На подъеме.

      После той ночи мир раскололся на «до» и «после». «До» была жизнь с удобным Саймоном, с конкуренцией с призраком и чувством вины. «После» стало временем откровенной, почти неприличной одержимости.       Алекса не просто бросила Саймона. Она сделала это с такой стремительной беспощадностью. Когда она, собрав его вещи в аккуратные коробки, сказала «нам нужно поговорить», он с наивным удивлением спросил: «О чём, дорогая? О свадьбе?» Узнав, что речь о расставании, он обиделся не на сам факт, а на то, что это испортит его «сотрудничество с Малфоем». Алексa выставила его за дверь с чувством глубокого облегчения.       Они не скрывали свои отношения. Не то чтобы они целовались на ступенях Министерства, но они и не прятались. Драко заезжал за ней на работу на своём тёмном автомобиле. Она заскакивала к нему в офис под предлогом обсудить рабочие моменты и застревала на несколько часов, вызывая у его секретарши всё более красноречивые взгляды. Они были самой обсуждаемой парой в магическом деловом мире.       Полгода мысленных фантазий о мёртвом человеке вылились в лихорадочную потребность прикасаться к нему, убеждаться, что он жив, что он здесь. Алекса превратилась в нимфоманку с одной-единственной целью. Драко оказался идеальным объектом для этой одержимости, потому что за его сдержанностью скрывался тот же голод. Это был голод человека, который полгода был не человеком, а пациентом, коллекцией болей и диагнозов. И теперь, когда боль отступила, на её место пришла острая, жадная потребность в ощущениях и жизни. Их встречи были взрывной химии.       Однажды Вейн застала его в его домашней лаборатории, где он что — то паял над новым прототипом. Он был в очках для мелкой работы и старых трениках. Алекса, не говоря ни слова, прижала его к верстаку, едва не опрокинув банку с вибрирующими кристаллами.       — Алексa, я почти… — начал Малфой, но она уже расстёгивала его штаны.       — Почти не считается, — прошептала она ему на ухо, беря его в руку.       Секс на верстаке среди микросхем и пружинок был быстрым, неудобным и невероятно возбуждающим. После он, поправляя очки, проворчал: «Ты только что испортила калибровку сенсора стоимостью в пять тысяч галеонов». На что она, вытирая руки о его майку, ответила: «Зато твой сенсор работает идеально».       Вейн обожала его шрамы. Она выучила каждый: старый, белый от грифона на брови; паутинку на левой ладони; новый, розовый и страшный на боку. Она целовала их, проводила по ним языком, спрашивала: «А этот от чего? А этот?» Он отвечал коротко, без драмы: «Осколок реторты», «Неудачное падение с гиппогрифа в детстве», «Кусок бетонной плиты». Как-то раз, застигнув его спящим на боку, она часто просто смотрела, как поднимается и опускается его грудная клетка, как розовый шрам натягивается и расслабляется. Драко проснулся от её пристального взгляда.       — Что? — хрипло спросил он.       — Ничего, — сказала она, прижимаясь губами к этому шраму. — Просто проверяю, что ты дышишь.       Алекса Вейн была влюблена в живого, колючего, сложного человека с тростью, шрамами и взглядом, который видел её насквозь и всё равно хотел её. Малфой ещё не говорил ничего, но в том, как он искал её руку своей под столом, как он засыпал, прижавшись лицом к её волосам, как он слушал её самые бредовые идеи, не перебивая, — во всём этом было что — то большее. Алексa и Драко, наконец — то переставшие бегать по кругу прошлого, с жадностью погрузились в это опасное, настоящее «сейчас». Даже если завтра всё снова взорвётся, то на этот раз они взорвутся вместе.