Глава 12. Доказательство

      Гермиона проснулась первой.       За окном едва брезжил рассвет — серый, холодный, лондонский. Свет пробивался сквозь плотные шторы, ложась на пол бледными полосами. Она несколько секунд не понимала, где находится, а потом почувствовала тяжесть его руки на своей талии, тепло его тела вдоль спины.       Он спал. По-настоящему спал — без обычной настороженности, без готовности вскочить в любую секунду. Его лицо, обычно напряжённое и собранное, было расслаблено, дыхание ровное, глубокое. Впервые за всё время она видела его таким — без масок, без брони, без сарказма. Просто Драко. Уставший, измотанный, но живой.       Она смотрела на него долго, боясь пошевелиться, чтобы не разбудить. Рассматривала его лицо — тонкие шрамы на скуле, след от давнего проклятия под глазом и серебристые линии паутины, которые теперь тянулись от виска вниз, к шее, теряясь под воротником рубашки. Они пульсировали слабо, в такт его дыханию. Её собственные — на запястье, на груди — отзывались тем же ровным теплом.       Она почти физически чувствовала, как его сознание открыто, как дверь, приоткрытая на щёлку. Ей достаточно просто коснуться — и она сможет заглянуть. Увидеть всё, что он прячет. Но она не делала этого. Не сейчас.       Её взгляд скользнул по его руке, лежащей на её талии. Пальцы чуть сжимались во сне, будто даже в бессознательном состоянии он боялся её потерять. Она накрыла его ладонь своей, чувствуя, как тепло разливается по телу от этого простого прикосновения.       Когда в последний раз кто-то держал её так? Не защищая, не спасая — просто держал. Просто был рядом.       Она вспомнила, как много лет назад, в палатке среди леса, она просыпалась от холода и одиночества. Рон спал в углу, отвернувшись. Гарри дежурил. Она лежала и смотрела в темноту, чувствуя, как внутри замерзает что-то важное. Тогда она думала, что это просто усталость.       Теперь она знала — это была пустота.       Сейчас пустоты не было.       Драко заворочался во сне, и она замерла, боясь, что разбудила его. Но он лишь притянул её ближе, уткнулся носом в её волосы и снова затих. Она улыбнулась — сама не заметила, как это произошло.       — Ты улыбаешься, — раздался его хриплый, сонный голос.       Она вздрогнула и подняла голову. Он смотрел на неё — серые глаза, ещё затуманенные сном, но уже внимательные, изучающие.       — Я не улыбалась, — соврала она.       — Врёшь, — он чуть приподнялся на локте, глядя на неё сверху вниз. — Я видел. У тебя уголки губ дрожат, когда ты улыбаешься. Сейчас — тоже.       — Ты не мог видеть, ты спал.       — Я всегда вижу. Даже когда сплю. Это у меня такая суперспособность.       — У тебя суперспособность — храпеть, — парировала она.       — Я не храплю.       — Ну, пока ты спал, я этого не заметила.       Он усмехнулся — той самой кривоватой усмешкой, от которой у неё внутри что-то теплело. Потом лёг обратно, но руку с её талии не убрал.       — Долго смотрела? — спросил он, глядя в потолок.       — Достаточно, чтобы понять: ты всё-таки храпишь.       — Я не храплю.       — Спорим?       — Спорить с тобой, Грейнджер, себе дороже. Ты всегда права.       — Не всегда, — она помолчала. — Но в этом случае — да.       Он фыркнул, но не стал спорить. Они лежали молча, глядя в потолок. За окном серел рассвет, где-то в глубине квартиры слышались приглушённые звуки — видимо, Джинни уже проснулась. Но они не торопились вставать.       — Знаешь, что самое странное? — тихо спросил Драко, глядя в потолок.       — Что?       — Я не помню, когда в последний раз спал больше трёх часов подряд. В Азкабане… Там не спят. Там просто проваливаешься. А потом просыпаешься с криком, — он помолчал. — А сегодня… Не знаю. Наверное, впервые за долгое время не чувствовал себя в ловушке.       Она повернула голову, глядя на его профиль:       — Ты не в ловушке, Драко.       Он смотрел на неё долгим взглядом.       — Знаю. С тобой — знаю.       Она не знала, что ответить. Не хотела нарушать тишину, которая висела между ними — не пустую, а наполненную. Она просто смотрела на него, чувствуя, как что-то меняется внутри, как границы между ними становятся всё тоньше, прозрачнее.       И тогда, сама не зная зачем, она протянула руку и коснулась его лица. Пальцы скользнули по скуле, по челюсти, по шее. Она обвела серебристую линию шрама, который теперь тянулся от виска вниз.       — Больно? — шепнула она.       — Нет, — он прикрыл глаза. — Уже нет.       Она смотрела на него, чувствуя, как под пальцами бьётся его пульс — ровный, сильный. И вдруг поняла, что хочет большего. Не просто прикосновения. Она хотела видеть — по-настоящему. То, что он прячет. То, что никогда никому не показывал.       — Можно? — спросила она шёпотом.       Он открыл глаза, посмотрел на неё. Не спрашивая, что именно она хочет. Просто кивнул.       Она закрыла глаза — и позволила себе войти.       Это было не как в прошлый раз, когда она случайно увидела его детство. Сейчас она делала это осознанно, осторожно, как идёт по тонкому льду. Она чувствовала, как его сознание открывается ей — неохотно, но доверчиво. И она скользнула внутрь.       Тёмная гостиная. Он — мальчик, совсем ещё мальчик, лет одиннадцати, не старше. В руках — палочка. Отец стоит рядом, давит взглядом.       — Покажи, на что способен настоящий Малфой, — голос Люциуса холодный, стальной. — Этот маггл оскорбил нашу семью. Ты знаешь, что делать.       Драко смотрит на маггла. Старый, испуганный, с дрожащими руками. В его глазах ужас. Он знает, что будет.       — Я не хочу, — шепчет мальчик.       — Ты хочешь. Ты должен. Покажи, что ты — мой сын.       Драко поднимает палочку. Его руки трясутся. Он сжимает дерево так, что костяшки белеют. Внутри — тошнота, отвращение к себе, желание провалиться сквозь землю.       — Империо, — шепчет он. И следом, почти без звука: — Круцио.       Маггл падает. Драко слышит его крик, но не видит — слёзы застилают глаза. Отец хлопает его по плечу:       — Хороший мальчик. Теперь ты понял, что такое сила.       Внутри — пустота. И тишина.       Гермиона открыла глаза. На её щеках — слёзы. Она дышала тяжело, будто сама пережила это. Будто это её руки тряслись над беспомощным человеком.       — Ты был ребёнком, — прошептала она. — Ты не хотел.       Он смотрел на неё, и в его глазах — удивление, смешанное с болью. Он не спрашивал, что она видела. Он знал.       — Ты не хотел, Драко. Ты не монстр. Ты был ребёнком, которого заставили.       Он отвёл взгляд, но она взяла его за подбородок, заставляя смотреть на себя. В его глазах — боль, стыд, отвращение к себе. Всё то, что он носил в себе годами.       — Ты не хотел, — повторила она.       Он молчал долго. Потом его голос — хриплый, сломленный:       — Я убил его. Не сразу, но он умер. Через неделю. Я потом читал в газетах — неизвестный маггл, сердечный приступ. Я знал, что это я. И я ничего не чувствовал. Только облегчение. Потому что он не мог рассказать.       Она смотрела на него — и видела мальчика, который хотел убежать, но не мог. Который ненавидел себя за то, что сделал. И который носил эту боль в себе всю жизнь.       — Ты был ребёнком, — повторила она, проводя пальцами по его щеке, стирая слезу, которой он не замечал. — Ты не выбирал.       — Я выбрал подчиниться.       — Ты выжил. Это другое.       Он смотрел на неё долго. Потом медленно, будто боясь спугнуть, взял её руку и прижал к своей груди — туда, где билось сердце.       — А ты? — тихо спросил он. — Ты тоже покажешь?       Она замерла. Он предлагал ей то же, что она только что сделала с ним. Заглянуть в неё. Увидеть то, что она прячет.       Она медленно кивнула.       — Я никогда никому не показывала это. Даже Гарри не видел это воспоминание.       Она взяла его ладонь и приложила к своему шраму — на груди, там, где серебристая паутина пульсировала сильнее всего.       — Смотри, — прошептала она.       Её дом. Маленькая кухня в пригороде. Мама и папа сидят на диване, смотрят телевизор, улыбаются. Она стоит в дверях с палочкой. В руках — фотография. Их лица, счастливые, беззаботные.       — Доченька, ты что-то хотела? — спрашивает мама, поворачиваясь к ней.       Гермиона смотрит на них. На их улыбки. На то, как папа держит маму за руку. И понимает: если она не сделает этого, они умрут. Волдеморт знает про них. Они — её слабость. Её уязвимое место.       — Простите, — шепчет она. — Простите меня.       Она поднимает палочку. Рука не дрожит — она тренировалась. Она знает, что должна.       — Забвение.       Их взгляды пустеют. Они смотрят на неё как на чужую. Мама открывает рот, хочет что-то сказать, но не может — она не знает этого имени. Не знает этой девочки.       Гермиона сжимает фотографию так сильно, что бумага режет ладонь. Она не плачет. Она заставила себя не плакать.       — Я спасаю вас, — шепчет она в пустоту. — Я спасаю вас.       Но внутри — червоточина. Она украла у них жизнь. Их воспоминания. Их дочь. И они никогда не узнают правды. Никогда.       Она открыла глаза. На её щеках — слёзы. Она плакала — впервые за много лет. Плакала о том дне, о родителях, о себе, о той девочке, которая была вынуждена сделать невозможный выбор.       Драко не сказал ни слова. Он просто притянул её к себе, обнял, прижал её голову к своей груди, давая выплакаться. Его рука гладила её спину, успокаивая.       — Я украла их, — шептала она, уткнувшись в его рубашку. — Я стёрла их память. Они не знают, что у них была дочь. Я забрала это у них. Всё. Их девочку, их воспоминания, их… их любовь ко мне.       — Ты спасла им жизнь, — тихо сказал он. — Ты сделала выбор, которого никто не должен делать. И ты носишь это в себе. Одна.       Она подняла голову, посмотрела на него. Её глаза были красными, лицо мокрым от слёз.       — Теперь не одна, — прошептала она.       Он кивнул.       — Теперь не одна.       Она хотела что-то сказать, но он вдруг замер. Его рука, лежавшая на её спине, напряглась. Она почувствовала, как что-то меняется в его лице — он смотрел не на неё, а сквозь неё, туда, где осталось прошлое.       — Драко? — позвала она. — Что?       Он сглотнул. Его голос, когда он заговорил, был странным — тихим, почти виноватым.       — Я должен тебе кое-что сказать. Про твоих родителей.       Она замерла. Внутри что-то оборвалось.       — Что?       Он не смотрел на неё. Его взгляд был прикован к стене, к чему-то невидимому.       — Во время войны… меня допрашивали Пожиратели. Они хотели знать всё о маглах, чьи дети учились в Хогвартсе. Всех, кого я знал. Кого… могли найти.       Она чувствовала, как её дыхание становится прерывистым.       — Они спрашивали про магглов, — продолжил он, всё ещё не глядя на неё. — Про семьи тех, кто был в Ордене. Про родственников. И про твоих родителей тоже.       — Что ты сказал? — её голос дрогнул.       Он наконец повернулся к ней. В его глазах — боль. Не его собственная, а та, которую он причинял сейчас.       — Я не хотел, — сказал он. — Честно. Я не хотел ничего говорить. Но они… они были настойчивы. И я боялся. Я был трусом. Я сказал им, что твои родители — магглы, что они живут в пригороде, что они — твоя слабость.       Она смотрела на него. Внутри — пустота. Предательство. Боль.       — Ты… ты выдал их?       — Я дал им направление, — его голос был хриплым. — Не точный адрес. Но достаточно, чтобы они могли начать искать. Я не знал, что ты стёрла им память. Я не знал, что они уже были в безопасности. Я думал… я думал, что они умерли из-за меня.       Гермиона молчала. Внутри всё кипело — гнев, боль, понимание. Она хотела закричать, ударить его, выбежать из комнаты. Но она не могла пошевелиться.       — Я не знал, — повторил он. — Я не знал, что ты уже спасла их. Я не знал, что они были в Австралии. Я думал, что я… что я убил их. Я жил с этим. Годы. Я нёс это в себе.       — Ты нёс это в себе, — повторила она тупо. — Ты нёс чувство вины за то, что мог убить моих родителей. И не сказал мне?       Он смотрел на неё, и в его глазах — не оправдание, не защита. Просто правда.       — Я не мог, — сказал он. — Я не мог сказать тебе, что я — причина, по которой они могли умереть. Даже если ты их спасла. Я боялся, что ты возненавидишь меня.       — Я и так тебя ненавидела, — выдохнула она.       — Да, — он кивнул. — Но тогда это была ненависть к врагу. А это было бы… личное. И я не знал, смогу ли пережить твою ненависть за то, что я чуть не сделал.       Она смотрела на него. В её голове проносились образы — родители, их улыбки, тот день, когда она стёрла им память. И потом — годы молчания. Годы, когда она не знала, что кто-то охотился за ними. Что он чуть не отдал их на смерть.       — Они живы, — сказала она наконец. — Они в Австралии. У них новая жизнь. Они счастливы. Ты их не убил.       — Я знаю, — тихо сказал он. — Я узнал об этом позже. Из отчётов. Их нашли, но они были пусты. Никаких воспоминаний. Никакой магии. Просто обычные магглы, которые не знали, что у них была дочь-волшебница. И я понял, что ты… что ты спасла их. И что я должен был рассказать тебе. Но не мог.       Она молчала долго. Потом её голос, тихий и хриплый:       — Ты должен был рассказать мне. Сразу.       — Я знаю, — он посмотрел на неё. — Я знаю, что должен был. И я знаю, что у меня нет права просить прощения. Но я хочу, чтобы ты знала: я нёс это в себе. И это меняло меня. Каждый день. Потому что я думал, что убил их.       Она смотрела на него, чувствуя, как внутри неё смешиваются гнев, боль и что-то ещё. Понимание. Она знала, что такое носить в себе чувство вины за то, что ты не сделал, но мог сделать. Она сама жила с этим.       — Я стёрла им память, — сказала она тихо. — Я забрала их дочь. Их жизнь. Их прошлое. Я сделала это, чтобы спасти их. И я никогда не знала, правильно ли я поступила.       — Ты поступила правильно, — твёрдо сказал он. — Они живы. Они счастливы. Это — главное.       Она смотрела на него. И медленно, очень медленно, её гнев начал уступать место чему-то другому. Пониманию.       — Ты тоже нёс это в себе, — сказала она. — Как и я. Мы оба несли груз чужих жизней.       Он кивнул.       — Мы — два идиота, которые думали, что справятся сами.       Она усмехнулась — слабо, но искренне.       — Теперь не справляемся.       — Теперь мы справляемся вместе, — сказал он. — Если ты, конечно, не передумаешь.       Она смотрела на него долго. Потом протянула руку и коснулась его лица — тихо, осторожно.       — Я не передумаю, — сказала она. — Ты должен был рассказать мне раньше. Но я понимаю, почему не сказал. И я не ненавижу тебя. Даже если должна.       Он прикрыл глаза, и его рука накрыла её ладонь на своей щеке.       — Я так боялся, что ты уйдёшь, — признался он шёпотом. — Что я потеряю тебя из-за того, что я чуть не сделал. Из-за того, что я сделал.       — Я не ухожу, — ответила она. — Я здесь. И я никуда не уйду.       Они сидели в тишине, сплетённые в объятии, позволяя прошлому наконец отпустить их.       Она смотрела на него — и видела не мальчика из её воспоминаний, не врага, не Пожирателя. Она видела человека, который тоже нёс на себе груз чужих выборов. Который тоже был ребёнком в мире, где детей не жалели.       И в этот момент она поняла: их сходство было глубже, чем она думала. Оба они сделали то, чего не хотели. Оба выбрали выживание. И оба платили за это каждый день.       Она протянула руку и коснулась его лица, провела пальцами по серебристой линии на его виске. Он закрыл глаза, и она почувствовала — он позволяет ей это. Не терпит, а позволяет. Доверяет.       — Я видела это, — прошептала она. — Всё. Твою боль. Твой страх. Твою ненависть к себе. — Она помолчала. — И я всё равно здесь.       Он открыл глаза. В них — удивление, смешанное с чем-то более глубоким, чему он пока боялся дать имя.       — Почему? — спросил он. — После всего, что ты видела… Почему ты не бежишь?       Она смотрела на него долго, изучая каждую черту его лица — шрамы, следы усталости, серебристую паутину.       — Потому что я вижу тебя, — ответила она. — Настоящего. Не того, кого сделали. Не того, кого ты боишься. Тебя.       Он смотрел на неё, и в его глазах — буря. Боль, страх, недоверие к себе. И что-то ещё — то, что он прятал глубже всего.       — Я не знаю, что такое настоящая любовь, — сказал он тихо. — Я не умею в это. В моей семье любовь была слабостью. Её выжигали. Учили, что это иллюзия, что это ловушка. Я не умею любить.       Она взяла его лицо в ладони, заставляя смотреть на себя.       — Ты умеешь, — сказала она твёрдо. — Ты просто не знаешь, как это показать. Но я вижу. Я чувствую. И я не боюсь.       Он смотрел на неё долго, потом медленно поднял руку и накрыл её ладонь своей.       — Я боюсь, — признался он шёпотом. — Я боюсь, что это не по-настоящему. Что это — браслеты, Интердикт, всё, что нас связало. Что мои чувства — всего лишь иллюзия, которую создала эта сила. И что, когда всё закончится, я останусь один.       Она смотрела на него, и в её груди закипал гнев — не на него, на эту чёртову ситуацию. На то, что они даже в самые интимные моменты не могут быть уверены в себе.       — Я тоже боюсь, — честно ответила она. — Я думала об этом. Каждую минуту. Моя ненависть к тебе, моё доверие — это реально? Или это просто эффект? — Она помолчала, собираясь с мыслями. — Но когда я смотрю на тебя, когда ты говоришь со мной, когда ты обнимаешь меня… я чувствую. Я чувствую тепло. Я чувствую боль. Я чувствую что-то, что не может быть иллюзией. Потому что иллюзия не заставляет сердце биться так часто.       Он смотрел на неё. В его глазах — сомнение, смешанное с надеждой.       — Откуда ты знаешь?       Она взяла его руку и приложила к своей груди — туда, где билось сердце.       — Потому что я чувствую это здесь. — Она перевела его ладонь на свой шрам. — И здесь. И когда я рядом с тобой — оно бьётся быстрее. Не потому, что меня заставляют. А потому, что я хочу быть с тобой. И это — моё чувство. Не браслетов. Не Интердикта. Моё.       Он смотрел на неё, и в его глазах что-то менялось. Боль уходила, уступая место чему-то тёплому, живому. Он притянул её к себе, уткнулся носом в её волосы.       — Я тоже хочу верить, — шепнул он. — Я тоже хочу думать, что это не иллюзия. Но я боюсь. Боюсь, что если это не по-настоящему, я не переживу. Потому что я уже привык к тебе. Я уже не могу дышать без тебя.       Она подняла голову, посмотрела на него. В её глазах — решимость.       — Тогда давай попробуем, — сказала она. — Вместе. Даже если это иллюзия — давай сделаем её реальной. Своими руками. Каждым днём. Каждым мгновением. Пока не поверим.       Он смотрел на неё долго, очень долго. Потом медленно кивнул.       — Давай попробуем, — ответил он. — Вместе.       Она наклонилась и поцеловала его. Не требовательно, не страстно — осторожно, будто пробуя на вкус. Он ответил — так же медленно, так же бережно.       Поцелуй углублялся постепенно, без той дикой ярости, что была в первый раз. Это было не столкновение, не битва — это было исследование, узнавание, подтверждение. Его руки скользнули по её спине, притягивая ближе. Её пальцы зарылись в его волосы.       Они двигались медленно, словно у них впереди вечность. Словно никто не ждал за дверью. Словно весь мир сузился до размеров этой кровати.       Он оторвался от её губ, чтобы прошептать:       — Ты уверена?       Вместо ответа она снова поцеловала его — молчаливое, но твёрдое «да».       И он позволил себе поверить.       Это не было похоже на их первый раз. Тогда была дикая, разрушительная страсть — смесь ярости, боли и отчаяния. Тогда они сражались друг с другом, доказывая что-то, что сами не могли понять.       Сейчас было иначе.       Они изучали друг друга — медленно, с почти благоговейным вниманием. Его губы были тёплыми, сухими, с лёгким привкусом соли от пота. Он замер на мгновение, а потом ответил — осторожно, как будто боялся, что она сломается.       Её пальцы скользнули в его волосы — влажные после душа, мягкие, с едва заметной сединой у висков. Она провела по ним, ощущая, как он выдыхает в её рот. В этом выдохе было облегчение. Она принимала его. Несмотря на всё.       Поцелуй углубился. Его руки скользнули по её спине, притягивая ближе, пока между ними не осталось ни миллиметра воздуха. Она чувствовала, как бьётся его сердце — быстро, неровно, — и её собственное отзывалось в том же ритме.       — Я хочу тебя, — прошептал он, отрываясь от её губ. — Я хочу тебя по-настоящему. Не потому, что мы должны, не потому, что это снимает напряжение. А потому, что я хочу быть с тобой. Только это.       Она посмотрела на него. В его глазах не было привычной брони. Был страх — страх, что она скажет «нет». И была надежда.       — Я тоже хочу, — ответила она. — Я тоже хочу быть с тобой. По-настоящему.       Он поцеловал её снова, и в этом поцелуе уже не было осторожности. Он был голодным, жадным, но не агрессивным. Он был требовательным — но она отвечала с той же требовательностью.       Её руки скользнули под его рубашку, касаясь горячей кожи. Он вздрогнул от её прикосновения — как будто она обожгла его. Под пальцами — шрамы. Множество шрамов. Она чувствовала каждый из них — старые, зажившие, новые. Карта его боли. Она хотела изучить её всю.       Он отстранился, чтобы стянуть рубашку через голову, и она смотрела на него. Свет, пробивающийся сквозь шторы, ложился на его тело золотистыми полосами. Плечи, грудь, пресс — всё было очерчено мышцами, которые он наработал не магией, а выживанием. И шрамы — повсюду. Тонкие серебристые линии на рёбрах, тёмное пятно на боку, следы когтей на плече.       — Ты прекрасен, — прошептала она.       Он усмехнулся — той самой кривоватой, почти смущённой усмешкой.       — Ты первая, кто так говорит.       — Тогда другие были слепы.       Она провела пальцами по его груди, спускаясь ниже, к животу, обводя мышцы, чувствуя, как его дыхание становится глубже. Он перехватил её руку, поднёс к губам и поцеловал запястье — там, где бился пульс. Его губы были горячими, язык скользнул по коже, и она почувствовала, как электрический разряд пробежал вверх по руке.       — Раздень меня, — сказала она тихо.       Он не заставил себя ждать. Его пальцы нашли край её футболки и потянули вверх, медленно, почти ритуально, открывая кожу сантиметр за сантиметром. Она подняла руки, позволяя ему снять её полностью. Холодный воздух коснулся её груди, и она почувствовала, как соски затвердели от прохлады — и от его взгляда.       Он смотрел на неё так, будто видел впервые. Его взгляд скользил по ключицам, по груди, по животу, останавливаясь на серебристой паутине, которая пульсировала у неё под кожей.       — Ты тоже прекрасна, — сказал он хрипло.       Она улыбнулась и притянула его к себе, чувствуя, как его кожа касается её. Он был горячим, твёрдым, и от этого контакта по всему телу пробежала дрожь.       Он целовал её шею, спускаясь ниже, к ключицам, оставляя на коже влажный след. Его язык скользнул по ложбинке между грудей, и она выгнулась, прижимаясь к нему ближе. Его губы нашли сосок, и она ахнула, когда он взял его в рот — нежно, но настойчиво, обводя языком, покусывая, дразня.       Её пальцы сжались в его волосах, притягивая его голову ближе. Она чувствовала, как его руки скользят по её бёдрам, поднимаются выше, сжимают ягодицы. Он был везде — тёплый, сильный, уверенный.       — Я хочу тебя, — прошептала она. — Сейчас.       Он поднял голову, встретился с ней взглядом. Его глаза потемнели, зрачки расширились.       — Ты уверена?       Вместо ответа она снова поцеловала его — молчаливое, но твёрдое «да».       И он позволил себе поверить.       Это не было похоже на их первый раз. Тогда была дикая, разрушительная страсть — смесь ярости, боли и отчаяния. Тогда они сражались друг с другом, доказывая что-то, что сами не могли понять.       Сейчас было иначе.       Они изучали друг друга — медленно, с почти благоговейным вниманием. Его губы были тёплыми, сухими, с лёгким привкусом соли от пота. Он замер на мгновение, а потом ответил — осторожно, как будто боялся, что она сломается.       Её пальцы скользнули в его волосы — влажные после душа, мягкие, с едва заметной сединой у висков. Она провела по ним, ощущая, как он выдыхает в её рот. В этом выдохе было облегчение. Она принимала его. Несмотря на всё.       Поцелуй углубился. Его руки скользнули по её спине, притягивая ближе, пока между ними не осталось ни миллиметра воздуха. Она чувствовала, как бьётся его сердце — быстро, неровно, — и её собственное отзывалось в том же ритме.       — Я хочу тебя, — прошептал он, отрываясь от её губ. — Я хочу тебя по-настоящему. Не потому, что мы должны, не потому, что это снимает напряжение. А потому, что я хочу быть с тобой. Только это.       Она посмотрела на него. В его глазах не было привычной брони. Был страх — страх, что она скажет «нет». И была надежда.       — Я тоже хочу, — ответила она. — Я тоже хочу быть с тобой. По-настоящему.       Он поцеловал её снова, и в этом поцелуе уже не было осторожности. Он был голодным, жадным, но не агрессивным. Он был требовательным — но она отвечала с той же требовательностью.       Её руки скользнули под его рубашку, касаясь горячей кожи. Он вздрогнул от её прикосновения — как будто она обожгла его. Под пальцами — шрамы. Множество шрамов. Она чувствовала каждый из них — старые, зажившие, новые. Карта его боли. Она хотела изучить её всю.       Он отстранился, чтобы стянуть рубашку через голову, и она смотрела на него. Свет, пробивающийся сквозь шторы, ложился на его тело золотистыми полосами. Плечи, грудь, пресс — всё было очерчено мышцами, которые он наработал не магией, а выживанием. И шрамы — повсюду. Тонкие серебристые линии на рёбрах, тёмное пятно на боку, следы когтей на плече.       — Ты прекрасен, — прошептала она.       Он усмехнулся — той самой кривоватой, почти смущённой усмешкой.       — Ты первая, кто так говорит.       — Тогда другие были слепы.       Она провела пальцами по его груди, спускаясь ниже, к животу, обводя мышцы, чувствуя, как его дыхание становится глубже. Он перехватил её руку, поднёс к губам и поцеловал запястье — там, где бился пульс. Его губы были горячими, язык скользнул по коже, и она почувствовала, как электрический разряд пробежал вверх по руке.       — Раздень меня, — сказала она тихо.       Он не заставил себя ждать. Его пальцы нашли край её футболки и потянули вверх, медленно, почти ритуально, открывая кожу сантиметр за сантиметром. Она подняла руки, позволяя ему снять её полностью. Холодный воздух коснулся её груди, и она почувствовала, как соски затвердели от прохлады — и от его взгляда.       Он смотрел на неё так, будто видел впервые. Его взгляд скользил по ключицам, по груди, по животу, останавливаясь на серебристой паутине, которая пульсировала у неё под кожей.       — Ты тоже прекрасна, — сказал он хрипло.       Она улыбнулась и притянула его к себе, чувствуя, как его кожа касается её. Он был горячим, твёрдым, и от этого контакта по всему телу пробежала дрожь.       Он целовал её шею, спускаясь ниже, к ключицам, оставляя на коже влажный след. Его язык скользнул по ложбинке между грудей, и она выгнулась, прижимаясь к нему ближе. Его губы нашли сосок, и она ахнула, когда он взял его в рот — нежно, но настойчиво, обводя языком, покусывая, дразня.       Её пальцы сжались в его волосах, притягивая его голову ближе. Она чувствовала, как его руки скользят по её бёдрам, поднимаются выше, сжимают ягодицы. Он был везде — тёплый, сильный, уверенный.       — Я хочу тебя, — прошептала она. — Сейчас.       Он поднял голову, встретился с ней взглядом. Его глаза потемнели, зрачки расширились.       — Ты уверена?       — Я никогда не была так уверена.       Он перевернул её на спину, навис сверху, опираясь на руки. Его бёдра прижались к её, и она чувствовала его возбуждение через тонкую ткань брюк — твёрдое, горячее, нетерпеливое.       — Я хочу, чтобы ты чувствовала только меня, — сказал он, глядя ей в глаза. — Сейчас. Не прошлое. Не сомнения. Только меня.       Она обхватила его за шею, притягивая к себе:       — Я чувствую только тебя.       Он поцеловал её, одновременно расстёгивая свою ширинку. Она слышала металлический звон пряжки, звук молнии, и её сердце билось быстрее от предвкушения.       Он отстранился только для того, чтобы стянуть брюки и бельё. И вот он стоял перед ней — обнажённый, без защиты, без масок. Его тело было идеальным в своей неидеальности — шрамы, мышцы, тени. И его возбуждение — твёрдое, большое, готовое.       Она протянула руку, провела пальцами по его члену, чувствуя, как он вздрагивает от её прикосновения. Он был горячим, бархатистым, твёрдым как камень. Она обхватила его, сжала, и он застонал — низко, сдавленно, как будто не сдерживался.       — Ты сводишь меня с ума, — выдохнул он.       — Хорошо, — улыбнулась она. — Ты тоже сводишь меня с ума.       Он наклонился, чтобы поцеловать её снова, и его рука скользнула между её ног. Его пальцы нашли влажное тепло, и она ахнула, когда он коснулся её клитора — нежно, но настойчиво. Он кружил, дразнил, давил, и она чувствовала, как внутри нарастает напряжение.       — Драко… — её голос дрожал.       — Я здесь, — прошептал он. — Я с тобой.       Его пальцы скользнули внутрь, и она выгнулась, прижимаясь к его руке. Два пальца, три — он двигался медленно, ритмично, чувствуя, как она сжимается вокруг него. Она слышала собственный стон, когда он нашёл точку внутри, что заставила её вздрогнуть.       — Пожалуйста, — выдохнула она.       Он убрал руку, но только чтобы пристроиться между её ног. Она чувствовала, как головка его члена касается её влажной, горячей плоти. Он замер, глядя на неё сверху вниз.       — Я люблю тебя, — сказал он. — Я не знаю, что это значит, я не знаю, умею ли я любить правильно. Но я люблю тебя.       Она смотрела на него, чувствуя, как слёзы снова подступают к глазам, но на этот раз — не от боли.       — Я тоже люблю тебя, — ответила она. — Я тоже не знаю, как это правильно. Но я хочу учиться. С тобой.       Он вошёл в неё медленно. Очень медленно. Она чувствовала каждый миллиметр, как он заполняет её, как она растягивается вокруг него, как тепло разливается от центра по всему телу. Он остановился, когда вошёл полностью, давая ей привыкнуть к нему.       — Хорошо? — спросил он, и в его голосе была неуверенность.       — Лучше, чем хорошо, — прошептала она. — Ты… ты идеален.       Он начал двигаться — медленно, глубоко, ритмично. Каждый толчок отдавался внутри неё волной удовольствия. Она обхватила его ногами, притягивая ближе, чувствуя, как он скользит внутри неё, как его член касается каждой её точки.       Он двигался быстрее, сильнее, но без той дикой ярости, что была в первый раз. Это было не сражение. Это было единение. Каждое его движение отзывалось в ней дрожью. Каждый его стон — эхом в её груди.       Она чувствовала, как внутри нарастает напряжение, как оно закручивается в спираль, как мир сужается до его тела, до его дыхания, до его глаз, которые смотрели на неё так, будто она была единственной во всей вселенной.       — Я сейчас… — выдохнула она.       — Я с тобой, — прошептал он. — Мы вместе.       Его пальцы нашли её клитор, сжали, и она взорвалась. Оргазм накрыл её с головой — волна за волной, горячая, слепящая. Она кричала — или ей казалось, что кричит, — и чувствовала, как он продолжает двигаться внутри неё, продлевая каждое мгновение.       Он кончил через несколько секунд, когда её тело всё ещё сжималось вокруг него. Его стон — низкий, хриплый, почти болезненный — прозвучал у её уха, и она почувствовала, как его семя заполняет её. Тёплое, живое, реальное.       Он рухнул на неё, не в силах держать себя на руках. Она обняла его, гладя по спине, чувствуя, как дрожит его тело. Она слышала его сердце — бешено бьющееся, неровное, и своё — отзывающееся в том же ритме.       — Ты… — начал он, но не смог закончить.       — Тише, — прошептала она. — Я здесь.       Он уткнулся носом в её шею, и она чувствовала, как его дыхание постепенно выравнивается. Её пальцы блуждали по его спине, по шрамам, по каждой отметине на его коже.       Он поднял голову, посмотрел на неё. В его глазах — всё. Страх, надежда, любовь. И она отвечала ему тем же. В момент кульминации она почувствовала его мысли — не слова, а ощущения. Тепло. Благодарность. И что-то, что она боялась назвать, но знала — это любовь. Он не говорил этого вслух, но его мысли кричали об этом: «Она здесь. Она со мной. Она не ушла. Я не один».       И её собственные ответили: «Я здесь. Я с тобой. Я не уйду».       Они не сказали этого вслух. Но оба знали — это было.       Они лежали, тяжело дыша, сплетённые в единое целое. Его рука под её головой, вторая — на её талии. Она уткнулась лицом ему в грудь и слушала, как бьётся его сердце — ровно, спокойно.       — Спасибо, — шепнула она.       Он чуть напрягся:       — За что?       — За то, что не сбежал. За то, что остался. За то… что есть.       Он молчал долго. Потом его голос, хриплый и какой-то новый, без прежней брони:       — Я никуда не собирался. И не собираюсь.       Она подняла голову, посмотрела на него. В полумраке его глаза казались почти чёрными.       — Драко… что мы делаем?       — Не знаю, — он усмехнулся. — Впервые в жизни не знаю. И, кажется, меня это не пугает.       Она улыбнулась и снова уткнулась в его грудь, позволяя тишине обнять их.       Но сомнение всё ещё сидело где-то в глубине. Она не могла отделаться от мысли: «А если это не по-настоящему? Если все наши чувства — просто результат этой связи, этой паутины, в которую нас вплели?»       Она подняла голову, посмотрела на него.       — Драко… Я не знаю, что из этого реально. Моя старая ненависть к тебе, моё доверие… Это всё могло быть сфабриковано той силой, что нас связала. Я не знаю, что из этого — я, а что — эффект.       Он замер. Она чувствовала, как напряглись его мышцы под её рукой.       — Ты думаешь, это не по-настоящему? — его голос стал тише, в нём появилась та самая уязвимость, которую он так прятал.       — Я не знаю, — честно ответила она. — Я хочу верить, что это мы. Что это не браслеты, не Интердикт, не… не иллюзия. Но я не знаю. И это… это страшно.       Он молчал. Она чувствовала, как внутри него борется что-то — страх, сомнение, желание защититься. И в какой-то момент он сделал выбор.       Он взял её лицо в ладони, заставляя смотреть на себя.       — Я знаю, — сказал он тихо, но твёрдо. — Я знаю, что это не иллюзия. Я не умею притворяться так долго. И я не хочу притворяться. Не с тобой.       Она смотрела на него, и в её глазах — слёзы, но не боли.       — Откуда ты знаешь?       Он взял её руку и приложил к своей груди — туда, где билось сердце.       — Потому что я чувствую это здесь. — Он сжал её ладонь своей. — Не в браслете. Не в шраме. Здесь. И оно не исчезает, даже когда мы не касаемся друг друга. Оно — моё. И оно — реально.       Она закрыла глаза. Слушала его сердце. Оно билось ровно, спокойно.       — Я тоже чувствую, — призналась она. — Я просто… боюсь поверить.       — Я тоже боюсь, — он усмехнулся, но в этой усмешке не было горечи. — Но я выбираю верить. Хотя бы попробовать.       Она подняла голову, посмотрела на него:       — Тогда давай попробуем. Вместе.       За окном окончательно светало. Где-то в квартире слышались первые звуки — шаги, скрип двери, приглушённый голос Джинни. Мир возвращался.       Гермиона вздохнула:       — Надо вставать. Они там уже… начнут искать.       — Пусть ищут, — лениво ответил Драко, и в его голосе проскользнули привычные нотки. — Я имею право на несколько часов покоя после всего.       — Несколько часов? — она приподнялась, глядя на него с иронией. — Малфой, уже утро.       — Вот видишь, как мало.       Она фыркнула, но не двинулась. Ей не хотелось уходить из этого странного, нового пространства, где они просто есть.       Он, кажется, чувствовал то же самое. Притянул её ближе, уткнулся носом в макушку.       — Ещё пять минут, — бормочет он.       — Пять минут, — соглашается она.       За окном встаёт солнце. В доме просыпаются люди. А они лежат, сплетённые, и позволяют себе эту короткую, украденную у войны передышку.       Спустя полчаса они всё-таки выбрались в кухню. Гермиона в одной из больших футболок, которую нашла в шкафу Блейза (он, оказывается, держал запасную одежду для гостей), Драко — в мятых брюках и рубашке, накинутой на голое тело, с влажными после душа волосами.       Она возилась с кофе — маггловским, потому что Блейз, при всём его богатстве, предпочитал земные радости. Драко сел за стол, наблюдая за ней с ленивым интересом.       — Ты всегда такая суетливая по утрам? — спросил он.       — Я не суетливая. Я эффективная.       — Эффективно ронять ложку три раза подряд?       — Это была одна ложка. И я её не роняла, я её… переставляла.       — Ага. И соль ты тоже переставляла? На пол?       Гермиона обернулась, сверкая глазами:       — Ты бы лучше помог, вместо того чтобы сидеть и комментировать.       — Я помогаю. Морально поддерживаю.       — Морально поддерживают хорьков в клетке, Малфой. А здесь нужна конкретная помощь.       Он медленно поднялся, подошёл к ней сзади, положил руки на её талию и уткнулся носом в макушку.       — Я лучше буду поддерживать тебя. Физически.       Его руки потихоньку начали сползать к краю футболки и забираться под неё.       — Вот так помощь, — фыркнула она, но не отстранилась.       Она стояла у плиты, чувствуя его тепло за спиной, и вдруг осознала: «Вчера я боялась, что мои чувства — иллюзия. Сегодня я знаю — это реально. Потому что иллюзия не заставляет сердце биться так часто».       Она не сказала этого вслух. Но, кажется, он чувствовал — его руки всё смелее пробирались под майку и уже дошли до полушарий её груди.       В этот момент дверь на кухню открылась, и на пороге застыла Джинни. В халате, с мокрыми после душа волосами, с чашкой в руке. Она смотрела на них — Драко, «обнимающий» Гермиону со спины, оба расслабленные, почти домашние, — и медленно поднимала бровь.       Драко быстро убрал руки, переместив их на талию Гермионы.       — Я, кажется, не вовремя.       Гермиона покраснела. Драко, напротив, даже не думал отстраняться.       — Уизли, у тебя талант появляться в самый неподходящий момент.       — У вас обоих талант создавать эти моменты, — Джинни прошла к столу, налила себе кофе, делая вид, что ничего особенного не происходит. — Я вообще-то искала еду. А нашла… это.       — Это называется завтрак, — невозмутимо ответил Драко, наконец отпуская Гермиону и садясь за стол. — Рекомендую попробовать.       Джинни села напротив, с интересом разглядывая их.       — Вы двое… это надолго?       Гермиона и Драко переглянулись.       — Не знаем, — честно ответила Гермиона.       — Честно, — кивнула Джинни. — Уже прогресс.       Гарри появился минут через десять, заспанный, взлохмаченный, в очках, сидящих криво. Он застыл в дверях, увидев компанию за столом: Джинни с кофе, Гермиону, разливающую кофе и жарящую яичницу, и Драко, который сидел с таким видом, будто это его кухня.       — Я сплю? — спросил Гарри.       — Если спишь, то мы все спим с тобой в одном сне, — ответила Джинни. — Садись, ешь яичницу.       Гарри сел, не сводя настороженного взгляда с Драко. Тот, впрочем, игнорировал его, полностью сосредоточившись на еде.       — Малфой ест на моих глазах, — пробормотал Гарри. — Мир точно сошёл с ума.       — Поттер, если ты продолжишь бубнить, я съем и твою порцию, — не поднимая глаз, отозвался Драко.       Гарри хотел огрызнуться, но Джинни пихнула его локтем.       — Ешь давай. У нас впереди долгий день.       После завтрака они перебрались в гостиную. Блейз уже ушёл по своим делам, оставив папки на столе. Гермиона взяла верхнюю, открыла, пробежала глазами первые строки.       — Здесь… Мерлин. Здесь всё. Родословная Ноттов, магические эксперименты, связи с тёмными искусствами. Вплоть до семнадцатого века.       Драко подошёл ближе, заглянул ей через плечо. Его рука легла на её талию — простое, привычное прикосновение, от которого у неё внутри разливалось тепло.       — Есть что-то про разлом? — спросил он, вглядываясь в пожелтевшие страницы.       — Пока не вижу. Но если копать глубже…       Она углубилась в чтение, перелистывая хрупкие листы с осторожностью археолога. Драко сел рядом, взяв другую папку, и принялся изучать её с тем же сосредоточенным вниманием. Гарри и Джинни тоже взяли по стопке, рассевшись по углам гостиной.       Некоторое время в комнате было тихо — только шелест страниц и редкие замечания.       — Здесь про какой-то ритуал, — сказала Джинни, не отрываясь от своего пергамента. — Восемнадцатый век. Нотты пытались призвать… что-то. Не демона, не духа. Что-то извне.       — Извне? — переспросил Гарри, поднимая голову.       — Там написано: «из промежутка». Из пустоты между мирами.       Гермиона и Драко переглянулись. В их взглядах — понимание.       — Интердикт, — тихо сказал Драко. — Они знали о нём задолго до Малфоев.       — Или Малфои узнали от них, — добавила Гермиона. — Связи между старыми родами… они глубже, чем мы думали.       Она перелистнула страницу и замерла.       — Вот. Смотрите.       На пожелтевшем пергаменте была схема. Та самая, что они видели в глубине Интердикта: разлом, нити, идущие к поверхности, и в центре — руна. Руна, которую она узнала.       — Это не просто разлом, — выдохнула она. — Это… портал. Кто-то открыл его специально. Много веков назад.       — Зачем? — спросила Джинни.       Гермиона подняла глаза:       — Чтобы призвать то, что питается магией. Некротея не возникла сама. Её создали.       В комнате повисла тишина. Гарри первым нарушил её:       — Погоди. Ты хочешь сказать, что кто-то специально создал эту дыру? Чтобы она жрала магию?       — Не чтобы жрала, — поправила Гермиона, всё ещё глядя на схему. — Чтобы питалась. Это разные вещи. Некротея — не паразит, она… инструмент. Кто-то хотел получить доступ к источнику чистой магии, но просчитался. Или не просчитался — и получил то, что получил.       — Получил дыру в реальности, — мрачно добавил Драко. — Отличный обмен.       Он взял у неё пергамент, всмотрелся в руны.       — Это не латынь. И не древнеанглийский. Это что-то старше.       — Древнеегипетский? — предположила Джинни.       — Нет. Ещё старше. — Драко нахмурился. — Я видел такие символы в одном из трактатов отца. Там говорилось о «языке создателей». Я думал, это миф.       — Создателей чего? — спросил Гарри.       — Всего, — тихо ответила Гермиона. — Магии. Возможно, самого мира.       Она провела пальцем по линии, ведущей от разлома к поверхности.       — Смотрите. Это не просто трещина. Это система. Каналы, по которым энергия течёт вверх. Нотты не пытаются её закрыть. Они пытаются подключиться к ней. Стать частью сети.       — Как мы, — тихо сказал Драко. — Только мы стали случайно. А они — сознательно.       Гермиона кивнула. В комнате снова повисла тишина — тяжёлая, давящая.       Гарри встал, подошёл к окну, посмотрел на просыпающийся Лондон.       — Допустим, мы поняли, что они задумали. Вопрос — как это остановить?       — Вопрос в другом, — возразил Драко. — Можно ли это остановить вообще. Если разлом — часть системы мироздания, мы не можем его уничтожить. Мы можем только перенаправить.       — Как в прошлый раз, — поняла Гермиона. — Когда мы создали помеху.       — Именно. Но тогда мы действовали вслепую. Теперь у нас есть карта.       Она развернула пергамент на столе, прижала края.       — Смотрите. Вот основной узел — особняк Ноттов. Вот периферийные точки — Вулстон, Площадь Гриммо, и ещё одна. — Она ткнула пальцем в третий символ. — Резервный узел. Мы не знаем, где он, но Блейз обещал узнать.       — Допустим, узнаем. Что дальше? — спросила Джинни.       — Дальше мы должны ударить по одной точке, — сказал Драко. — Не по всем. Сейчас мы не готовы к полноценной атаке.       — Согласна, — кивнула Гермиона. — Резервный узел — идеальная цель. Он важен, но не настолько защищён, как особняк. Если мы выведем его из строя, мы ослабим их сеть, заставим их перебросить туда ресурсы, узнаем, как работает система изнутри.       — И, возможно, найдём способ добраться до Элары, — добавил Драко.       — А если там будет засада? — скептически спросил Гарри.       — Значит, мы будем готовы к засаде, — жёстко ответила Джинни. — Лучше встретить их там, где мы этого ждём, чем в особняке, где они хозяева.       Гермиона смотрела на карту, просчитывая варианты.       — Мы не идём убивать Элару. Пока. Мы идём на разведку боем. Смотрим, что там, забираем всё, что можно, и уходим. Если получится нанести урон — отлично. Если нет — хотя бы узнаем, с чем имеем дело.       — Звучит как план, — неохотно признал Гарри. — Но если там будет возможность прикончить эту стерву…       — Не рискуй, Поттер, — предупредил Драко. — Она не та, кого можно взять голым героизмом. Мы должны быть умнее.       Гарри хотел возразить, но Джинни положила руку на его плечо.       — Он прав. Мы не можем позволить себе эмоции. Только расчёт.       Гарри сжал челюсти, но кивнул.       Щелчок замка застал их врасплох — они настолько углубились в обсуждение, что забыли следить за дверью. Руки автоматически потянулись к палочкам, но в проёме показалась знакомая фигура.       Блейз Забини собственной персоной — с пакетом свежих круассанов и утренней газетой под мышкой.       — О, вы уже не спите. Прогресс, — он прошёл к столу, сгрузил круассаны, заглянул в разложенные бумаги. — Нашли что-то интересное?       — Нашли, что твои друзья-Нотты пытаются открыть портал в преисподнюю, — мрачно ответил Гарри.       — Мои друзья — это вы, Поттер. Нотты — так, знакомые с комплексными проблемами, — Блейз взял круассан, откусил. — Что конкретно вы нашли?       Гермиона показала ему схему.       — Это язык создателей. Драко говорит, такие символы упоминаются в древних трактатах. Ты можешь узнать, где находится третья точка?       Блейз всмотрелся, нахмурился.       — Похоже на старые доки. Район Лаймхаус. Там ещё до войны была заброшенная верфь. Нотты владеют ею через подставные компании.       — Уверен? — спросил Драко.       — Настолько, насколько можно быть уверенным в делах, замешанных на тёмных деньгах, — Блейз пожал плечами. — Я могу проверить, но это займёт время.       — Времени у нас немного, — напомнила Гермиона. — Элара готовится к финалу. Мы чувствуем это.       — Чувствуете? — переспросил Блейз, поднимая бровь.       — Долгая история, — отмахнулся Драко. — Короче, узнавай. И побыстрее.       — Как скажешь, капитан, — Блейз отсалютовал круассаном и направился к выходу. — К вечеру будут новости.       После ухода Блейза в квартире воцарилась странная, тягучая тишина. План был, информация была, оставалось только ждать. А ожидание — всегда самое тяжёлое.       Гарри ушёл в душ. Джинни забралась с ногами на диван и листала один из архивов — просто чтобы занять руки. Гермиона и Драко остались в гостиной вдвоём.       Она смотрела в окно, он — на неё.       — О чём думаешь? — тихо спросил он.       — О том, что у нас может не получиться.       — Может, — он не пытался её утешить. — А может, получится.       — Это не похоже на план.       — Это похоже на реальность. Никто не обещал, что будет легко.       Она повернулась к нему:       — Ты не боишься?       — Боюсь, — он сказал это просто, без надрыва. — Но бояться и бежать — разные вещи. Я уже бежал однажды. Больше не хочется.       Она смотрела на него долго, потом подошла и села рядом. Просто чтобы чувствовать тепло.       — Мы справимся, — сказала она.       — Знаю.       Она положила голову ему на плечо.       — Драко… что будет после?       — После чего?       — После всего. Если мы выживем.       Он молчал долго. Потом тихо:       — Не знаю. Но хочу узнать.       Эти простые слова значили больше, чем любые клятвы.       В другой части гостиной Джинни отложила архив и посмотрела на Гарри, который вышел из душа и теперь стоял у окна, глядя на город.       — Гарри… можно тебя спросить?       — Валяй.       — Ты как? Со всем этим… — она неопределённо махнула рукой. — С Малфоем, с Гермионой, со всем.       Гарри повернулся к ней.       — Странно, если честно. Но… не так странно, как могло бы быть. Он реально изменился. Или мы его раньше не такими видели.       — Ты ему доверяешь?       — Я доверяю Гермионе. А она ему доверяет. Значит, и мне придётся.       Джинни кивнула.       — А ты? Ты как?       — Я? — Гарри усмехнулся. — Я думаю о Пэнси. О том, как она там. О том, что сказала. И о том, что я чувствую, когда думаю о ней.       Джинни посмотрела на него внимательно.       — Ты её любишь?       Гарри помолчал.       — Не знаю. Но хочу узнать. Как-то странно, да? После всего, что было…       — Не странно, — сказала Джинни. — После войны мы все имеем право на второй шанс. Даже с теми, кого раньше ненавидели.       Гарри посмотрел на неё, и в его глазах — благодарность.       — Спасибо, Джин.       — Всегда, Гарри. Всегда.       День тянулся бесконечно долго. Они перебирали архивы, строили догадки, спорили о деталях. Драко и Гарри умудрились поцапаться два раза — один раз из-за тактики, второй раз просто по привычке. Джинни их разнимала. Гермиона закатывала глаза и прятала улыбку в кружке с кофе.       Ближе к вечеру, когда солнце уже начало клониться к закату, окрашивая Лондон в золотисто-красные тона, вернулся Блейз.       — Есть новости, — он бросил на стол свежие бумаги. — Третья точка — старая верфь в Лаймхаусе. Нотты купили её пять лет назад через офшор. Там идёт активность — магическая. Не такая мощная, как в особняке, но стабильная.       — Резервный узел, — кивнула Гермиона.       — Судя по всему, да, — Блейз сел. — И ещё кое-что. Теодор сегодня был в Министерстве. Слишком спокоен. Слишком собран. Я думаю, они готовятся к чему-то в ближайшие дни.       — Сколько у нас времени? — спросил Драко.       — День. Два максимум.       Гермиона и Драко переглянулись. В их взглядах — понимание. Завтра — первый серьёзный шаг.       — Значит, завтра, — тихо сказала она. — Завтра мы идём на верфь.       — Не на смерть, — добавил Драко, глядя на Гарри. — На разведку. Запомните: наша цель — информация и отступление. Мы не герои, мы диверсанты.       — С каких пор ты стал таким осторожным? — хмыкнул Гарри.       — С тех пор, как понял, что герои умирают молодыми. А я планирую дожить до старости и бесить тебя ещё лет пятьдесят.       Джинни фыркнула. Гермиона улыбнулась. Даже Гарри не смог сдержать усмешки.       Поздний вечер опустился на Лондон, укрывая город тёмным одеялом. Все разошлись по комнатам — готовиться, пытаться уснуть, думать о завтрашнем дне.       Гермиона стояла у окна в гостиной, глядя на огни ночного города. Сзади бесшумно подошёл Драко. Молча встал рядом.       — Не спится? — спросил он.       — Не знаю, как можно спать, когда завтра, может быть, последний день.       — Не последний, — поправил он. — Один из многих. Мы вернёмся.       — Ты так уверен?       — Нет, — он повернулся к ней. — Но с тобой — увереннее.       Она смотрела на него, и в этом взгляде — всё. Страх, надежда, усталость и что-то ещё, чему она наконец нашла имя.       — Драко… если завтра что-то пойдёт не так…       — Не надо, — перебил он. — Не надо «если». Завтра мы будем живы. Мы вытащим друг друга. Как уже делали. И послезавтра тоже. И через год. И через десять лет. Я не собираюсь терять тебя сейчас, когда только нашёл.       Она смотрела на него — и видела в его глазах не пустоту, не боль, не злость. А что-то тёплое, живое, настоящее.