Введение

Воздух в Нараяне к вечеру становился густым и прохладным. Сааведро шёл по тропинке, чувствуя, как тяжесть рабочего дня оседает в мышцах приятной усталостью. В корзине за спиной покачивались упругие ягоды люминесцентных цветов — сегодня он расчищал старый сад-симбиот, запущенный со времён Катаклизма. Цветы, освобождённые от душащих сорняков, наконец зацвели. Под ногтями засохла тёмная земля, а на запястье красовалась царапина от колючки шиповника. Его дом постепенно прояснялся из сумерек. Сначала — мягкое голубоватое свечение, пробивающееся сквозь живую листву крыши. Потом — тёмные, плавные очертания стен, будто несколько больших, дружных деревьев обнялись, укрывая жильцов от мира. Дом произрастал из небольшого холма у самой кромки Тихой Заводи. Сааведро толкнул дверь — гибкую, упругую перепонку из уплотнённых лиан, — и вступил внутрь. Его встретил знакомый и успокаивающий запах: сладковатый аромат ночных цветов, пряный дух древесной смолы и едва уловимая сырость доброй, плодородной земли. Стены, живые и тёплые на ощупь, источали мягкий свет. Встроенные полки, будто наросты на стволе, были заставлены скромной утварью: глиняные чаши, пучки сушёных целебных трав, сверкающие кристаллики соли из дальних пещер. Сааведро устало улыбнулся: он дома. А на самой видной полке, в специальной нише, оплетённой нежными корешками, как драгоценность в бархатной шкатулке, лежал Мироскоп: предмет настолько чуждый плавным линиям дома, что казалось, он оскорблял сам воздух Нараяна своей геометрической правильностью. Стекло тускло отражало живой свет комнаты. Странник принёс его полгода назад. Этот непонятный человек в рваной шубе и странных чёрных круглых очках, которые почему-то он носил на морщинистом лбу, появлялся редко, но всякий раз его визиты были шумными событиями, врывавшимися в размеренную жизнь, как ураган. В тот день он с грохотом поставил деревянную коробку на стол и объявил: «С помощью этого агрегата можно смотреть, что происходит в других эпохах! Доставай лом!» Сааведро почесал затылок. Он принёс крепкую деревяшку из кладовой. «Ну, тоже ничего!» — сказал Странник и резким движением вскрыл коробку. Сааведро тогда лишь мрачно хмыкнул, увидев подарок: обрамлённый круглый кусок стекла и пульт к нему. Он оставил Мироскоп, чтобы не обидеть Странника. Но прибор напоминал ему ещё и о самом ненавистном человеке в его жизни. Сааведро догадывался, чьё это изобретение. Сначала он редко включал диковинный прибор, сжимая кулаки от старой ненависти. Потом — чаще, по привычке, как проверяют погоду, глядя в окно. Теперь он, скинув потную рубаху, просто повалился на широкий, низкий диван, свитый из упругих лиан и покрытый грубой тканью. Каждая мышца расслабилась в блаженном покое. Он потянулся, кости похрустывали, и взял с низкого столика пульт — чужеродный камешек с маленьким рычагом. Палец лениво нажал на выпуклую кнопку. Стекло Мироскопа ожило, на его глади появился непонятный четырёхцветный флаг со странной надписью на неизвестном языке. Это было всегда. Сааведро стал наклонять рычаг в разные стороны, ища длину частот каких-нибудь Эпох. Мелькали кадры: где-то падали странные белые овалы, а серое лохматое существо пыталось их поймать. Щёлк. Старик из Д'ни что-то монотонно вещал о грамматике вымерших цивилизаций. Скука. Щёлк. Реклама: «Новое крыло самолёта! Только у нас — успейте купить со скидкой десять процентов!». Сааведро уже собирался выключить всё и провалиться в сон, как на экране мелькнуло знакомое лицо. Нет, не так. Ненавистно-знакомое. Бородатое, в очках, искажённое наигранно-добрым выражением. Атрус! Он замер, палец застыл над рычажком. Камера отъехала, показав убогую каюту старого корабля и гладкого, кричаще одетого человека с приклеенными усами. «...нашу передачу «РОДИТЕЛИИИ ГОДАААА»! — визгливо пропел ведущий. — И сегодня у нас дебют! Да-да, вы не ослышались! Сама семья с легендарного Острова Мист впервые в прямом эфире! И всё из-за скандала в семье!» Сааведро медленно, очень медленно опустил пульт на грудь. Усталость внезапно отступила, сменившись странным, леденящим любопытством. В прямом эфире? Они... выставили себя на показ? Добровольно? На экране Катерина, ловя камеру мокрым от слёз взглядом, взвизгнула что-то о «материнских объятьях». Атрус, стоявший рядом, похож был на статую с облупившейся краской. И Сааведро, к собственному изумлению, не ощутил ярости. Только глубокое, всепоглощающего недоумение. Он видел, как его личные демоны размалёвываются под телевизионный грим. Он не выключил. Он устроился поудобнее, подложив под спину мягкий валик. Его глаза, уставшие от дневного света живого мира, теперь безвольно уставились в холодное свечение искусственного окна. Сааведро наблюдал, уткнувшись подбородком в грубую ткань дивана, с чувством полнейшей, ошеломляющей отстранённости.