когда оформляли новые паспорта, решили не спорить с легендой. Прошу любить и жаловать: Тео Жанович Дешам.       Вскоре вся семья уже сидела за большим дубовым столом, где густой кровяной аромат железа мешался с едва уловимым духом травяных настоек.       Святослав Вернидубович, восседая во главе стола, как древнее, умиротворенное божество, радостно обводил взглядом своих «деток». В его прищуре светилось то тихое счастье, какое бывает у пахаря, наконец-то собравшего урожай после долгой засухи. — А ты, Жанчик, чем заниматься планируешь? От работы-то небось не отвык? — Дедуль, я с Анастасией Константиновной уже всё обговорил, — Жан небрежно, по-хозяйски поправил салфетку. — Открою в Смоленске частный кабинет. Эстетическая медицина и консультации. — Это тебе не впервой, частную-то практику держать, — хмыкнул дед Слава, и в его голосе послышался добрый, ворчливый рокот. — Опять, стало быть, бездельникам кровь пускать начнешь? — Буду возвращать дамам уверенность в собственной красоте, дедуль. Мой конек теперь — блефаропластика, ну и мастопексия, признаться, тоже пользуется живейшим спросом.       Дед нахмурился. Он подозрительно оглядел француза, точно тот начал заговариваться на латыни в бреду. — А ты по-русски-то еще помнишь, Жанчик? Что за птицы такие — мастопексии твои? — проворчал он, постукивая когтями по бокалу. — Морщины убирает и титьки новые делает, — Вася с невозмутимым видом столичного хирурга выразительно обрисовал руками в воздухе пышные полукружья. — Следи за языком, малыш, — фыркнула Ольга.       Сережа, сидевший напротив, зашелся в радостном, почти мальчишеском смехе и победно вскинул большой палец. — Мой пацан! Сразу видно — наш, смоленский! — Да, гены, безусловно, сказываются... — вполголоса пробормотал Жан, меланхолично разглядывая свой бокал. — Природа, как говорится, берет свое, даже если она — вампирская. — А это даже хорошо, — просиял дед, мигом подобрев. — Гены у нас крепкие. А ты чем промышлять надумала, Оленька? Опять, небось, кровь пить из трудящихся приехала? Заскучала по десертам?       Жан, точно заправский секретарь, заглянул в пухлую папку с документами, выудив оттуда заверенный печатями лист: — Учитывая прежний диплом Ольги и её специфический дар убеждения, ей нашли достойное место... на кафедре психологии. — Ну а я про что? — дед Слава хитро прищурился, и в глубине его глаз заплясали те самые искры, что видели еще татарские костры. — Студентиками, значит, лакомиться будешь? Молодая кровь, зачетки, весенний авитаминоз... — Моя специализация, Святослав Вернидубович, — «травмы массового сознания».       На лице Ольги застыла холодная улыбка. Маска смертельной вежливости, однако нисколько не обманувшая смоленского вурдалака. Он отпил крови и одарил графиню понимающим взглядом. — Ничо-ничо... Мы с тобой потом ещё покалякаем. Давненько я тебя, дочка, не видел... — Соскучились, Святослав Вернидубович?       Жан закатил глаза к потолку. — Анюта у нас на Урал с Вадиком поехала. Байкал смотреть. Вот, как осчастливил её Сережа, так и унеслась, — непонятно к чему брякнул дед.       Барановский недовольно покосился на старика и выскочил на улицу. Следом за ним вышел и Тео. — А что тут у вас происходит? — Ольга вопросительно посмотрела на Кривича. — Слава, не тяни кота за хвост. — А что происходит? У дурня твоего, видать способность открылась. Детей плодит направо и налево. В общем, было у них с Аннушкой... Теперь прибавления ждём. Владик побушевал и успокоился. Всё одно он упырь неродящий, как Жанчик. А так хоть дитёнок будет.       Ольга возмущённо тряхнула головой. — Сережа-то мой зачем ей понадобился? — Мой? — задушенным шепотом произнес Жан. — Не тебе одной пенки снимать, Оленька, — засмеялся Кривич, глядя на растерянные лица Жана и Ольги, — Пущай и Аннушка порадуется.       Жан мученически вздохнул. — Да... Серж основательно в семье закрепился. Дедуля, благодарю за угощение. Анастасия Константиновна нашу семью прописала по старому адресу. Особняк всё равно пустой стоял. А вам теперь место самим понадобится. Растет семейство. — Ясное дело, в родные пенаты стало быть прибыли. Так тебя и тянет в усадьбу, маркизик. Ну, силой держать не буду. А ежели что, приходи. Местечко найду. — А где Женёк, дедуль? — поинтересовался Жан, изящно отставив пустой бокал. — Что-то я не вижу в нашем строю еще одного собрата по клыкам? Где наш юный адепт прогресса? — Так он в лесу себе кикимору нашел, — дед Слава махнул рукой куда-то в сторону темнеющих за окном оврагов. — И носа оттуда не кажет. Провёл себе интернет и горя не знает. Выучился кое-как в своем колледже, да толку-то? Жбан у него пустой, вся наука — как вода сквозь сито, ни капли не задерживается. Навсегда же парню восемнадцать годков, какой с него спрос... Зато василиск из него справный вышел. Где какой непорядок или браконьер шальной — Женёк тут как тут, сразу к лесникам. Те его уважают, хоть и побаиваются малость. Толковый парнишка стал. — А что же кикимора? — Ольга скептически приподняла бровь, представив себе этот мезальянс. — Согласна ли она на такое соседство? — А кто её спрашивать-то будет? — Кривич довольно прищурился, и в его улыбке сверкнула древняя, хищная гордость. — Он у нас тоже красавец стал, возмужал на вольных хлебах. Видел бы ты, Жанчик, какие у него зубы выросли! Любо-дорого смотреть.       Утро поднялось над Смоленском прозрачное и тихое. Деревья в графском саду шелестели листвой, когда пришел Святослав Вернидубович. Облачившись в свою неизменную, видавшую виды куртку, хозяин Смоленска повел Тео в самую глубь леса.       И лес, казавшийся случайному грибнику пустым, внезапно зашевелился, задышал тысячей невидимых легких. Из-за замшелых стволов, щурясь на утренний свет, стали выбираться те, кто веками не доверял человеку.       Старый леший вышел из чащи, отвесил Смоленскому архонту низкий, скрипучий поклон и с опаской уставился на молодого Первородного. За ним, шурша сухой листвой, потянулись лесовики — юркие ёжики, чьи колючие иголки были перепутаны с нитями паутины. В тени у ручья мелькнули бледные, полупрозрачные спины кикимор; они хихикали, прикрывая рты тонкими пальцами, и во все глаза смотрели на «петербургского принца». Даже угрюмые лоймы, обычно не покидавшие своих сырых нор, высунули острые носы, почуяв небывалую мощь, исходящую от юноши.       Способности Первородного оказались здесь как нельзя кстати. Тео не просто шел по тропе — он входил в резонанс с этой древней, косматой силой. Его «силовое поле» обволакивало лес, успокаивая встревоженных духов, залечивая раны на коре и усмиряя вековую вражду между обитателями чащи.       Дед Слава представил внука этой пестрой и клыкастой свите: — Глядите, ироды, какой справный защитник у вас теперь! Это вам не Женёк, что по кустам с кикиморами озорует. Это — сила настоящая, кровная.       Тео коснулся ладонью ствола старой ели, и по лесу пронесся глубокий, благоговейный вздох. Лесные жители замерли, признавая нового хозяина. И в этот миг на Смоленскую землю, на её мшистые овраги и тихие заводи, опустился долгожданный, хотя и недолгий покой.