Второй Шёпот Скальдборга.

⸻ ᛇ ⸻

Дождевая дробь — по поломанным телам.

      Дождь за стенами начинался муторно и невыносимо, словно сама погода оплакивала тех, кто вернулся из-за Стены. Тех, с чьего возвращения всё и началось.       Грейс, закутавшись в плащ, стояла под капелью и смотрела, как Эмма нервно теребит край фартука. Эмма была девочкой с мягкими, округлыми формами. Её лицо, обычно весёлое и румяное, теперь выглядело бледным. Веснушки, как тёмные пятнышки, резко выделялись на белоснежной коже. Но больше всего Грейс всегда поражали её глаза — огромные, влажные, цвета лесного ореха. Сейчас в этих глазах блестела лихорадочная искра.       — Ты уверена, что всё будет в порядке? — спросила Грейс, следя за её вздрагивающими пальцами. — Нас не будет неделю, а господин… Ты же знаешь, какой он зануда. Не любит, когда порядок нарушается.       Грейс беспокоилась не только о несделанной работе. Она опасалась самого господина — того, каким он мог стать, когда в доме не было свидетелей.       — Всё будет хорошо, — прошептала Эмма, а её взгляд устремился к дороге, уходящей в серую пелену. — Он… он вернулся. Приболел и позвал меня. Писал, что соскучился… Что боится не успеть увидеть меня.       Она тихонько вздохнула, и этот вздох был таким же наивным и тоскливым, как у влюблённой дурочки.       — А вдруг… вдруг он…       Эмма качнула головой, отгоняя страшные картины, и закачалась на месте, будто от внутреннего озноба.       — Вдруг он искалечен?       Грейс почувствовала, как по спине подруги пробежала знакомая дрожь. Она положила руку ей на плечо, пытаясь унять это тревожное качание.       — Лучше пусть будет живым инвалидом, чем мёртвым героем, Эмма. По крайней мере, перестанет соваться к этим гигантам, — сказала она, стараясь звучать твёрже, и похлопала подругу по спине.       Слухи о той вылазке ходили слишком уж странные.       — Господин не будет в восторге, если узнает…       — Он разрешил. Я отпросилась. Сказала, что к сестре в посёлок. Он… кивнул. Только взгляд у него был… пустой. С ноткой раздражительности.       Грейс молча обняла её. Вдохнула знакомый уютный запах — запеченные яблоки, домашний очаг — и сжала сильнее. Эмма замерла, прислушиваясь к стуку дождя, и уткнулась лицом в её плечо. Они стали подругами, почти сёстрами: Грейс — старшая, измученная миром, и Эмма — младшая, чьё сердце ещё не разучилось литься кровью от каждого чувства.       — Береги себя. И передавай привет твоему разведчику. Пусть поправляется.       Со двора донёсся резкий голос Альи:       — Грейс! Садись!       Грейс в последний раз кивнула Эмме и побежала к поданной лошади. Алья, одетая в строгий дорожный костюм тёмно-серого цвета, смотрела куда-то поверх крыш, в сторону Стены. Рядом, держа под уздцы её гнедого, стоял конюх.       Его звали Лео. Он был плотным, коренастым шатеном с короткой бородкой, скрывавшей упрямый подбородок. Но в первую очередь всегда запоминались его глаза — карие, жгучие, слишком живые и умные для простого деревенского работяги. Сейчас эти глаза были прищурены от дождя, а лицо под капюшоном — застывшей маской напряжения.       Перед самым отъездом, когда он помогал Алье поправить стремя, она вдруг резко наклонилась, будто поправляя плащ, и прижалась губами к его щеке. Её шёпот был едва слышен под шум дождя, но слова врезались в сознание Лео, будто их выжгли наживую:       — У нас будет ребёнок. Если муж узнает — он убьёт меня. Он не может иметь детей. Он всё поймёт.       Лео замер. Его пальцы, державшие сбрую, вцепились в кожу так, что побелели костяшки. Он не посмотрел на неё, лишь едва заметно кивнул. Лошади тронулись, унося женщин за ворота в серую пелену начинающегося ливня.

⸻ ᛇ ⸻

837 год

      Стояла невыносимая жара. Воздух над усадьбой дрожал, а земля растрескалась. Лео, обливаясь потом, скидывал навоз в ведро, когда ощутил на себе взгляд. Он резко повернулся.       Алья стояла в двух шагах, подкравшись тише лисы. На скуле, уже заживая, красовался синяк — грязно-желтое пятно с зеленоватыми разводами по краям.       Опять господин. На этот раз за что? — промелькнуло у Лео.       Ей было девятнадцать — возраст, когда красота наивна и от этого ещё опаснее. Она привлекала, как притягивает пропасть.       И Лео уходил. Уходил от неё, как от открытого огня. Между конюхом и госпожой не могло быть ничего, кроме приказов и их исполнения. Он хоронился в работе. Его собственное сердце, пробитое насквозь историей с невестой из Урвуда, ещё не заросло плотью. Чувства были роскошью, которую он не мог себе позволить. Или оружием, которого боялся.       Но Алья была упряма. Она приходила снова и снова. Молча. Стояла в тени навеса и смотрела, как он работает. Она была воплощением соблазна, но искушала не речами, а своим существованием — юным, энергичным, источающим аромат кожи и полевых цветов. Её взгляд говорил о тоске по мужскому плечу — не старческому, костлявому, а сильному, способному защитить, а не ударить.       Лео избегал. Пока однажды вечером не выпил.       Это был день рождения господина Вейдемана. Старик раздавал гостям дорогой, привозной алкоголь — не то кислое пойло, что пили местные. Лео, слегка опьяневший, побрёл в конюшню проверить дикую кобылу, которую поймали месяц назад. Та должна была вот-вот ожеребиться.       Он не слышал шагов. Но почуял её всем существом — спиной, кожей. Резко обернулся.       — Госпожа? — хрипло отозвался он, увидев её улыбку в полумраке.       — Ещё не разродилась? — тихо спросила Алья, кивнув в сторону стойла.       Он молча покачал головой, чувствуя, как привычная стена отчуждения между ними трещит и плывёт. Она почувствовала этот миг слабости. Оттолкнувшись от грубой деревянной балки, она сделала два быстрых шага. Бросилась. Запрыгнула на него, обвив его шею руками, и вцепилась в его губы с голодом отчаянием, которые копились месяцами.       Алью оттолкнули. Рука Лео сдержалась в последний миг — не ударю. Но её разочарованный выдох он воспринял острее, чем пулю в ногу.       Он не мог. Не желал, чтобы чужая жена стала его — даже в мыслях, даже на краю пьяного забытья. Тяжело дыша, с горечью на языке, он вытолкал её из конюшни, обвиняя в глупости и безрассудстве. Пьяные слова, острые и беспощадные, называли её никчемной женщиной, которая не смеет уйти от господина и вырвать ту жизнь, о которой грезит.       Алья отшатнулась. Убежала, сражённая его жестокостью. Так и должно было быть. Отрезвление. Отторжение.       Ни один поцелуй, ни одно прикосновение не обязывало Лео влюбляться. Он — конюх. Она — госпожа. Ни больше, ни меньше. Так он думал, пока не увяз по горло в паутине, что соткала эта змея-искусительница.       А теперь он лежал на сене, вдыхая дым самокрутки, а на его голой, вздымающейся груди грелась полураздетая Алья. Она уснула, а он — думал. И понимал. Их роман был смертельным приговором для них обоих, подписанным в момент этой слабости.       Прохладный ночной воздух пробирался в конюшню. Её щека прилипла к его коже. Лео сдался. Ничтожно, постыдно позволил женскому упрямству и собственной тоске взять верх.       Жалел ли он?       Всегда.       Каждый раз, когда видел её после этого, и понимал, что они будут снова вместе. Как только она убежит к нему.       Он не мог дать ей жизнь, которую обеспечивал господин. Не мог заменить Вейдемана в его же доме. И не мог сбежать с ней — куда? Мир за воротами усадьбы был для них не спасением, а лишь другой, большей клеткой. Они были приговорены друг к другу так же неотвратимо, как к своей гибели.

⸻ ᛇ ⸻

      Дом затих. Несколько дней прошло незаметно. Лео выполнил вечерний обход — проверил скот, запер ворота, погасил лишние светильники в конюшне. Его рутина была отлажена. Но сегодня шаги его были тяжёлыми, а мысли возвращались к одному: свёртку в кармане. Он видел, как Эмма с узелком уехала на попутной телеге. Остались только он, старый господин в кабинете да тишина, нарушаемая лишь мерным стуком дождя по жести.       Господин Вейдеман, бывший чиновник из Сины, человек с острым умом и методичным подходом, был сослан сюда за давнее и незначительное нарушение. Он расположился за рабочим столом. Он вёл учёт запасов. Его кабинет был воплощением организованности: аккуратные стопки документов, остро заточенные карандаши, аромат старинной кожи и чернил. Даже Смерть, когда придёт, должна была застать его за работой. Через мокрое стекло Лео разглядел его профиль — сухое, умное лицо, освещённое дрожащим пламенем лампы.

Он всё поймёт.

Он убьёт её.

      В кармане у Лео был свёрток с белым кристаллическим веществом — чистым никотином, который в малых дозах может быть смертельным. Он не имел ни вкуса, ни запаха. Лео выбросил окурок в лужу и решительно пошёл на кухню.       Утро следующего дня началось как обычно. Лео разбудил подпаска, они вместе раздали овёс лошадям, вычистили стойла. Воздух пах навозом, сеном и влажной шерстью. Господин вышел на крыльцо, потянулся, окинул двор оценивающим взглядом. Он был не злым, просто отстранённым. Мир для него был системой, которую нужно поддерживать в рабочем состоянии. Он позвал конюха, чтобы обсудить покупку нового жеребца, говорил ровно, фактами. Конюх отвечал односложно, чувствуя, как свёрток жжёт ему грудь.       Обед. Вейдеман ел один. Он всегда готовил себе сам. Похлёбку, хлеб, тушёную баранину. Конюх в это время ремонтировал хомут. В голове крутился план: вечерний чай. Хозяин всегда пил его в кабинете, в семь, перед вечерними отчётами.       Семь часов. Лео поставил на поднос чайник, чашку, блюдце с сахаром.       Сердце колотилось. В кабинете пахло бумагой и воском. Господин, не поднимая головы, жестом указал на стол. Конюх поставил поднос. Привычными пальцами приподнял крышку чайника. Левой рукой отгородился, правой — бросил щепотку порошка в кипяток. Порошок растворился мгновенно.       — Всё, сэр, — глухо сказал Лео.       — Хм, — отозвался господин, всё ещё не глядя на него.       Лео вышел, закрыл дверь. Он не пошёл сразу. Прислонился к стене в тёмном коридоре, слушая. Через несколько минут послышался лёгкий стук фарфора о дерево — это он поднял чашку. Потом — тишина. Долгая. Потом — короткий, сухой выдох, похожий на вздох облегчения. Лёгкий скрежет — это отодвинули стул. Потом — глухой, мягкий удар о ковёр.       Лео не вошёл. Он простоял ещё минут десять, потом тихо спустился во двор и закурил, глядя, как дождь растворяет его выдохи в ночи.

⸻ ᛇ ⸻

      Возвращение Альи и Грейс было тихим. Их встретил бледный Лео.       — Господин в кабинете. С утра не выходит.       Алья, не снимая плаща, прошла в дом. Грейс последовала за ней. Дверь в кабинет была приоткрыта. Старый Вейдеман сидел в кресле у камина, в неестественной позе — голова запрокинута на спинку, рот полуоткрыт. Лицо было пепельно-серым, но спокойным, без муки. Одна рука свисала с подлокотника, пальцы слегка согнуты. На столе рядом стояла пустая фарфоровая чашка. От неё тянул слабый, горьковатый запах полыни и чего-то ещё, химически-терпкого. Камин был холоден.       Алья подошла ближе, коснулась его руки. Холодная. Грейс вскрикнула и прикрыла рот.       — Позови лекаря. Из Троста, — тихо приказала Алья Лео.       Голос её был плоским, безжизненным. Взглянув на него, на Лео, она разочарованно вздохнула. Лео перевел взгляд в сторону, кивнул и направился к двери, ощущая взгляд, что уже понял.       Вызов лекаря из Троста занял целый день. Пока он ехал, в доме царила гнетущая рутина. Алья отдавала тихие, чёткие приказы: не трогать тело, не пускать лишних, говорить, что господину нездоровится. Грейс, чья кожа была бледной, усердно трудилась. Все присутствующие осознавали случившееся, и Грейс уже давно была в курсе их отношений. Атмосфера в доме стала тяжелой, наполненной тревогой и неопределенностью.       В поздний час из Троста приехал пожилой врач, чьи руки заметно дрожали. Он осмотрел тело долго и молча. Открывал глаза, изучал зрачки, затянутые мутной дымкой. Прислушивался к дыханию, подносил зеркальце к губам. Лицо его оставалось невозмутимым. Потом он расспросил Алью о последних днях: жаловался ли на сердце, на головную боль? Алья, опустив глаза, качала головой:       «Уставал. Много работал. Но не жаловался».       — Апоплексический удар, — наконец заключил лекарь, упаковывая инструменты. — На фоне переутомления. В его годы — не редкость. Соболезную.       Когда он направился к своей повозке, его внимание на мгновение привлекла фигура конюха, стоявшего у ворот. Не проронив ни слова, Лео вложил в его руку увесистый свёрток с монетами. Вздрогнув, лекарь принял свёрток, который тут же исчез в складках его плаща. С едва заметным кивком он сел в повозку и, не оглядываясь, уехал.       Через два дня после смерти господина вернулась Эмма. Она приехала на попутной телеге на рассвете, бледная, с тёмными кругами под глазами. Её пышная фигура казалась осунувшейся, движения были вялыми. Но внешне — та же Эмма, только очень уставшая. Грейс, обрадованная, помогла ей дойти до девичьей.       — Что с тобой? — спросила Грейс, усаживая её на кровать.       — Он… он был не в себе, — прошептала Эмма, её голос был хриплым. — Горячка… бред. Во время… близости. Укусил меня. За ляжку. Сказал что-то странное…       Она показала синяк на бедре — тёмный, с чёткими отпечатками зубов.       — Боже правый… А ты как?       — Плохо. Всё болит. Особенно… здесь.       Она положила ладонь на грудь.       — Дышать тяжело. И… один глаз будто туманом заволокло, плохо вижу. А челюсть… её сводит, будто мне всё время хочется жевать, но нечего.       Грейс испугалась. Это звучало не просто как простуда.       — Надо сказать госпоже.       — Нет!       Эмма схватила её за руку.       — Никому. Отлежусь. Просто устала.       Алья, узнав о возвращении, лишь махнула рукой. У неё своих забот было выше головы.       Накануне приезда Элис Грейс не выдержала. Поднос с нетронутым ужином у двери был последней каплей. Она постучала. Ответа не было. Она переступила порог. В комнате царил полумрак. Эмма лежала, укрытая до подбородка. Правый глаз закрыт, левый — открыт, зрачок расширен, будто затянут пеленой.       — Эмма? — тихо позвала Грейс.       Эмма медленно повернула голову. Её взгляд был неосознанным, блуждающим.       — Жажда… — просипела она.       Грейс схватила кувшин, намочила тряпку. Села на край кровати, наклонилась, чтобы протереть подруге лицо. В этот момент её собственный воротник платья сполз, обнажив шею — влажную от напряжения и духоты, с пульсирующей жилкой.       Что-то изменилось в взгляде Эммы. Мутный зрачок внезапно сфокусировался на этой жилке. Её лицо исказилось от боли. Челюсти свело судорогой, обнажая стиснутые зубы. В голове вспыхнуло желание: укусить. Впиться зубами в плоть, ощутить вкус крови на языке. Эмма зажмурилась и задышала чаще, но желание становилось только сильнее. Холодные пальцы сжались в кулак, один глаз приоткрылся. Из горла вырвался хриплый звук.       — Эмма, что с тоб…       Грейс не успела договорить. Эмма с нечеловеческой мощью устремилась вперёд, крепко схватив Грейс за плечо, чтобы не дать ей уйти. Её голова рванулась вперёд. Челюсти разомкнулись — и впились Грейс в шею, чуть ниже уха.       Боль была ослепительной. Грейс закричала и отпрянула, ощущая, как зубы разрывают её кожу и плоть. Она нанесла Эмме удар в плечо и оттолкнула её. Эмма рухнула на подушки, её губы и подбородок были в крови Грейс. На шее Грейс виднелась глубокая, кровоточащая рана, из которой медленно текла алая, тёплая жидкость.       — Ты… безумная! — задыхаясь, крикнула Грейс, прижимая руку к шее. Кровь сочилась сквозь пальцы.       Эмма не отвечала. Она лежала, облизывая окровавленные губы. Её мутный глаз смотрел в пустоту. Алая капля с подбородка стекала на одеяло.       Грейс стремительно покинула комнату, громко хлопнув дверью. Вскоре она отыскала Алью.       — Она меня укусила! Прямо в шею! Эмма, она просто сошла с ума!       Алья, увидев рану, побледнела. Но не от страха за Грейс, а от нового, тошнотворного предчувствия. Чувствуя, как палец пощипывает от раны, Алья накрыла руку Грейс своей, видя, как кровь продолжает течь. Спокойным голосом Алья попросила Грейс взглянуть на неё.       — Рана не смертельна, сейчас омоем, зашьем. Тш-ш-ш… — Повернувшись к Лео, она приказала: — Запри дверь. На ключ. Никому не говорить. Положи ей еду у порога и уходи.       Лео, видевший Грейс с окровавленной шеей, напрягся. Именно в этот день, под вечер, к воротам подъехала Элис Ландвер. А в запертой комнате что-то тяжёлое поднялось с кровати, подошло к двери и, склонив голову набок, прислушалось к звукам дома. Потом поцарапало по дереву длинным, почерневшим ногтем.

⸻ ᛇ ⸻

      Элис стояла над телом Грейс, её пальцы всё ещё судорожно сжимали окровавленный кувшин. Казалось, прошла лишь минута с того момента, как хрупкая глина проломила череп, но тело у её ног уже успело остыть. Дыхание Элис было тяжёлым и ровным. Так, глина всё же смогла отнять жизнь. На секунду ей послышался голос Верба, она резко повернулась к окну. Дождь продолжал барабанить, словно насмехаясь над этой тишиной после насилия.       Перед глазами встал момент: после того как он, смеясь, предложил стать его женой, они с Вербом пошли к старому гончару. Нахмурившись, Элис вновь опустила взгляд на бездыханную Грейс.       В проёме двери раздался истеричный, придушенный крик.       Алья, облачённая в простое ночное платье, сжимала в руке огарок свечи. Пламя прыгало, отбрасывая на стену пляшущие тени. Её взгляд пробежался по телу и остановился на разбитой голове. В её глазах мелькнуло не просто отчаяние, но и леденящее, парализующее непонимание. Она медленно подняла глаза на Элис, будто не веря тому, что видит.       — Что… Что случилось? Она… умерла? — прошептала Алья, облокотившись на дверной косяк, будто забыла, как дышать, как стоять на ногах.       Затем её взгляд снова упал на кровавый обломок в руке Элис, и голос сорвался на визг:       — Зачем? Зачем ты её убила?!       Элис хмыкнула, и её дрожащая рука указала на Грейс.       — Разве мёртвого можно убить?       Алья замерла, уставившись на могильщицу как на умалишённую. За окном ветер усилился, ветки, как скрюченные пальцы, заскребли по кровле, залязгали по стёклам.       Элис снова втянула носом воздух — тот самый сладковатый запах стал гуще. Она вспомнила про запертую дверь Эммы. Кивнув в сторону коридора и крепче сжимая обломок, Элис шагнула к Алье. Та дёрнулась, инстинктивно отпрянула, попыталась преградить путь.       Элис нависла над ней. Из-за подкашивающихся ног хозяйки она казалась выше, хотя днём они были почти одного роста. Черты её лица, освещённые снизу прыгающим пламенем, казались резкими, почти мужскими. Алья сглотнула комок в горле, мысленно молясь, чтобы Лео уже проснулся и вышел. Она не справится с ней. Её дрожащий взгляд вновь окинул убитую, Алья сглотнула вставший в горле ком. Она задумалась на секунду, но услышала:       — Заключение о смерти… липовое? — спросила Элис, не повышая голоса.       Алья оскорблённо взглянула на неё, дёрнулась, будто собираясь ударить, но рука замерла в воздухе. В её памяти промелькнуло что-то своё, болезненное. И в этот момент из-за свиста ветра и стука дождя послышался новый звук — не скребущий, а тупой, тяжёлый удар в дверь комнаты Эммы. Дерево затрещало.       Алья вздрогнула, и её шёпот прозвучал как признание:       — Не липовое… Только… дата стоит другая. В бумагах я велела написать, что он умер в день нашего возвращения… с вылазки. На самом деле он умер позже.       Она отняла руку от лица, её взгляд снова устремился к Элис, полный неразрешимого вопроса.       — Что значит… «разве мёртвого можно убить»?       Элис на секунду обернулась к телу, нахмурилась и снова посмотрела на хозяйку.       — Запах. Кожа. Вы не видели, как она двигалась. Человек даже в бреду не бывает таким… целеустремлённым. — Элис на миг вспомнила Фреда, его вечное ворчание, его живые, раздражённые глаза. И её сердце сжалось от нового страха.       Чёрт. Собственные… Пени…       Она резко перевела взгляд обратно на тело, пытаясь загнать эту мысль в самый дальний угол сознания. Сейчас нельзя.       — Если мёртвые пришли говорить, у живых не будет шанса, — проговорила она глухо, больше для себя. — Я читала одну пьесу… про мужчину, который воскресил свою умершую возлюбленную, чтобы сбежать от тирании короля. Кончилось всё тем, что девушка возжелала не его любви, а его плоти. И стала не той, кого он помнил.       Элис говорила медленно, растягивая слова, будто эта выдуманная история вдруг обрела для неё жуткую, буквальную плоть.       — Но автора повесили. А пьесу сожгли. Само осуждение этой… попытки обмануть смерть — заставило меня тогда многое переосмыслить. Гиганты? Да. Они реальны. Они снаружи, они загнали нас в клетку. Но ходуны… это совсем другая проблема. Они будут внутри клетки.       Звук из комнаты Эммы повторился — теперь это был уже не удар, а настойчивое, ритмичное долбление. Тук. Тук. Тук.       Алья воспринимала слова Элис с недоверием, словно перед ней был человек, бормочущий в горячке. Этого автора она знала — пропойца и распутник, чья похабная пьеса о «невесте с того света» была осмеяна и запрещена как кощунство над самой жизнью за стенами. Алья прищурилась, пытаясь отогнать наваждение.       — Ходуны… не могут быть, Элис, — чётко сказала она, почти как учитель. — Этого не бывает.       Для неё это было убийством. Не защитой. Убийством её подруги. Свеча в её руке дрогнула, и тень метнулась по стене, как напуганная птица.       В коридоре послышались шаги. Лео тяжело облокотился о стену, сжимая руку. Его испуганный взгляд встретился с взглядом хозяйки.       — Не подходи! — выкрикнул он, когда Алья сделала движение. Его трясло, выворачивало. — Может, чума…       Он с трудом сглотнул. Боль была обычной, а всё остальное — нет. Лёгкие будто наполнялись водой и тут же высыхали. Глаза мутнели. Зрение уплывало, покрывалось белой плёнкой. Он закричал, не в силах терпеть. Его собственное тело пожирало себя изнутри. Ему показалось, будто один глаз лопнул. Он корчился у стены, но для Альи он просто кричал. Элис заметила, как Алья порывисто двинулась к нему, её лицо исказилось не просто страхом за работника, а куда более личным, острым ужасом. Элис всё поняла. Роман.       — Не подходите… — голос дрожал, хрипел. — Чума…       Лео обмяк, но крик не кончался.       Он вспомнил.       Покойный хозяин, сидящий на лавке, когда он заглянул в комнату. Трупы не сидят. Но он сидел. Тряпка, накрывавшая его, скомкалась на бёдрах. Лео позвал хозяина, испугавшись собственного сна. Если тот выжил, то он сядет. Военная полиция быстро привяжет к нему убийство. И узнает, где тот хранил яд. Лео тяжело вздохнул. И увидел, как тело вдруг рухнуло. Подойти помешала Грейс, не спавшая так поздно. Он глянул на её бледное лицо и дрожащие ноги. Подумал — простудилась. Закрыв дверь, он хотел помочь, когда она согнулась от боли. И получил укус. Маленький, но сильный. В руку.       Его ладонь треснула девушке по лицу. Тело упало. Лео не любил дур. А Грейс переступила черту. Цокнув, он пошёл промыть рану, оглядываясь на место, куда упала служанка. Встала. Ушла. Укус начал гореть. Чесаться. Он выругался, хотел закатать рукав, как его вдруг вывернуло. Согнувшись пополам, уронив ковшик, он тяжело дышал, не понимая.       И сейчас не понимал. Мутными глазами увидел, как Элис насильно затащила Алью к себе.       — Что ты делаешь?! — возмутилась госпожа, стиснув зубы от боли.       Элис не ответила. Она втолкнула Алью в свою комнату, где на полу лежала Грейс, смахнув с сундука свечу, которая погасла, ударившись о пол, и захлопнула дверь. Упершись плечом, сдвинула тяжёлый сундук, загородив вход. Теперь они были заперты. В комнате пахло смертью.       Алья, прислонившись к стене, тяжело дышала. Смотрела на труп Грейс, на дверь, на Элис.       В мозгу у неё проносились обрывки последних дней: её собственный пораненный палец, который она замотала тряпкой и о котором молчала; холодное тело мужа в кабинете; Лео, что убил его; и этот укус на шее Грейс, который она так отчаянно пыталась списать на бред или наркотики.       И вдруг что-то перещёлкнуло.       Всё это — её беременность, смерть мужа, сумасшествие Эммы, укушенная Грейс, этот вой в коридоре — сплелось в один невыносимый клубок. И центром этого клубка, удобной мишенью для всей накопившейся ярости и страха, стала эта девушка в грязной рубахе, стоящая над телом её подруги. Если раздавить её, заставить замолчать — может, и кошмар прекратится, окажется дурным сном?       Приглушённый дверью вой, щелчок сундука — этого хватило. Страх, сковывавший её с самого крика, ушёл. Его сменило что-то жгучее, яростное. Злость.       — Тварь! — это был не крик, а низкий, хриплый рык. Она бросилась на Элис.       Элис ждала слёз, но не драки. Когда Алья бросилась на неё, она отшатнулась, и обломок кувшина выпал у неё из руки. Они сцепились в тесноте. Алья, ослеплённая злостью, впилась пальцами в лицо Элис, пытаясь попасть в глаза. Элис, задыхаясь, рванула головой вперёд. Лоб со всей силы ударил Алью по переносице. Раздался глухой хруст. Алья откинулась с воплем.       Сквозь слёзы она вцепилась в чёрные, спутанные волосы Элис и дёрнула. Прядь вырвалась с корнями. Элис взвыла от боли. Они рухнули на пол, их тела ударились о холодное тело Грейс.       Что-то хрустнуло — влажный, мерзкий звук. Из-под тела Грейс брызнула тёмная жидкость. Алья оказалась сверху, её локоть прижался к груди служанки. Под тканью она ощутила не мягкость, а нечто твёрдое, как дерево. И труп под ними — дёрнулся.       Не в судороге. Быстро, всем телом, словно кто-то резко потянул за верёвки.       В этот миг в памяти Альи с болезненной ясностью всплыла Грейс, с окровавленной шеей, лепечущая: «Она меня укусила…» Мёртвый муж в кабинете, которого она приказала не трогать, потому что боялась взглянуть в лицо своей собственной вине. А теперь эта твёрдая, деревянная плоть под локтем. Это был не бред. Это пришло. Из той комнаты, куда она заперла Эмму. Через укус на шее Грейс. И теперь это лежало здесь, с разбитой головой.       Она замерла, её широкие глаза, полные слёз, встретились с глазами Элис.       — Видишь? — хрипло выдохнула Элис из-под неё. — Это погубит нас…       Но понимание длилось миг. Страх перед этой правдой был страшнее. Она занесла кулак, но Элис пнула её в грудь. Алья отлетела и ударилась о кровать.       Они замерли, тяжело дыша. Элис поднялась первой.       — Вставай. Или следующая разбитая голова будет твоя.       Алья, сидя на полу, смотрела на неё. Боль была настоящей. Но и понимание тоже. Она медленно поднялась.       — Теперь поговорим, — голос Элис звучал твёрдо. — Ты трогала их? Покойного? Грейс, когда она заболела? Говори.       — Я… не понимаю…       — Любое прикосновение. Говори!       — Нет! Нет, я… только поправляла ей платок, когда она кашляла… И… и когда она прибежала с укусом… я пыталась прижать тряпку к её ране… у меня палец… был оцарапан, но…       Алья замолчала, её взгляд стал бегающим. Она не была уверена. Была ли на её царапине та самая кровь? В панике и суете она могла и не заметить.       — Контакта не было! Я уверена! — выпалила она, но в её голосе уже звучала не надежда, а отчаянная попытка самоубеждения.       — А когда обрабатывала рану?       Алья замолчала, вспомнила, как её пальцы были в крови, и отрицательно кивнула. Элис посмотрела на её руку. На указательном пальце действительно была свежая, неглубокая царапина, уже подсохшая.       — Покажи.       Алья протянула руку. Элис схватила её и резко дёрнула, всматриваясь в полумраке. Царапина была красной, воспалённой, но без того странного, синюшного оттенка, что был вокруг укуса на шее Грейс. И главное — вокруг неё не было того сладковатого запаха.       — Это не то, — отрезала Элис, но её взгляд стал ещё жестче. — Но проверить нужно всё.       Она принялась расстёгивать свою рубаху.       — Что ты делаешь?! — ахнула Алья.       — Ищи царапины. Следы. Потом я осмотрю тебя.       Алья смотрела на спину, что привыкла к труду, на руки, что в любой момент могли её убить, но искала. Истошно, и, как назло, у Элис ничего не было, кроме старых шрамов. Когда очередь дошла до неё, Алья нервно стянула с себя ночное платье. Процедура осмотра была унизительной и жуткой. Алья стояла, дрожа от холода и стыда, пока грубые пальцы Элис проверяли каждый сантиметр её кожи.       В голове у неё стучало: «Царапина на пальце… всего лишь царапина… значит, я не заражена… значит, это просто болезнь…» Но тут же всплывал образ Грейс с зияющей раной на шее и тот сухой, деревянный толчок под локтем.       Элис закончила осмотр.       — Хорошо. Пока чиста.       — Довольна? — выдохнула Алья, поспешно натягивая платье.       — Нет. Теперь нужно выбираться.       Именно в этот момент из-за двери донёсся протяжный стон. Потом — глухой удар. Дерево затрещало. Алья испуганно взглянула на дверь, хотела рвануться к ней, к Лео. Элис заметила этот опрометчивый порыв.       — Нам вниз, — сказала Элис, подходя к окну. — Сначала карниз, потом прыжок. Ты первая.       Алья, повинуясь, выбралась на подоконник, на мгновение засомневалась и спустилась. Элис услышала мягкий шлёпок о грязь. Перед тем как последовать, её взгляд упал на окровавленный обломок кувшина. Его нельзя было бросить. Оружие. Единственное. Но руки должны быть свободны для спуска.       Элис нужно было спуститься, но руки должны были быть свободны. Она расстегнула ночнушку и сняла её с одного плеча. Теперь ночнушка висела на ней, как перекошенный халат. Быстро, не думая о стыде, она завела обе полы ночнушки за спину, сделав из них подобие большого кармана. В этот карман на пояснице она сунула тяжёлый обломок.       Чтобы он не выпал, она крепко связала концы ночнушки спереди на животе, тугим узлом. Получилось, будто она сделала из своей одежды простую сумку за спиной. Ночнушка теперь была завязана спереди, а сзади — нет. Поэтому ноги и ягодицы оказались голыми. Холодно, но оружие держится надёжно, и руки свободны. Она полезла на подоконник. Но ударилась о карниз и упала вниз. Ногу подвернула. Но обломок, завязанный в узле ночнушки на её животе, так и остался с ней.       Алья, услышав стон, инстинктивно бросилась к ней из тени стены. В предрассветном сумраке она увидела, как Элис поднимается с земли, её ночнушка завязана узлом, обнажены ноги и часть ягодиц, на бледной коже в свете из окна выделялись ссадины и грязь. На секунду она замерла, смущённая и испуганная этой странной наготой.       — Нога, — сквозь зубы процедила Элис, опираясь на руки. — Подвернула.       Алья потянулась, чтобы помочь, но её движение было полным нерешительности. В этот момент, когда Алья отвернулась, чтобы найти опору для неё, спиной к Элис, у той в голове всё сложилось.       Царапина на пальце. Слюна Грейс. Угроза. Она слабая. Будет тормозить. С этой ногой я её не довезу. А если она превратится в пути…       Взгляд Элис метнулся в сторону, к тени за углом дома.       Оглушу сейчас. По голове. Оставить здесь. Она либо очнётся и спрячется, либо… станет одной из них, но тут, а не со мной в седле.       Рука потянулась за спину, к узлу ночнушки, под которым угадывался твёрдый контур обломка.       Именно в этот миг Алья, всё ещё не оборачиваясь, замерла. Она не видела движения руки. Но почувствовала — спиной, кожей — изменение в напряжении воздуха, ту леденящую паузу, что наступила за её спиной. Это был не звук, а животное чутьё загнанного зверя, учуявшего занесённую руку. И она поняла. Поняла всё.       — Не бей, — её голос прозвучал тихо, но с такой отчаянной, хрустальной ясностью, что Элис невольно остановилась. — Я беременна. Во мне живёт ребёнок. Ты не можешь оставить нас здесь.       Элис замерла. Рука всё ещё была заведена за спину. Слова «ребёнок» прозвучали не как мольба, а как холодный, расчётливый аргумент, последний козырь в игре, где на кону стояла жизнь. И это сработало. Не жалость — нет. Вспышка памяти: тёмная комната, рука Верба на её животе, её собственный невысказанный вопрос.       Не в этом мире, Элис.       Но этот мир уже здесь. И в нём кто-то всё же решился.       Она медленно опустила руку. Боль в лодыжке напомнила о себе с новой силой.       — Тогда не мешай, — прошипела она. — И не отставай. К конюшне. Тихо.       Они доползли до конюшни, Элис опираясь на Алью. Лошади встревоженно фыркали. Элис быстро нашла своего коня. Пока Алья, дрожа, пыталась успокоить других животных, Элис, стиснув зубы от боли, развязала узел на животе, достала обломок из-за спины и сунула его в карман, что был прицеплен к скакуну. Ночнушку натянула обратно. Действовать голой было глупо — холод парализует.       — Садись, — приказала она Алье, помогая той влезть в седло. Сама с трудом, превозмогая жгучую боль, вскочила за ней.       Именно тогда из дома вывалилась первая фигура. Лео. Он шёл, волоча ногу, прямо к конюшне. За ним в дверном проёме маячила вторая тень — угловатая, неустойчивая. Эмма. Алья замерла, её рука коснулась живота.       Времени не было. Элис рванула поводья, чтобы вывести коня прямо на выход, но Лео был уже слишком близко. Она увидела, как его рука тянется к стойке у входа, где стояли лопаты.       Нет. Не дам.       Боль в ноге отступила на второй план, уступив место холодной ярости. Она соскользнула с седла, приземлившись на здоровую ногу, и в два прыжка оказалась у стены. Её пальцы обхватили черенок лопаты раньше, чем Лео успел дотянуться до неё.       Он пытался поймать её, но Элис отшагнула назад. Слишком медленный. Элис не стала ждать. Она занесла лопату коротким, резким движением, будто рубила корень, и всей силой плеч всадила острое лезвие ему в шею, ниже кадыка. Раздался хруст и влажный чавк — лопата глубоко засела в ране.       Эмма была уже рядом. Элис, сорвав лопату из шеи Лео с мокрым звуком, рванула тело конюха на неё, стараясь в один момент и вытащить лопату, засевшую в теле, и пронзить её. Алья, что наблюдала за этим, судорожно дышала, понимая, что Элис точно убьёт её. Как только она станет одной из них. Напрягая спину, превозмогая боль в ноге, Элис выдернула лопату из тела Лео и резко вонзила сталь Эмме в голову. Удар был точным, смертельным. Эмма осела без звука.       Элис, тяжело дыша, выдернула лопату. Кровь стекала с лезвия. Она взглянула на Алью в седле — та смотрела на неё широкими, пустыми глазами, устремлёнными не на неё, а на груду тёмного тряпья, бывшего минуту назад Лео. Её рот был приоткрыт, но звука не было. Казалось, она даже не дышала.       — Держись, — бросила Элис, вскакивая в седло.       Она вонзила пятки в бока лошади, и они вынеслись из ворот в хлещущий дождь.       Они скакали, не разбирая дороги. Элис вела коня почти вслепую, сквозь стену дождя. Каждый удар копыт о землю отдавался в распухшей лодыжке адской пульсацией. Она стискивала зубы, чтобы не закричать. Рубаха насквозь промокла, усталость окончательно сковывала движения. Запах крови с лопаты, который она так и не смогла смыть, смешивался с запахом мокрой шерсти и собственного страха. Алья молчала, вцепившись в неё, но её пальцы не сжимались — они оцепенели от ужаса.       Элис резко остановила жеребца, насильно отцепив руки Альи, и спрыгнула в грязь.       — Двигайся, опасно тебя оставлять сзади меня. Так хоть будет шанс — если станешь одной из них, я просто скину тебя с седла. — Элис говорила это так спокойно, что Алья не выдержала.       — Почему ты такая спокойная?! — голос Альи сорвался на визг, в нём не было сил даже на злость, только на истошное недоумение. — Ты убила их… Лео… Грейс… Ты раскроила им головы! Почему ты не кричишь? Не плачешь?!       Элис, переводя дыхание после вспышки боли в ноге, медленно подняла на неё взгляд. В её зелёных глазах не было спокойствия. Там была та же усталость, что и в голосе Альи.       — Почему ты такая раздражительная? Царапина даёт знать о себе, а, Алья? — впервые обратившись к ней как к равной, Элис кивнула, чтобы та подвинулась вперед. — Думаешь, мне легче понимать, что произошло там? — указав в сторону усадьбы, Элис убрала мокрые волосы с лица.       Нога гудела, заставляя её искривиться, не давая стоять ровно. Элис задумалась: а что, если похороненные ею восстанут? Что если Верб вернётся в её мир? Качнув головой, Элис задрожала. Алья сжалась, терпя непрерывный дождь.       — А что это изменит, Алья? — её вопрос прозвучал тихо, но перекрыл шум дождя. — Мои слёзы заставят их лечь обратно в землю? Или твой крик заживит твою царапину и сделает из тебя человека? Ты заразна. Признай это в себе. Если не станешь такой же, как они — хорошо. Но если станешь…       Элис повысила голос, потом затормозила, поняв, что даже если ей не поверят (а это почти наверняка), то Алья — живое доказательство. Она рвано вздохнула, подняв лицо к потокам дождя, и истерично засмеялась.       Она кивнула на руку Альи. Та испуганно смотрела на неё, пока сиплый смех не растворился в шуме ливня.       — Ты влипла. Если ты человек — значит, твоему ребёнку повезло. А если заразна… молись. — Договорив, Элис поборола порыв рухнуть на землю и продолжила, стиснув зубы: — Думаешь, мне легче? Я закапываю мёртвых. Это моя работа. А сегодня… сегодня мне пришлось делать свою работу с теми, кто не хотел лежать. И я сделала её. Теперь твоя очередь. Реши, будешь ты жить или будешь орать, пока не станешь одной из них. Подвинься.       Алья двинулась, повинуясь не столько приказу, сколько тому леденящему ужасу, что теперь звучал в каждом слове Элис.       — Я убью тебя быстро. Даже не успеешь почувствовать боль…       Элис взглянула в её испуганные глаза, подпрыгнула и вновь запрыгнула на лошадь сзади.       — Без глупостей, — предупредила Элис, резко схватив её за шею и сжав. — С лошади падать больнее, когда ты человек. А попасть под копыта — особенно.       Сжимая тонкую шею и шепча ей на ухо, Элис ждала немого кивка Альи. Отпустив, она обхватила её за талию. Лошадь дёрнулась, почуяв железную хватку, и рванула вперёд.