Акт III

— Итак, друзья! — Регис Ван-Телл, с азартом потирал руки, отчего шестерёнки на его рукавах зажужжали. — Мы увидели два мира. Золотую клетку и… живой сад. Но что же скрывается за красивыми фасадами? Давайте спросим у того, кто знает семью изнутри! Сиррус, Ахенар, вы как старшие братья… что скажете? Сиррус, до этого клевавший носом на своём ящике, резко поднял голову. Похмелье, казалось, испарилось, вытесненное холодным, ясным осознанием: «корабль» тонет. Он отряхнул бархатную куртку и встал, приняв позу «искреннего раскаяния», которую, вероятно, подсмотрел в какой-нибудь мелодраматической постановке. — Знаете… — начал он, делая театральную паузу. — Я долго молчал. Но совесть… она не даёт покоя. Я не могу больше этого терпеть. — Откуда ты знаешь такие слова, как «совесть»? — тихо посмеялся Ахенар, лучше всех знающий, что сейчас произойдёт. Сиррус метнул на брата нарочито-заносчивый взгляд. Катерина насторожилась, как кошка. Атрус судорожно сглотнул. — Всё это… — Сиррус широко взмахнул рукой, указывая на родителей. — Всё это — спектакль. Они не заботятся о Йеше. Они хотят использовать её. Как приманку. Их план… — Сиррус понизил голос до конспиративного шёпота, который прекрасно ловили все микрофоны. — Выманить у деда секреты создания по-настоящему стабильных Эпох. Сделать вид, что они исправляются, вернуть Йешу, а потом… продать технологии. Я даже видел черновики коммерческих предложений в кабинете отца. «Эпохи под ключ. Стабильность гарантирована. Цена — от пяти миллионов». Они хотят сделать бизнес на горе семьи! — ЧТО?! — крик Катерины был настолько пронзительным, что в динамиках что-то захрипело. Она вскочила, её лицо исказилось гневом и подлинным, животным ужасом. — Ты… ты с ума сошёл? КАКИЕ ПРЕДЛОЖЕНИЯ?! Мы никогда… Атрус, скажи ему! Атрус сидел, окаменев. Его пальцы впились в пергамент так, что тот порвался. Он смотрел на Сирруса не с гневом, а с леденящим презрением. Маска мудрого философа, страдальца, жертвы обстоятельств — треснула и ползла, как штукатурка с ветхой стены. — Ты… жалкое, ничтожное создание, — заговорил Атрус, и его голос, обычно размеренный, стал низким, ядовитым шипением. — Ты всегда был пустым сосудом, в который мир заливал лишь твое собственное отражение. Ты не способен понять ничего, что выходит за рамки твоего сиюминутного удовольствия или страха. Ты готов растоптать остатки семьи, чтобы спасти свою никчёмную шкуру?! — Пап, я просто говорю правду! — Сиррус развёл руками, изображая невинность, но в его глазах прыгали весёлые чёртики. — Правду? — Атрус встал. Его фигура, обычно сутулая, выпрямилась, и в ней внезапно проступило холодное, нечеловеческое высокомерие. — Ты не знаешь, что такое правда. Ни ты, ни эта толпа, жаждущая зрелищ! — Он бросил взгляд на камеры, полный ненависти. — Вы все непросвещённые души! Вы судите о величии замысла, о тонкостях творения, глядя в моё изобретение! Вы хотите хлеба и зрелищ? Получайте! Но не смейте думать, что ваше сиюминутное мнение что-то значит в летописи мироздания! И в эту минуту всеобщего хаоса, когда взрослые кричали, лгали и разоблачали друг друга, тихий, тоненький голосок перебил их. — Мама? Все обернулись. Йеша стояла посреди студии, держа в руках свой амулет — «Каплю росы». Она не плакала. Её лицо было странно спокойным и отстранённым, будто она смотрела на всё это со стороны, из-за толстого стекла. — Мама, а помнишь, как ты говорила, что у меня руки кривые? — спросила она безо всякой обиды, как будто узнавала, что на завтрак. Катерина, ещё вся во взвинченных нервах от обвинений Сирруса, заморгала. — Что? Йеша, не сейчас… Но Йеша уже активировала амулет. Над сценой возникла небольшая, но чёткая голограмма. Они с Катериной в гостиной Тахавиры. Маленькая Йеша, лет пяти, сияет от счастья. В руках она сжимает потрёпанный, явно любимый, свиток с детскими каракулями, изображающими что-то вроде дерева и дом. Йеша (на записи, взволнованно): Мама, мама! Смотри! Я написала свою первую Описательную Страничку! Папа показывал, как буквы вяжутся! Я описала наше дерево на холме! Оно будет самым сильным, оно всех защитит! Девочка протягивает свиток, полный гордости и ожидания чуда. Катерина, полулежа на софе с чашкой чего-то ароматного, лениво поворачивает голову. Её взгляд скользит по каракулям. На её лице сначала ничего, потом — легкая гримаса брезгливости. Катерина (на записи, скучающим тоном): Дерево? Йеша, милая, это же просто кляксы. И буквы… они кривые. Совсем как твои ручки. — Она берет свиток кончиками пальцев, будто что-то грязное. — У настоящих Описаний, которые пишет папа, линии идеальны. Они как музыка. А это… это просто детский лепет. Не позорь отца. На экране лицо маленькой Йеши меняется не сразу. Сначала — недоумение. Потом щёки начинают гореть от стыда. Она смотрит то на свои руки, то на «кривые» буквы, то на лицо матери. И её глаза мгновенно гаснут. Она не плачет, а цепенеет. Йеша молча забирает свиток, сжав его так, что бумага мнётся. Её взгляд опускается на пол. Она не уходит. Девочка просто отключается, погружается в себя, в ту пустоту, где слова матери больше не могут причинить боль. Атрус (за кадром записи, его голос доносится из кабинета): Катерина? Ты не могла бы помочь мне с… пером? Катерина (на записи, уже отворачиваясь от Йеши, сладким голосом): Конечно, дорогой! Сейас помогу! Йеша, не валяйся под ногами, иди… поиграй где-нибудь. Голограмма замирает на последнем кадре: маленькая, окаменевшая девочка, сжимающая в «кривых» ручках своё уничтоженное чудо. А Катерина уже встаёт, чтобы услужить мужу, совершенно забыв о дочери. В студии стояла тишина, более оглушительная, чем любой взрыв. На экране — детское лицо, с которого только что стёрли личность. А здесь стояла нынешняя Йеша, смотрящая на эту запись с тем же пустым, отстранённым взглядом. Катерина в студии стояла бледная, её рот был открыт, но звука не было. Она смотрела на голограмму, как на призрак. Атрус стоял белый, как кусок той бумаги, которая скомкала его дочь на голограмме: — Йеша, девочка… Ты пыталась писать… Эпохи? Регис Ван-Телл кашлянул. Его голос, когда он заговорил, утратил всю истеричность и стал необычно официальным, почти судебным: — Катерина. Атрус. От имени шоу «Родители года»… мы не можем, нет, мы отказываемся предоставлять вам какую-либо поддержку в судебном разбирательстве с Геном. Более того… — Он посмотрел в главную камеру. — …по результатам зрительского голосования, которое только что завершилось… с огромным перевесом, опекуном Йеши сообщество Возрадов видит… Гена. Катерина не закричала. Она издала странный, сдавленный звук, будто у неё перехватило дыхание. Потом её лицо исказилось. — За… заказ… — прохрипела она. — Он всех купил… Всех… Она смотрела в пустоту, её взгляд был стеклянным. Атруса сотрясало от беззвучного плача. — Моя дочь… моя дочь пыталась творить искусство… — повторял он. Ген не смотрел на них. Он медленно подошёл к Йеше, присел перед ней на корточки, заслонив её собой от камер. — Пойдём, — сказал он очень тихо, так, что услышала лишь она. — Там, в Степи, у тебя руки будут самыми лучшими на свете. Потому что они будут твоими. И они смогут создать что угодно. Йеша медленно подняла на него глаза. В них ещё была та самая пустота. Но глубоко внутри, на самом дне её души, слова деда зажгли крошечный огонёк надежды. Она молча кивнула и взяла протянутую грубую руку. Прожектора начали гаснуть. Шоу окончено. …А в Нараяне Сааведро выключил Мироскоп. Он долго сидел в темноте, освещённый лишь мягким свечением стен своего живого дома. Он думал о девочке, которая была на экране. Он думал о её родителях, которые воспитали разрушителей Нараяна. Он думал о Гене. «Не налажай, старик, — мысленно сказал Сааведро, будто Ген мог его услышать. — Зря я за тебя проголосовал что ли?» И впервые за долгие годы его сон, когда он наконец уснул, был без снов.