Первый Шёпот Фимбульвинтера.

⸻ ᛇ ⸻

В хаосе людского мира было одно упокоение — смерть.

      Руки мерзли, сгребая мокрую, мягкую землю. Элис терпела сквозной, противный вой в ночи, но продолжала копать. Делала это руками, будто просила прощения за собственную ошибку. Позади хромая шагнул мужчина — вроде отец, а вроде и просто сожитель в этом хриплом доме.       Элис замерла, опустошённо повернувшись к нему. Его простиранная до дыр рубаха и нижнее бельё, что он в очередной раз не забыл надеть, мокли под крупными каплями дождя.       — Хватит рыть землю, как крот, — голос, сиплый от насмешки, продолжал, — всё равно завтра будешь копать.       Элис сжала горсть земли. Маленькая ветка оцарапала ладонь. Фред никогда никого не любил и не понимал, каково это — хоронить собственную любовь. За двадцать пять лет жизни Элис давно усвоила: Фред любил лишь себя. Ни собственную мать, ни жену, ни даже дочь. Но обеспечивал — за что Элис отчасти была ему благодарна.       Ей пришлось встать. Эмоциональный порыв мертвеца не вернёт. Да и заплатили уже за похоронку — собственные бывшие родственники. Шмыгнув носом, Элис полностью повернулась к нему, уставившись взглядом на оголённые колени.       — У тебя, вроде, помутнения нет, а штаны забываешь надеть так же.       Пройдя мимо Фреда, Элис шагнула к дому. На кухне, окунув грязные руки в воду, она наблюдала, как земля под ногтями постепенно растворяется. Лучше бы так же растворялась вина. Но Элис понимала: смерть в этом случае была, пожалуй, лучшим решением. Её любовь не страдала, а если и болела его душа, то лишь секунду. Элис продолжала шевелить пальцами в воде, усталыми глазами наблюдая, как руки становятся чистыми.       На секунду она перенеслась в далёкое прошлое: представила, как в таз с водой спускаются такие же грязные мужские пальцы, как они игриво хватают её, смывая прилипшую грязь. Элис грустно усмехнулась в ожидании — вот-вот поднимет взгляд и встретится с недовольным лицом Верба. Но когда она это сделала, её встретила лишь деревянная стена кухни.       Ополоснув наконец руки, отряхнув их, Элис побрела на второй этаж. Скрипучие половицы могли разбудить ещё одну несчастную душу — Ландвер. Элис приоткрыла дверь, заметив, что та спит. Эта новость погасила девочку сильнее, чем саму Элис. Маленькая душа не привыкла встречаться со смертью. А Элис давно к ней свыклась.       Дверь закрылась. Элис зашла к себе. Запах сохранился. Ноты Верба ещё застряли в жёсткой подушке, пропитали её летнее платье.       Девушка шагнула к окну, но рука замерла. Деревянные створки так и не были открыты. Она лишь сняла намокшую одежду, уткнулась в подушку и приготовилась к завтрашнему дню.

⸻ ᛇ ⸻

      Сон не подкрался, как того и ожидала Элис. Дверь скрипнула, и в комнату, ковыляя, вошёл Фред. Он дошёл до окна, распахнул створки. Серые тучи и шевеление зелёной кроны деревьев заставили его повернуться к Элис. Она лежала в позе эмбриона и смотрела на него. Фред цокнул языком, покрутил ус, прошёл деформированными пальцами по животу и прокашлялся.       — Вот и наступил тот день, — проговорил он с налётом дежурного сочувствия, вновь глядя в окно. — Пени встала, хочет две косички, — добавил он, на секунду бросив опечаленный взгляд на старшую дочь. — Вставай, с моими пальцами я могу только выдрать клок волос.       Закатив глаза, Фред снова прокашлялся и заковылял к двери. Обернувшись, он увидел, как Элис провожает его взглядом.       — Мать гордилась бы, что ты не боишься работы со смертью, — просипел он. — Но и отругала бы, зная, что её дочь угробила будущее ради каких-то трупов.       Элис широко раскрыла глаза, наблюдая, как Фред касается деревянной арки дверного проёма. Его пальцы, изуродованные давним несчастным случаем, торчали криво. Его же трусость сделала его инвалидом. Элис на миг вспомнила, как несколько лет назад умоляла его довериться врачу, переломать и правильно срастить кости. Фред лишь заткнул её, за что получил затрещину от ещё живой тогда бабушки. Та не осталась в стороне и прилично унизила его при жене и дочери. Тогда Фред послал всех к чертям и к врачу так и не пошёл.       Элис проморгалась, заметив, что отец покинул комнату, оставив дверь открытой. В проёме стояла уже умытая Пени с растрёпанными волосами. Она прижимала к груди куклу из глины и соломы — ту, что сделал Верб на её день рождения.       — Д-доброе утро, — робко произнесла Пени, сильнее прижимая куклу. — Мне снился Верб. Обещал сделать ещё одну куклу…       Девочка заметила, как Элис приподнялась, откинув спутанные пряди с лица. Пени поняла, что сестра плакала. Видела, как та грубо потёрла глаза и подозвала к себе.       — Сделает, — сухо проговорила Элис, жестом предлагая Пени сесть спиной к ней. Грубые пальцы могильщицы коснулись жидких светлых прядей. — Отец сказал, ты хочешь две косички.       Элис наклонилась к волосам, вдохнула их детский запах. Услышав, как пятки Пени застучали по краю кровати от нетерпения, она попросила отложить куклу в сторону и принести ленточки. Опустив волосы сестры, она увидела, как Пени радостно бросилась к своей комнате, но резко высунулась из коридора, озадаченно глядя на Элис.       — Белого или чёрного цвета. Как для мамы.       В горле у Элис встал ком. Пени задумалась на секунду, но кивнула, приняв подсказку, и поспешила. Взгляд Элис упал на куклу, оставшуюся на кровати. Подняв её, она принюхалась. Пахло глиной и сеном. Не Вербом. Вздох сорвался с губ под звук приближающихся маленьких шагов. Элис разочарованно швырнула куклу на прежнее место. Приподняла подушку, вдохнула её запах. Сердце забилось чаще, как и в это утро, полное приготовлений к прощанию.       Как только последняя белая ленточка была завязана на кончике светлой косички, Элис встала. Ладонь, ещё хранившая запах детских волос, легла на голову девочки на мгновение — жест, заменявший и «спасибо», и «будь умницей», и «прости». Не сказав больше ни слова, она накинула поношенный плащ и вышла, не оглядываясь на куклу, оставшуюся на кровати.       Она ушла раньше условленного часа. Нужно было опередить пустоту, которая вновь начинала заполнять комнату запахом его подушки. Деревня в округе Стены Роза просыпалась медленно. Туман цеплялся за соломенные крыши и плетни, а воздух пах дымом, навозом и мокрой землёй — знакомыми, успокаивающими запахами рутины, которая сегодня казалась особенно хрупкой. Идти далеко не пришлось — усадьба родителей Верба стояла на краю деревни, у самого подножия гигантской каменной стены, отбрасывавшей на поля долгую, холодную тень.       У калитки, почти сливаясь с серым рассветом, её уже ждал Марк. Старый могильщик, лицо которого напоминало высохшую кору, молча кивнул, протягивая лопату. Ни слова о вчерашнем, ни взгляда, выражающего соболезнование. Их ритуал начинался с этого молчания. Они обменялись кивками — этого было достаточно. Более того, это было единственно возможным. Любой вопрос о самочувствии в такую минуту прозвучал бы как насмешка или удар ножом по едва затянувшейся плёнке надрывной тишины внутри неё.       Место выбрали за амбаром, на краю семейного огорода, откуда открывался вид на дальние леса. Родители Верба, молча наблюдавшие из окна с опустошёнными лицами, указали туда — «там он любил смотреть на простор». Теперь там предстояло копать.       Первый удар лопаты Марка о вмёрзшую за ночь глину прозвучал глухо, почти обидно. Элис присоединилась. И начался их общий, тяжёлый танец: скрежет железа о спрессованную землю и спутанные корни лопухов, скудное парение дыхания в ледяном воздухе, глухой стук комьев о деревянные носилки. Марк не спрашивал, не пытался заполнить тишину пустыми словами. Он просто копал рядом, и в этом была его единственная и бесценная поддержка. Их работа была языком, на котором они и говорили в такие дни: лопата, земля, яма. Всё остальное было лишним.       А в доме, в горнице с зажжённой единственной свечой, другой человек совершал свой ритуал. Старик Генрих, знавший толк в чистоте, омывал тело. Элис краем глаза, между взмахами лопаты, видела его смутный силуэт за мутным стеклом — размеренные, почти церемониальные движения в полутьме.       Тело Верба лежало на широкой дубовой лавке, застеленной чистым, грубым полотном. Оно казалось не мёртвым, а до предела опустошённым. Сила, когда-то жившая в каждом мускуле, ушла безвозвратно, оставив после себя лишь податливую тяжесть, покорно вдавливающуюся в ткань. Кожа приобрела странный, восковой оттенок — матово-белый, с легчайшим налётом холодной синевы под глазами и в яремной впадине, словно тень от невидимого света. Черты лица, обычно оживлённые ироничной усмешкой, были разглажены — не выражением покоя, а полным отсутствием какого-либо выражения. Это было лицо, с которого стёрли все следы, оставив чистый, чуждый холст.       Генрих, его пальцы, искривлённые годами тяжёлого труда, двигались с неожиданной нежностью. Тёплая вода из кринки, душистая полынь в чаше, мягкое полотно. Он омывал не труп, а памятник, смывая пыль последнего пути, приглаживая чёрные, ещё влажные волосы со лба. Он работал молча, и в этой профессиональной, отстранённой почтительности было больше подлинного уважения, чем во всех возможных причитаниях.       Элис вонзила лопату глубже, наткнувшись на упрямый корень старой сливы. Она пилила его железом, и каждый скрежет отдавался в висках. Ей казалось, она чувствует этот взгляд небытия из дома — не упрёк, не призыв. Тишину. Такую же абсолютную, как и та, что царила между нею и Марком. Она копала эту яму не для Верба. Она копала её для себя — физическое вместилище для той бездонной пустоты, что теперь жила у неё внутри. Пока лопата была в её руках, пока холодная деревенская глина поддавалась, эта пустота оставалась просто работой. А работа — единственное, что её ещё держало под этим бескрайним, равнодушным небом, на которое он больше никогда не посмотрит.       Ритуал был краток и тих, как и всё в этом доме скорби.       Когда яма была готова, вышла мать Верба. Женщина с лицом, будто высеченным из того же камня, что и Стена позади усадьбы. В её руках, бережно сложенное, лежало платье. Простое, домотканое, когда-то белое, а теперь цвета пожелтевшей слоновой кости — её собственное свадебное платье. Она не сказала ни слова, лишь протянула его Элис. Этот жест значил больше любых клятв: ты была его выбором. Ты останешься нашей. Ты — семья.       Элис кивнула, приняв тяжесть ткани, и удалилась в чулан, где в деревянной кадке для неё уже стояла тёплая вода. Она смыла с себя глину, пот и запах смерти, став на мгновение просто женщиной. Платье, пахнущее лавандой и стариной, оказалось впору. Она накинула поверх грубый, но чистый шерстяной плат — символ вдовства и защиту от утреннего холода. Теперь она была готова.       Её впустили в горницу. Генрих и родители вышли, оставив её наедине с тишиной и с ним.       Тело Верба лежало, уже облачённое в чистую рубаху. Лицо, холодное и чуждое под её пальцами, всё ещё хранило следы той усталой пустоты. Элис присела на краешек лавки. Её рука, шершавая от лопаты, поднялась и медленно, с невыразимой осторожностью, коснулась его щеки. Палец провёл по скуле, по линии челюсти, к уголку губ, где когда-то играла усмешка. Прикосновение было легче дуновения, будто она боялась стереть этот последний, хрупкий отпечаток его облика.       — Прости, — её шёпот был хриплым, едва слышным даже в полной тишине комнаты. — Прости, что позволила тебе уйти. Что не удержала. Что поверила твоим словам о долге и о новых землях.       Она наклонилась ниже, её лоб почти коснулся его плеча. Шёпот превратился в сдавленный, беззвучный стон, в молитву, обращённую к бездне:       — Я бы отдала всё, чтобы вернуть тебя. Но мне остаётся только это… проводить тебя достойно.       Она выпрямилась, смахнула ладонью непрошеную влагу с лица и принялась за работу. Из узелка она достала тёмные штаны — его лучшие, праздничные. Но натянуть их было не на что. Ниже пояса тело обрывалось, зашитое в грубый, наскоро продезинфицированный холст. Титан у Стены Марии не был разборчив. Он отнял не только жизнь, но и целостность, оставив от молодого, сильного мужчины лишь половину, которую и удалось вынести с того проклятого поля.       Элис не дрогнула. Она аккуратно сложила штаны и убрала их обратно. Вместо этого она укрыла его нижнюю часть мягким домотканым покрывалом, подоткнув края. Потом надела на него жилет, тщательно застегнув каждую пуговицу. Её движения были медленными, почтительными, последней заботой, которую она могла ему оказать. Она поправила воротник рубахи, ещё раз провела ладонью по его волосам.       — Готово, — прошептала она в пустоту. Готов к пути.       На краю свежей ямы собрались немногие. Родители Верба, застывшие, как каменные изваяния. Фред, стоявший поодаль, его деформированные руки беспокойно теребили пояс. В его взгляде не было скорби — лишь смутное, непонимающее раздражение от всей этой мрачной церемонии. И Пени. Девочка прижимала к груди свою глиняную куклу, её большие глаза, округлённые от непонимания, следили за каждым движением.       Гроб, простой и неуклюжий, сколоченный наспех из старых досок, поставили на верёвки над чёрным провалом в земле. По знаку отца Верба его стали опускать. Скрип дерева, шелест осыпающейся земли.       Элис стояла в своём пожелтевшем от времени свадебном платье, не сводя глаз с медленно исчезающей в темноте деревянной крышки. Она не плакала. Она просто хоронила. Свою любовь. Свою вину. Своё будущее.       Пени тихо спросила у Фреда, куда дядя Верб уходит и когда вернётся с новой куклой. Фред цыкнул на неё, но ответить не смог. Он лишь видел, как его старшая дочь, облачённая в странный наряд невесты-вдовы, смотрит в яму с таким выражением, от которого по спине бежали мурашки. Это был не детский ужас, а холодная, взрослая пустота, страшнее любой ярости или слёз.       Гроб коснулся дна с глухим, окончательным стуком. Первая горсть земли, брошенная матерью, застучала по крышке, как начало долгого, вечного дождя.

⸻ ᛇ ⸻

      Дождливый месяц заставил Элис копать свежую яму для умершей семилетней девочки глубокой ночью. Коллеги отбыли к Стене Сина, чтобы захоронить какого-то богатого отпрыска. Смерть не щадила никого — и в этой несправедливой демократии была своя, горькая правда, которая хоть как-то успокаивала Элис. Откопав маленькую, но глубокую яму, она укрепила её стенки деревянными кольями и натянула между ними проволоку, чтобы землю не размыло дождём. Закончив, она побрела к дому.       Дама из семьи среднего достатка, мадам Тесс, встретила её на крыльце и помогла снять промокший насквозь плащ.       — Ох, ну не девушкам этим заниматься, — проворчала она, брезгливо отстраняя лопату с налипшей грязью. Элис видела её поведение — суетливое, но без тени настоящей скорби. Значит, умер не самый близкий. — Ох, Лой, приготовь чай даме! Сколько за услугу? — вдруг спохватилась Тесс.       Элис замерла, нахмурившись.       — Вы уже оплатили, — сухо напомнила она.       — Разве? Но вы копали одна, несколько часов… — уточнила мисс, приподняв брови. — Ваши старые коллеги даже не удосужились прибыть…       — Они заняты другим заказом. Сейчас полная загруженность, — отрезала Элис, продолжая стоять на пороге. — Лишних денег не возьму.       Сделав шаг вперёд, она сняла грязные башмаки и пошла босиком по роскошному, холодному паркету коридора. Остановившись у портрета незнакомого мужчины, Элис повернулась к хозяйке.       — Кого хороним?       Тесс скукожилась от прямого вопроса, бросила взгляд на закрытую дверь в конце зала и снова на могильщицу.       — Дочь. Мою дочь, — сухо ответила полная дама, стыдливо опустив глаза.       — Чем болела? — спокойно спросила Элис, чуя подвох. — Или болеет?       Тесс вскрикнула от её поправки, возмущённо вздохнула, позволив корсету ослабнуть, и покачала головой.       — Могильщики нынче не следят за языком.       — Но и раньше люди не боялись хоронить не вполне мёртвых и нанимать для этого таких, как я, — парировала Элис, её чуть намокшие от влаги локоны непослушно завились. — При всём уважении, мадам Тесс, бывали случаи, когда сама Смерть разочаровалась бы в людях.       Снимая перчатки, она пристально наблюдала за женщиной.       — Живьём хоронить свою дочь?! Моя не дышит уже целый день! Врач подтвердил! — шокированно, почти оскорблённо выпалила Тесс.       — Хорошо. Можно взглянуть на заключение?       Тесс кивнула, побледнев, поправила корсет и повела Элис за собой, изредка задавая робкие вопросы о таких случаях. Элис отвечала монотонно, почти неохотно, особенно рассказывая историю о жене, нанявшей их закопать мужа, который на момент «похорон» даже не был при смерти.       — Какие же люди звери… — вспыхнула мадам, останавливаясь у резного комода. Она открыла ящик, достала листок и протянула его Элис.       Пока та бегала глазами по строчкам, Тесс, словно в забытьи, поправила непослушный локон Элис, заправив его за ухо. Элис замерла, оторвавшись от текста. Странное поведение для особы высшего круга. Тесс прокашлялась, извинилась и пробормотала:       — У моей девочки… такие же кудри. Вечно падали на глаза.       — У меня они вьются только от сырости, госпожа, — тон Элис смягчился, на губах дрогнула слабая, усталая улыбка. Она дочитала заключение врача. — Почему вы хотите предать её земле, а не огню?       Тесс рассеянно уселась в кресло, даже неуклюже, и задумалась.       — Чтобы было место, куда приходить.       Элис кивнула — ответ, схожий со многими. Попрощалась она быстро. Работа была завершена, спустить гроб средних размеров могли и без неё. Элис никогда не говорила соболезнований клиентам, но перед уходом, уже отбывая к следующему заказу, спешно бросила:       — Мёртвые порой живее, чем живые.

⸻ ᛇ ⸻

      К утру, когда лил уже не дождь, а сплошная, низвергающаяся с неба стена воды, Элис наконец добралась до усадьбы. Её лошадь, усталая и промокшая до костей, фыркнула, когда через пелену ливня показались не вычурные особнячные башенки, а длинный, крепкий, но простой дом под черепичной крышей, окружённый обширной, раскисшей землёй и хозпостройками. Дом хозяина, который богател не на роскоши, а на земле и скоте.       Конюх, выглянувший из-под навеса, молча кивнул и взял под уздцы её кобылу, не задавая лишних вопросов. Элис, с трудом отстегнув намокшие на тороках сумки, побрела к крыльцу. Там её уже ждала не дворецкий, а сама хозяйка.       Алья стояла в дверном проёме, закутанная в простую, но добротную чёрную шерсть. Ей не было и тридцати, но в её потухшем взгляде и сведённых плечах читалась усталость, которую не смыть и годами. За её спиной в полумраке сеней маячила тень служанки — Грейс, нервно потиравшая шею.       — Проходите, не стойте под потоком, — голос Альи был ровным, безжизненным, заглушаемым грохотом воды по водосточному жёлобу. — Муж скончался три дня назад. Покажу, где думали место.       Она не предложила обсохнуть у печи, не предложила отогреться. Просто развернулась и пошла вглубь дома, и Элис, сбрасывая с плеч плащ, что тянул на вес свинца, последовала за ней.       Дом внутри оказался просторным, но неуютным. Чистым, крепким, пахнущим воском для полов, дымом из печи и чем-то ещё — едва уловимым сладковатым запахом, который застревал в горле. Дорогих гобеленов не было, но были толстые, немаркие половики, глушившие шаги. Тишина стояла гнетущая, нежилая.       Именно в этой тишине оглушительно прозвучал звон разбитого фаянса. Из двери, ведущей, видимо, в кухню, выскочила та самая служанка, Грейс. Поднос с глиняными кружками выскользнул из её рук и грохнулся о дубовый пол прихожей. Грохот был таким неожиданным, что Элис вздрогнула.       Алья, шедшая впереди, лишь замедлила шаг. Она не обернулась. Не прикрикнула.       — Ничего, Грейс, — произнесла она ровно, глядя куда-то в стену перед собой. — Убери.       И продолжила путь, будто сломанная посуда была рядовым событием. Грейс, вся дрожа и бормоча что-то несвязное, бросилась на колени, но Элис успела заметить её лицо — искажённое не страхом перед выговором, а какой-то внутренней, дикой мукой. И её шея… девушка яростно царапала её своими же ногтями, оставляя на смуглой коже кровавые борозды.       Они вышли через заднюю дверь прямо в хозяйский двор. Место для могилы Алья указала у дальнего забора, под разлапистой старой яблоней, уже облетевшей.       — Здесь тихо, — бесцветно сказала Алья, глядя на хлюпающую под ногами грязь. Потом, будто спохватившись, добавила: — Коня вашего покормят досыта. И… вам придётся заночевать. Дорогу к перевалу, слышала, совсем размыло. А этот дождь… — она подняла лицо к свинцовому небу, и на её щеках смешались капли дождя и что-то похожее на беззвучные слёзы, — конца-краю ему не видно.       Она медленно обернулась к Элис.       — Вам нужно будет подготовить место. И… если не против… омыть его. Девушки боятся. Я… тоже не могу.       Элис молча кивнула. Она не ждала чая или угощения. Работа есть работа. Сперва — яма. Она вернулась под дождь, вцепилась в рукоять лопаты, которую конюх любезно (или чтобы отделаться) указал у сарая. Земля под яблоней отходила тяжело, пластами, смешанными с глиной и корнями.       Вода мгновенно заполняла выкопанное углубление, превращая работу в бесконечное вычерпывание жижи. К полудню, промокшая насквозь и покрытая холодной грязью, Элис закончила. Яма была неглубока — в такую погоду больше и не нужно было. Достаточно, чтобы прикрыть.              Алья отвела её в дом, в небольшую комнату рядом с кухней, где в деревянной лохани уже стояла нагретая вода и лежало чистое, грубое полотно. Покойный лежал в прохладной кладовой на первом этаже. Когда Элис вошла, её ударил в нос тот самый усилившийся сладковато-гнилостный запах, знакомый и оттого ещё более жуткий.       Старик, сухой и жёсткий, как корень, лежал на лавке. Кожа его была неестественно тёплой, почти горячей, а лицо, подёрнутое синевой, казалось, хранило не покой, а гримасу немого удушья. Она работала быстро, механически, стараясь дышать ртом. Каждый шорох за спиной заставлял её напрягаться. Однажды дверь скрипнула, и в щели мелькнуло бледное, испуганное лицо какой-то другой служанки, мгновенно исчезнувшее.       Вечером, после ужина, который подали ей в той же комнате (простая похлёбка и чёрный хлеб), Алья сама проводила Элис наверх.       — Простите за неудобства, — сказала она, останавливаясь у двери в маленькую, чисто убранную комнатку под самой крышей. — Это комната для гостей… вернее, для приказчиков, когда приезжают. Рядом комнаты девушек. — Она указала рукой на несколько дверей вдоль узкого коридора.       Её взгляд на мгновение задержался на последней, в самом тупике. Дверь была закрыта, а у порога стоял нетронутый ужин на подносе.       — Грейс вам всё покажет, — добавила Алья уже почти шёпотом и быстро удалилась, её шаги бесшумно растворились в темноте лестницы.       Грейс, действительно, появилась через несколько минут, со свечой в дрожащей руке. Её глаза были широко раскрыты, она продолжала теребить свою шею, теперь уже покрытую струпьями.       — Вам тут, — пробормотала она, впуская Элис в комнату.       Комната была аскетичной, но чистой. Одно окно, кровать, сундук, умывальник. Грейс поставила свечу на табурет и замерла в дверях.       — Если что… — она нервно облизнула губы. — Там, в конце… Эмма. Она не выходит. После того как хозяин… ей стало совсем худо. Дверь заперта. Сама госпожа ключ забрала. Приказала не трогать. Не входить. — Она произнесла это скороговоркой, будто боялась, что слова застрянут у неё в горле.       Потом, не прощаясь, повернулась и почти выбежала, оставив Элис одну.       Та сладкая нота в воздухе здесь, наверху, чувствовалась отчётливее. Она шла из-под той самой запертой двери. Элис подошла к своей кровати, но не ложилась. Она слушала. Дом постанывал от ветра и дождя. Но сквозь этот шум пробивались и другие звуки.       Приглушённый стон. Короткий, сухой кашель. А потом — тихое, настойчивое, скребущее… будто кто-то тупым ногтем водил по дереву изнутри. Из-за двери Эммы.       Усталость валила с ног. Элис, наконец, погасила свечу и упала на жёсткий тюфяк. Она закрыла глаза, пытаясь заглушить нарастающую тревогу и эти странные звуки. Сознание начало уплывать в тёмную, беспокойную пучину.

Тук.

      Не стук. Не скребётся. Тук. Глухой, тяжёлый, как удар поленом о дверь. Не в конце коридора. У её двери.       Элис резко открыла глаза, сердце заколотилось, отдаваясь гулко в ушах.

ТУК. ТУК.

      Медленно, ритмично.       — Кто там? — хрипло вырвалось у неё, и она села на кровати.       В ответ — протяжный, булькающий хрип, словно из лёгких, полных воды. И новый удар, от которого дверь дрогнула в раме.       Элис бесшумно спрыгнула на пол, босые ноги коснулись холодных досок. Она подошла ближе. Сквозь щель под дверью не было видно света. Но запах… тот самый сладкий, тошнотворный запах смерти и разложения теперь вползал в комнату, густой и неотвратимый.       Дверная ручка дёрнулась раз, другой. Дерево вокруг простого засова затрещало под натиском.       Адреналин ударил в виски, прочищая сознание ледяной ясностью. Она метнула взгляд по комнате. Оружия нет. Только глиняный кувшин для воды на умывальнике да тяжёлая медная кружка.       С глухим, сухим треском, похожим на ломающуюся кость, засов не выдержал. Дверь распахнулась, и в проёме, залитая слабым светом тлеющих углей из печки в конце коридора, стояла Грейс. Но это была уже не Грейс. Её глаза закатились, оставив лишь мутные белки, чёрная, вязкая жидкость сочилась изо рта и носа.       Вся передняя часть простого платья была изорвана, а шея… шея была исполосована до мяса, будто её рвали когтями или зубами. И она шла вперёк, не шатаясь, а твёрдо, странно вывернутые руки с растопыренными пальцами тянулись вперёд, к Элис. Из горла вырывался непрерывный, низкий рык.       Первый, слепой ужас длился одно мгновение. Потом сработало нечто иное. Не смелость. Знание. Знание о мёртвой плоти, о её тяжести, о её хрупкости.       Когда тварь рванулась вперёд, Элис не отпрянула. Она сделала короткий шаг навстречу, в сторону, уворачиваясь от когтистого захвата, и всей силой своих рабочих рук вцепилась в её запястье. Кожа была ледяной, влажной и скользкой, как у выловленной из воды рыбы. Мёртвая служанка зарычала громче, с неожиданной силой рванулась, пытаясь вцепиться зубами в предплечье Элис. Гнилостное дыхание, пахнущее медной кровью и тлением, обожгло кожу.       Используя инерцию чудовища, Элис резко потянула его на себя и вниз, подставив подножку. Тело рухнуло на пол с тяжёлым глухим стуком, но тут же начало подниматься, не чувствуя ни боли, ни перелома.       Времени не было. Взгляд Элис метнулся к умывальнику. Медная кружка. Слишком лёгкая. Кувшин. Тяжёлый, глиняный.       Она отпрыгнула назад, спиной наткнувшись на сундук. Её пальцы нашли холодный, обожжённый бок кувшина. Грейс уже поднялась на колени, её голова повернулась с неестественной, механической плавностью. Челюсти, полные тёмной жижи, разинулись для нового броска. В её мутных глазах не было ни мысли, ни ненависти — только пустое, всепоглощающее желание.       Раздумывать было смерти подобно.       С коротким, резким выдохом, вложив в удар всю силу своих плеч и спины, привыкших валить деревья и рыть канавы, Элис обрушила тяжёлый глиняный кувшин на поднимающийся череп.       Раздался не звон, не треск, а глухой, влажный чвяк, словно кто-то ударил по перезрелому арбузу. Глина не разбилась вдребезги, а вдавилась, проломив хрупкую теменную кость. Тело дёрнулось в её руках, потом обмякло и рухнуло на пол лицом вниз, ещё несколько раз судорожно задёргавшись в агонии, которой уже не должно было быть. Из-под кувшина медленно растеклась тёмная, почти чёрная лужица, смешиваясь с пылью на полу и распространяя тот самый сладкий, невыносимый запах.       Элис стояла над ним, всё ещё сжимая в руке окровавленный обломок кувшина. Её дыхание, сперва учащённое, начало выравниваться. В груди не было паники. Не было даже ужаса. Было лишь леденящее, окончательное понимание, пронзившее её насквозь, острее любого клинка.       «Так оно и есть», — подумала она, глядя на то, что минуту назад было служанкой Грейс. Тишина после схватки была оглушительной. Лишь дождь продолжал свой бесконечный стук по крыше.