Акт II

— ИТАК! — возвестил голос Региса, ещё до того, как изображение прояснилось. — Мы в сердце семейного гнезда! Любуйтесь! Прожектора погасли. На гигантской линзе начал складываться образ. Сначала это был лишь свет — мягкий, рассеянный, золотистый, будто сам воздух здесь был соткан из утреннего сияния. Потом проступили формы. — Вот он! — голос Катерины, заранее записанный и полный сладкого восторга, зазвучал за кадром. — Наш дом. Наша крепость. Наша… сказка. Камера медленно парила над бесконечным, абсолютно спокойным лазурным океаном. Ни волн, ни ряби — только идеальная зеркальная гладь, в которой, как в гигантском обсидиановом стекле, отражалось небо без единого облачка. Климат был застывшим в вечной, тёплой, безветренной благодати. Никаких бурь. Никакого дождя. Лишь «идеальная погода», словно кто-то выставил термостат на «счастливое комфортное утро». — Я проектировал климатические системы, чтобы исключить любой дискомфорт, — важно пояснил Атрус за кадром. — Здесь нет места хаотическим силам природы. Только предсказуемый гармоничный цикл. Камера повернула к суше. И показала гигантскую белую спираль, вырастающую прямо из океана. Это не была гора или скала, скорее архитектурная форма, слишком правильная и чистая. Словно гигантский кусок гипса или фарфора, закрученный мастером-гончаром. По её внутреннему изгибу, словно жемчужина в раковине, висел их дом. Он казался не построенным, а выращенным из того же белого материала. Стены плавно перетекали в арки, окна были не прорезаны, а словно проявлены в стене, как фотоплёнка в реактиве. По желобу спирали тёк искусственный ручеёк. Вода в нём была кристально чистой и циркулировала по замкнутому контуру. Однако как-то зачерпнуть воду или пустить по ручейку кораблик было невозможно, потому что вода являлась голограммой. В доме не было ни острых углов, ни грубых деталей. Всё — плавные линии, лёгкость и воздушность. Крыша была сплошным стеклянным куполом, сквозь который лился золотисто-белый ровный свет. — Каждая линия просчитана для эстетического и психологического комфорта, — заметил Атрус. — И для гармонии с моими новыми платьями! — тут же добавила Катерина. — Белый цвет такой… гармоничный! На узких «полочках» спирали, заменявших землю, росли растения. Цветы с геометрически правильными лепестками лимонного и лавандового цветов, которые не пахли. Невысокие кустики, подстриженные в идеальные сферы. Ни пыльцы, ни шипов, ни буйно разросшихся побегов. Ни одного плодового дерева или ягодного куста. — Я исключил процессы гниения и неконтролируемого роста, — пояснил Атрус. — Эстетика важна, но и гигиена тоже. В Тахавире не было птиц и насекомых, только небольшие светящиеся сферы, тихо парящие в воздухе по заданным траекториям. — Наши светлячки! — щебетала Катерина. — Они такие милые и совсем не кусаются! Тут же один из «светлячков», отклонившись от курса, столкнулся со стеной дома и рассыпался искрами, а новый тут же материализовался из ниоткуда. И тогда камера плавно развернулась и направилась прочь от дома, к дальнему, самому высокому витку спирали. — А это наша… историческая достопримечательность! — голос Катерины дрогнул на пол тона. — Старая башня. Йеша когда-то играла там под присмотром Сирруса, и теперь башенка… просто для настроения! Виток спирали был сделан из того же белого материала. Её стены были покрыты паутиной трещин, часть парапета обвалилась, открывая вид на головокружительную высоту и острые, как бритва, выступы спирали внизу. Рядом валялись несколько тех самых «светлячков», но погасших и потрескавшихся, как разбитые лампочки. И, что самое главное, у самого края обрыва лежали предметы: странный, подозрительно похожий на деталь от навигационного прибора Атруса, металлический диск с искрящейся сердцевиной и несколько листов пергамента с чертежами, подпертых камнем, чтобы их не унесло в океан. — Башня служит напоминанием о… эстетике несовершенства, — забормотал Атрус, явно не готовый к этому ракурсу. — Она для игр! — слишком быстро и громко добавила Катерина. — Йеша обожает там… дышать свежим воздухом! Под присмотром! Камера медленно, будто с сожалением, отъехала от башни, снова показав безупречный, мёртвый фасад основного дома, и замерла. — Под присмотром Сирруса как я понял, — пробубнил Ген. В студии стали слышны только щелчки электричества. Даже Регис молчал, переваривая контраст между сладкоголосым туром и безжалостной реальностью кадра. — Это не мир, — сказал Ген тихо, но в тишине каюты его услышали все. — Это игрушка. Причём опасная. Я уже молчу про Сирруса в качестве няни. — А что не так-то? — Сиррус нахмурился с возмущением. — Мы с Ахенаром так играли в детстве! А ещё было забавно брать отцовские книжки, зачёркивать там имя правителя той Эпохи, и вместо него писать: «дурак», ик! Да, мам?! Катерина дала сыну подзатыльник и тихо стала что-то ему шипеть. — К тому же, — продолжал Ген, — в мире нет непогоды. Нет вызова. Нет ни одного камня, о который можно споткнуться и научиться смотреть под ноги. Нет ни одного ручья, который мог бы разлиться и потребовать построить плотину. Это теплица, где выращивают нежизнеспособный росток. А главное… — он наконец повернул голову к Атрусу и Катерине. — …воздух этого места отравлен. Он пропитан вашими ссорами, вашей ложью, вашими манипуляциями. Йеша дышит не воздухом свободы, а миазмами вашего театра. И никакой золотисто-белый свет не отбелит этого. — АХ, ТАК?! — Катерина вскочила, её лицо исказила гримаса торжества, будто она ждала именно этого. — Всё ясно! Ему подавай бури и камни! Ему нужно, чтобы ребёнок мучился, как он мучил своего сына! Он не дед, он — фанатик! Ему лишь бы возродить свою мёртвую Д'ни, а Йеша для него — просто инструмент, очередной винтик в его больной машине! И он смеет попрекать стабильность?! — Она закричала, обращаясь уже ко всем камерам: — ОН КОПИПАСТИТ! ВСЕ ЕГО МИРЫ — КОЛЛАЖ ИЗ КУСОЧКОВ ДРУГИХ! ОНИ РАЗВАЛЯТСЯ, КАК РАЗВАЛИЛСЯ РИВЕН, И МНОЖЕСТВО ДРУГИХ МИРОВ, И МОЯ ДОЧЬ ПОГИБНЕТ В ОБЛОМКАХ! Её крик раскатился эхом по каменным стенам студии. Атрус молчал, бледный, его пальцы судорожно сжимали свиток. Ген не стал кричать в ответ. Он лишь кивнул, как будто Катерина выдала ему нужный аргумент. — Вы правы в одном, — сказал он. — Ошибки прошлого учат. Вы боитесь, что мои миры рухнут? Я предлагаю вам проверить. Он посмотрел на Региса. — Покажите им Эпоху для Йеши, Родниковую Степь. Регис, не скрывая алчного любопытства, взмахнул рукой. — ПОЕХАЛИ! Переход был иным. Не плавным влетом в картинку, а словно разрывом ткани. Яркая картинка Тахавиры сменилась простором. В Родниковой Степи было широкое небо, по которому плыли клубящиеся облака. Холмы, покрытые травой не идеального изумрудного цвета, а сотней оттенков зелёного и бурого. Здесь текли десятки, сотни мелких, быстрых, говорливых ручьёв, сбегающих с возвышенностей и собирающихся в чистое озеро в центре полевого разнотравья. Камера опустилась ниже, и показала низкую, крепкую ротонду из тёплого камня и дерева, с прозрачным куполом, под которым мерцали огоньки приборов и стояли ряды книжных полок. Ничего вычурного. Только функциональная красота. И тут камера поймала движение. Несколько детей — мальчик и две девочки — гонялись за саламандрами, сотканными из света, которые резвились в ручье. Дети смеялись по-настоящему, захлёбываясь. Один из мальчишек, споткнувшись о корень, шлёпнулся в траву, тут же вскочил, отряхнулся и побежал дальше, не проронив ни слезинки. На другом берегу ручья женщина в простой одежде что-то сажала в землю, а рядом с ней маленькое механическое существо из латуни и дерева осторожно подносило ей саженцы. Вернувшись в студию, Регис был ошеломлён. — Это… это где? — Это место, где Йеша научится не бояться упасть, — сказал Ген. Глядя на замершее изображение бегущих детей, в его глазах впервые появилось что-то, кроме стали. — Где ручей будет учить её законам течения, а не просто отражать её лицо. Где она узнает ценность хлеба, выращенного своими руками, а не поданного на золотом блюде. Её будут окружать не эхо ссор, а голоса тех, кто учится вместе с ней. Я не предлагаю ей дворец. Я предлагаю ей корни. И почву, чтобы расти. Стабильную почву, в которой нет трещин былого плагиата. Он обвёл взглядом студию, его взгляд остановился на Йеше, которая, забыв про камеры, с открытым ртом смотрела на экран с детьми. — Тахавира учит её быть украшением. «Степь» научит её быть творцом-садовником. Снова повисла тишина, но другая, вдумчивая. Даже Катерина на секунду потеряла дар речи, поражённая не красотой, а странной правильностью того, что она увидела. РЕКЛАМА! Надоело быть лучшей версией себя? Вы устали от маски идеальности, которую вам нужно одевать каждый день? Приходите поорать в лес! Проведение праздников, бизнес-конференций и похорон без притворства! (Арендовать лес можно по телефону…) Сааведро, держа в руках чашку с дымящимся чаем, сидел на диване и напряжённо наблюдал за происходящим. И за собой. Он смотрел на «Степь» и чувствовал странное смятение. Он не ненавидел. Меж его бровей пролегла сосредоточенная морщина. «Этот Ген был бы неплохим садовником в Нараяне», — решил Сааведро и сделал ещё глоток.