Иллюзия превосходства

      Иногда одна единственная ошибка может перечеркнуть все многолетние старания. Чувства — плохой советчик в ситуациях, где требуется холодный здравый рассудок. И Эймонд почти ненавидел себя за то, что позволил непрошеному горячему гневу обуять его в тот штормовой день. Лорд Боррос Баратеон был удивительно учтив и любезен для человека, чей отец некогда присягнул на верность его суке-сестре, но Эймонд понимал — его семью намеревались использовать ровно так же, как они сами хотели использовать своих вассалов.       — Ну да, принцесса Рейнис мне родня, — задумчиво проронил лорд-хранитель Штормового предела и глянул на него взглядом человека корыстолюбивого и претенциозного. Такие всегда хотят больше, чем говорят. — Моя тётка, которую я в глаза не видал, вышла за её отца; но теперь их обоих нет на свете, а Рейнира… она же не Рейнис, верно?       Эймонд дёрнул уголком губ в слабом подобии на улыбку, скрывая за ней едкую насмешку. Разумеется, лорд Баратеон не питал к его старшей сестре интереса, ведь он даже не знал, какие семейные взаимоотношения связывали принцессу Рейниру и несостоявшуюся наследницу Железного престола, а ныне — супругу Морского Змея. Боррос Баратеон поспешил обелить себя, сказав, что против женщин он ничего дурного не имеет, ни малейшей предвзятости, совсем напротив — любит безмерно, особенно своих дочерей. Эймонд, к своему неудовольствию, вспомнил четырёх юных дев, что встретили его во дворе, стоило ему сойти с Вхагар. С одной из них ему предстояло связать себя узами брака — печальный удел, который однажды постигнет каждого наследника из знатного рода. Особенно королевского.       Драконов мало. Старшая шлюха-сестра обошла их в этом, наплодив кучу бастардов и вручив им драконьи яйца, но Эймонд был убеждён, что у них получится отыграться. Одна лишь Вхагар стоила десятка тщедушных тварей, на которых летали её стронговские выводки.       Дни в обществе лорда Штормового Предела протекали в ленивых празднествах и пирах, на которые у него, признаться честно, не было никакого времени. Но терять доброжелательность Борроса Баратеона и гневить его высокомерными выходками — крайне недальновидно. Поэтому Эймонд послушно терпел весь этот вынужденный светский этикет, скучая по тёплой спине Вхагар, которая послушно ждала его неподалёку, пугая крестьян и обитателей замка своими непомерными габаритами и аппетитами.       Дочери Штормовых земель были одинаково неинтересными в его глазах и, вместе с тем, одинаково непривлекательными: черноволосые, невысокие и темноглазые. Лишь Флорис выделялась среди своих сестёр особенно миловидным лицом, но её вероломное легкомыслие внушало лишь раздражение — она надоест ему раньше всех.       Эймонд с запозданием понял, что искал в их лицах что-то иное — что-то знакомое и родное, родственное ему. Таргариены поколениями брали в жёны своих сестёр, кузин и племянниц, чтобы сохранить чистоту своей крови и серебро волос. Драконы едят оленей и овец, а не сношаются с ними, но судьба не оставляла ему выбора. Да и, в конце концов, подобные мысли оскорбляли честь его матушки, урождённой Хайтауэр. Только Эймонд ничего не мог с собой поделать — он искал в лицах штормовых девок то, чего они никогда не смогли бы ему дать. И старался унять едкое разочарование.       — Принцесса Люцерис Веларион, дочь принцессы Рейниры Таргариен, прибыла с посланием! — торжественный зов прислуги огласил зал приёмов.       Эймонд подавил бурю, поднявшуюся в груди, когда чужое имя резануло чуткий слух, словно валирийская сталь. Лицо Флорис Баратеон перед глазами смазалось в неясное пятно, стало серым и скучным — таким же, как все прочие. Лишь одна из местных декорации, холодный камень, подобный тому, из которого сделан трон Штормового лорда. Вся её красота, вся её пышущая жизнью и молодостью фигура — не более чем тень настоящего величия. Эймонд сжал напряжённые пальцы в кулак за спиной и медленно повернулся в ту сторону, где слышались по-женски лёгкие шаги. Пустующую глазницу знакомо свело болью, как и всегда, когда он ловил на себе её взгляд.       Люцерис Веларион никогда не обладала ни классической валирийской внешностью, ни благородным происхождением. Но в ней было то, чего напрочь лишены все остальные женщины Вестороса, далёкие от дома дракона, — внутреннее пламя, сочащееся по венам вместе с кровью. Медно-карие глаза смотрели на него без изумления, но с вкрадчивой настороженностью, ожидающей подвоха, а изящные тонкие губы, такие же, как и у её суки-матери, сжались в немом осуждении. Эймонд ухмыльнулся ей в ответ, не скрывая превосходства — он прекрасно знал, зачем она здесь. Политика обязывала их совершать одни и те же унизительные визиты, надеясь на поддержку великих домов, чтобы защитить свой.       — Лорд Боррос, — обратилась она к лорду-хранителю ровным голосом, в котором таилось лёгкое волнение. Взгляд её ускользнул от Эймонда, пламя растворилось в холоде нарочитого равнодушия. — У меня послание от моей матери.       Люцерис не повернулась к нему, не выдала свои чувства ни малейшим жестом — лишь горделиво вздёрнула острый подбородок.       — Королевы, — добавила она тоном, не готовым терпеть возражения.       Боррос Баратеон не скрыл своего недружелюбного настроя и скривил мясистые губы в насмешливой улыбке.       — Какое совпадение. На днях я уже принял посланца от короля, — процедил штормовой лорд, не питающий к незаконнорождённой девице ни малейшего уважения. Слухи из Королевской гавани облетели весь Вестерос, не иначе. — Так кто же там правит — король… или королева? Кажется, дом дракона и сам не знает, кто им управляет.       Он снисходительно рассмеялся, видимо, сочтя свою шутку весьма остроумной, но стих в мгновение ока. Хранитель дома Баратеонов и сам походил на штормовой ветер — столь же переменчивый, сколь дурной.       — Что же передаёт твоя королева?       Люцерис молча подняла запечатанный свиток, не опуская гордо вздёрнутый подбородок — истинно королевское воспитание не позволяло ей показать все свои чувства, какими бы яростными они не были. Но он видел, как они тлели на дне её непокорного взора. Рука рыцаря послушно приняла из пальцев принцессы послание, чтобы преподнести своему сюзерену. И в тот же миг тёмные глаза вновь обожгли его лицо. Эймонд встретил её взгляд, словно вызов, с неудовольствием отмечая то, что его юная племянница, пусть и лишённая валирийского наследия, была в разы прелестнее, чем все дочери Борроса Баратеона вместе взятые. Горячая кровь его старшей сестрицы сделала своё дело, породив ещё одно своё порочное и прелестное воплощение. Пожалуй, даже более порочное, чем то, что она являла собой.       — Где клятый мейстер?! — раздражённо поинтересовался лорд Боррос, не особо сведущий в грамоте.       В тёмной зале загрохотали торопливые шаги, срывающиеся на бег, но они не отводили друг от друга взглядов. Флорис Баратеон напряжённо повела плечами подле него, и он не обратил на неё не малейшего внимания, не в силах вновь созерцать её скучное серое лицо. Люцерис мягко скользнула тонкими пальцами к своему поясу, туда, где виднелся клинок — лёгкий, выкованный специально для изящной женской руки.       Эймонд улыбнулся в ответ на этот предупреждающий жест, чувствуя, как кровь в его венах закипела, обожгла кожу. Старый шрам разразился болью, уже столь знакомой, почти родственной. Как и та, кто нанёс ему это постыдное увечье.       Звук шуршащего пергамента вывел Люцерис из оцепенения, вынуждая её вновь обратить свой взор к лорду Штормового Предела. Боррос Баратеон молча выслушал краткий пересказ мейстера, обращённый ему в ухо, и гневливо поджатые губы сразу же сказали больше, чем любые слова.       — «Напомнить мне о клятве моего отца»?! — его яростный голос зазвенел под каменными сводами, словно звук колоколов. — Король сделал мне предложение — мои знамёна и мечи за брачный союз! Если я повинуюсь твоей матери…       Лорд Баратеон пытливо вгляделся в юное лицо Люцерис и вкрадчиво проговорил:       — За которого из моих кузенов ты выйдешь замуж, девочка? Или, быть может, дождёшься момента, когда у меня родится сын-наследник?       Люцерис побагровела от ярости, сжала губы в мучительном желании обратиться к нему с ругательствами, но вовремя осадила себя. Эймонд же жадно впивался в её лицо последним уцелевшим глазам, не в силах насытиться тем огнём, который она собой являла.       — Милорд, прошу простить мою дерзость, но я не могу выйти замуж за ваших кузенов. И за вашего нерождённого сына — тем более, — холодно обронила принцесса, невольно скользнув взглядом в сторону Эймонда. Что-то тёмное и по-женски жестокое мелькнуло там, в той необъятной глубине. — Я уже помолвлена — с одним из племянников лорда Корлиса Велариона.       Эти слова, брошенные со столь небрежной снисходительностью, порывисто хлестнули его по лицу, и он едва удержал себя от того, чтобы не впиться пальцами в эти узкие белые плечи и не растерзать её на кусочки. Но проклятое сердце на мгновение сжалось от эфемерной боли, словно кто-то ввинтил в него длинный гвоздь.       — Ты прибыла с пустыми руками, так я и думал, — нарочито огорчённо сказал Боррос Баратеон и расслабленно откинулся на своём троне. Взгляд его сделался открыто непочтительным. — Отправляйся домой, девчонка, и скажи своей суке-матери, что лорд Штормового Предела ей не пёс, чтобы подзывать его свистом и спускать на своих недругов.       Красивые глаза Люцерис посветлели от гнева, сделались почти янтарными от огня, что заполнял их до краёв. Ещё немного — и она сама извергнет пламя, подобно её дракону, чтобы испепелить вероломного правителя Штормовых земель.       — Я передам ваш ответ королеве, милорд, — не скрывая презрения, ответила принцесса и развернулась, намереваясь покинуть негостеприимный к ней дом.       — Постойте, леди Стронг.       Эймонд не успел остановить себя прежде, чем сказал это. Он полыхал от внутреннего жара, от гнева, заполняющего каждую клеточку его тела, плавился от чувств, что порождала в его душе эта непокорная девчонка. Она мнила себя достойной, мнила себя законнорождённой лишь потому, что почивший король-отец признал её, как и двух её братьев-ублюдков. Но все вокруг знали, что вся эта бравада — лишь пустая позолота, брошенная в дорожную грязь. Бастард — есть бастард, как бы отчаянно он ни пытался сколотить из себя нечто иное. Ящерице, рождённой ползать, никогда не стать настоящим драконом.       Она оглянулась на него и полоснула разъярённым взглядом, словно кнутом, не веря до конца в то, что он отважился сказать это на людях. Дрогнувшие тонкие пальцы скользнули к эфесу меча и схватились за него столь крепко, что изящные костяшки побелели от злости и напряжения.       — Ты правда думаешь, племянница, что можешь летать по всей стране и пытаться украсть трон, принадлежащий моему брату по праву рождения? — насмешливо поинтересовался Эймонд и сделал шаг вперёд.       — Я пришла сюда как посланница, а не воин, — предупреждающе отозвалась Люцерис, с трудом сдерживая ярость. Но девичий голос предательски дрогнул. — Мне не нужна драка.       — Бой — это слишком просто, — хмыкнул Эмойнд. Азарт горячими волнами захлёстывал всё сильнее с каждым мгновением, а шрам вновь обжёг болью левую половину лица. — Мне нужен твой глаз, племянница. В качестве платы за мой.       Он сдёрнул с себя повязку, за долгие годы ношения ставшую второй кожей, и с удовлетворением узрел в её взгляде страх и растерянность. Приятная тяжесть сапфира ощущалась чем-то родным и неотъемлемым, сросшимся с ним воедино. В какой-то период своей жизни он даже стал гордиться этим увечьем, навсегда изуродовавшим его лицо. Но сейчас так отчаянно хотелось напомнить ей, самодовольной девчонке-бастарду, о последствиях той злосчастной ошибки, что отвернула их друг от друга в далёкую беззвёздную ночь на Дрифтмарке. Она могла быть обещана кому угодно другому, как и сам Эймонд, но часть его плоти, его сердца навсегда осталась у неё, вырванная с кровью, с особой избирательной жестокостью. Против воли.       Лишь у него не было ничего, что напоминало бы о ней. Только свербящая боль в пустой глазнице и дракон, заполученный огромными усилиями. И он намеревался это исправить.       — Одного будет достаточно, — сказал он и бросил в её сторону кинжал. Сталь с противным лязгом рухнула на пол, разнося гулкое эхо под каменные своды. — Не бойся, племянница, не ослепнешь. Хочу преподнести твой глаз в подарок своей матери.       Маска высокомерия слетела с её лица в мгновение ока, рассыпалась пеплом и пылью. Сейчас на него вновь смотрела испуганная девочка, та самая, которая отчаянно разрыдалась и закричала, когда его королева-мать направилась к ней с кинжалом и твёрдым убеждением отомстить за его отобранный глаз. Но в этот раз здесь нет шлюхи-Рейниры и нет Деймона, которые защитят её от него.       — Я не сделаю этого, — собрав последние остатки смелости в кулак, проронила Люцерис и отступила на шаг назад.       — Тогда ты не только изменница, но и трусиха, леди Стронг. Зачем тебе вообще нужен этот меч на поясе? Пытаешься придать себе значимости?       — Не здесь! — прогремел лорд Боррос, напуганный их внезапным столкновением. — Она и правда всего лишь посланница, а я не желаю, чтобы в моём доме лилась кровь. Отведите принцессу Люцерис к её дракону, живо!       Рыцари вокруг неё встали несокрушимой стальной скалой, сокрыв от его взора бледное перепуганное лицо. Он рванул за ней и поднял с пола кинжал, но строгий голос лорда Борроса за спиной заставил замереть на месте. Эймонд мог лишь прислушиваться к её торопливым удаляющимся шагам, а после — созерцать хрупкую спину, сокрытую плащом, которая бежала от него прочь. А после на своём серебряном драконе скользнула прямиком в шторм.       Его будто бы обдало кипятком с ног до головы. И тогда уже никакие доводы рассудка и увещевания Баратеона не могли остановить Эймонда от отчаянного порыва. Он рванул за ней, оседлал заскучавшую без него Вхагар и направил её в небо, чувствуя лишь ледяные капли дождя, бьющие по щекам, и жажду увидеть лицо своей ненаглядной племянницы вновь. Она позволила себе подставить ему свою спину, открыть её для удара — кто он такой, чтобы не воспользоваться этим небольшим преимуществом.       Её дракон был настолько крохотным, что ненамного превышал в размерах взрослого коня. Вхагар накрыла своей тенью и его, и его неопытную глупую всадницу. Эймонд заметил её испуганный взгляд, обращённый к нему, — и это лишь больше подстегнуло его азарт. Он смеялся до боли в рёбрах, до хрипа в сжавшихся лёгких. Всё происходящее поразительно напоминало охоту, но казалось в разы интереснее, чем скучные забавы лордов и их чванливых сыновей. Эймонд охотился на дракона — тварь такую же могущественную, как та, что несла его на себе. И это сладкое ощущение пьянило сильнее любого вина.       — Nyke ūndegon ao, nādrēsy! — закричал он в кипящее сердце шторма, подставляя лицо озлобленным порывам дождя. — Ao enkagon iā gēlȳn, riña!       — Gīda ilagon, Arrax! — зазвучало где-то неподалёку. Эймонд на мгновение не узнал её голос — дрожащий и срывающийся на слёзы. — Sōvegon ilagon!       Он ядовито усмехнулся и направил Вхагар следом за ней, с насмешливым презрением оглядывая узкую расщелину между скалами, в которую юркнула его нерадивая племянница вместе со своим дракон. Они с Вхагар туда не пролезли бы при всём желании. Леди Стронг тоже знала о своих преимуществах перед ним. Эймонд скользил сквозь грозовые облака, ощущая, как сердце отчаянно вколачивалось в рёбра. Охотничий азарт толкал его на безумие, и он уже едва ли мог ему сопротивляться.       Тогда ему стоило отступить, следовало развернуть Вхагар и опустить её подле замка штормового лорда. Следовало остановиться.       Но Эймонд всегда был слишком упрям и отчаян в своих безумных увлечениях. Если он хотел дракона — он его получал, если он хотел свою племянницу — он её заберёт.       Вспышка огня прорезала кромешную тьму бури и ослепила на мгновение единственный глаз. Вхагар под ним заревела, больше разозлённая, чем уязвлённая подобным неуважением со стороны молодого дракона. Эймонд увидел мелькнувший сбоку силуэт и услышал испуганный оклик:       — Нет, Арракс! Daor, Arrax, daor! Sōvegon!       Это стало точкой невозврата, точкой, с которой начался его личный ад. Жрецы Р’глора не врали — они рождаются и живут в худшем из мест, с которым не сравниться ни одна из семи преисподней. Он запоздало ощутил, как громадное тело Вхагар напряглось под его руками и рвануло в ином направлении, более не повинуясь приказам всадника. Всё, что вело её — ярость и желание убивать.       — Нет, Вхагар, стой! Стой! — Эймонд до боли сжимал в руках поводья, натягивал их так, что судорогой сводило пальцы, но дракон под ним был неумолим в своей звериной жажде крови. — Daor, Vhagar! Sōvegon ilagon!       Но она устремилась вверх, в небо, минуя грозовые, пышущие злобой и тяжестью дождя, облака. Туда, куда ускользнула Люцерис Веларион, ведомая своим растревоженным драконом, который посягнул на противника, превосходящего его в разы. От этой мысли его пробрала дрожь, холодная, как капли дождя. Отчаяние захлестнуло с головой, когда Вхагар вынырнула из облаков — прямиком навстречу застывшему в небе Арраксу.       — Стой, Вхагар! Остановись сейчас же! — закричал Эймонд, немея от ужаса.       Но в ответ услышал лишь хруст костей под мощными челюстями. Капли крови разлетелись в разные стороны, брызнули алым фонтаном, знаменуя конец жизни юного дракона. Он накренился вбок, обмотал вокруг руки один из ремней, желая проснуться от этого кошмарного сна, порождённого воспалённым сознанием, но увидел лишь разорванные клочки — задние драконьи ноги и белоснежный хвост. А ещё кусочек крыла. Вхагар пронзительно заревела, довольная своей лёгкой победой, пока Эймонд слушал своё сердце, застрявшее где-то в горле и колокольным звоном отдающееся в ушах.       Мгновения триумфа всегда превращаются в годы страданий и падений. Одно из таких ему довелось пережить в тот день. Вкус пепла горчил на языке, пока он, обезумевший от страха и ужаса перед жуткой правдой, скользил над морскими водами, пытаясь отыскать тело Люцерис. Хотя бы то, что от неё осталось — если осталось. Эймонд распугал всех жителей окрестных деревень, пока метался вдоль берега раненным зверем, не теряя веры в то, что его племянница могла выжить, могла уцелеть.       Но её нигде не было. Ни в воде, ни на земле, ни в небе. Люцерис Веларион нигде не было. И осознание этого сводило его с ума.       Эймонд Таргариен никогда не ненавидел себя сильнее, чем в тот день, когда его больная уязвлённая гордыня показалась во всём своём мерзком уродстве. Никто из них не способен в полной мере контролировать драконов.       Это иллюзия — такая же смешная, как и то, что в их жилах текло жидкое пламя.

***

      Королевская гавань, не спящая даже ночью, встретила их яркими огнями — призывными, словно улыбки столичных шлюх. Эймонд крепче прижал к себе бессознательное тело Люцерис, привязанное к его собственному ремнями для надёжности, и коснулся её лба в очередной раз. Горячая сухая кожа обожгла пальцы — вернувшаяся лихорадка его не радовала, но он надеялся, что великий мейстер Орвиль найдёт решение. Решение, способное избавить их ото всех бед, свалившихся на их плечи после смерти короля-отца.       — Кто вы вообще такой?       Этот вопрос он прокручивал в своей голове не раз с тех пор, как нашёл её в окрестностях грязной рыбацкой деревеньки. И до сих пор не мог поверить в то, что это происходило с ним на самом деле. Мимолётное счастье, поднявшееся из глубин души в тот миг, когда он увидел её — живую и невредимую — разбилось о волны равнодушной неприязни, что отразилась в девичьем взоре. Люцерис не соврала ему ни разу, она его в действительности забыла, вычеркнула из воспоминаний, словно страшный сон. И Эймонд едва ли мог её за это осудить.       Возможно, отчасти он был даже рад её внезапной потере памяти. Потому что столкнуться с ней, всё помнящей, всё ведающей — было страшнее в разы. И Эймонд не знал, чего боялся больше: её взгляда, обжигающего ненавистью, или того, что она возненавидит его ещё отчаяннее за смерть любимого дракона. За свою возможную смерть. Хотя, возможно, он боялся чего-то иного, пока ещё неведомого ему самому.       В стенах родного Красного замка его встретили озабоченные слуги, испуганные его взглядом, и растрёпанная со сна мать, которая покорно ждала его с вестями. Минувшие дни, следующие один за другим после смерти её законного короля-супруга, сдирали с неё кожу по лоскутку, выпивали все силы. Она с ужасом воззрилась на болезненно хрупкое тело племянницы, которое он сжимал в руках, и глухо спросила:       — Что с девочкой, Эймонд? Она…       — Жива, — выдохнул он, сглотнув липкую горечь. — Но ей нужен мейстер. Срочно.       Люцерис устроили в покоях, ранее принадлежавших принцессе Рейнире, и великий мейстер Орвиль с мрачным видом принялся осматривать её тело. Мать выгнала его из комнаты, вопреки всем возражениям.       — Люцерис — девица, так что тебе здесь делать нечего. Ты и без того достаточно поиздевался над ней, — неожиданно яростно процедила вдовствующая королева и захлопнула двери перед его носом, явно демонстрируя своё отношение.       Эймонд устало вздохнул, не имея сил спорить после нескольких бессонных ночей, проведённых в отчаянных поисках. У матери были причины злиться на него — она отправила его в качестве мирного посланника, в качестве жеста доброй воли, который должен был задобрить лорда Борроса Баратеона и заручиться его поддержкой. Но яростный взгляд племянницы зажёг что-то в нём — и он не смог противиться этому чувству, захлёстнувшему с головой. И ожидаемо поплатился за это.       — Выше нос, братец, — пропел Эйгон, напивающийся в трапезной в полном одиночестве. Без короны завоевателя он был всё тем же бестолковым дураком, каким родился на свет. — Теперь у нас есть важный заложник. Моя милая сестрица сделает всё, чтобы спасти свою очаровательную дочурку. Главное, что Люцерис жива — остальное неважно.       Эймонд хмыкнул в ответ на эти беззаботные слова и плеснул себе вина. Прохладная терпкость обожгла гортань — и он налил ещё, желая утопить все накопившиеся за это время чувства в хмельном угаре. Но разум, как назло, оставался кристально чистым. И перед глазами вновь и вновь возникало бледное лицо Люцерис, её дикий страх, её непонимание. А следом за этим — останки мёртвого дракона, плывущие вдоль залива Разбитых Кораблей.       Он сжал веки пальцами до боли, до цветных пятен, но навязчивые образы не оставляли его. Иногда Эймонд даже завидовал Эйгону и его умению напиваться до бессознательного свинского состояния. Сам он такой благодати был лишён — как лишён многого другого, столь отчаянно желанного.