Глава 10: Горький привкус праздника

До выборов оставалась всего неделя. В следующую пятницу — финальные дебаты, а на выходных — оглашение результатов. Напряжение в штабе достигло предела, и день рождения Мартина, выпавший на эти выходные, казался единственной отдушиной, шансом на минуту забыть о политике и просто побыть подростками. Вечеринка у Мартина в самом разгаре сотрясала стены его большого дома. Гул десятков голосов сливался с мощными басами, превращаясь в единый праздничный шум. Воздух был густ от запаха пиццы, газировки и свободы. В гостиной, увешанной гирляндами, толпились гости, смеялись, танцевали невпопад. Подарки для именинника — новые наушники, крутой скейт, коллекционные комиксы — уже лежали грудой в углу, забытые в водовороте веселья. Сам Мартин, сияющий, принимал поздравления и уже был изрядно «на взводе» после нескольких коктейлей. Джеймс пришел одним из первых. Он был в простом, но безупречно сидящем темно-сером костюме — неформальном, без галстука, с расстегнутой верхней пуговицей рубашки. Костюм подчеркивал его спортивную фигуру, делая его одновременно взрослее и неотразимее. Он стоял у дивана, перебрасываясь шутками с Джухуном, но его внимание было рассеянным. И тогда вошла Сора. Она появилась в дверном проеме, и для Джеймса музыка на мгновение стихла. На ней было простое платье цвета ночного неба из мягкой, струящейся ткани. Оно не кричало, а шептало, подчеркивая хрупкость её линий. Распущенные волосы темным водопадом спадали на плечи, а в глазах, обычно таких сосредоточенных, светилась легкая неуверенность. Она выглядела не как стратег и вице-президент, а как девушка, чья естественная, неограненная красота ослепляла куда сильнее любого блеска. Джеймс почувствовал, как что-то резко перевернулось у него внутри. Но он был не единственным. Мартин, заметив её, мгновенно оживился. Он подошел, обнял за плечи с размаху, слишком фамильярно, и повел к дивану. — Сора, красавица! Идешь ко мне в гости — это лучший подарок! — провозгласил он, уже откровенно сияя. Все расселись на огромном кожаном диване. Джеймс пытался вернуться к разговору с Джухуном, но его взгляд, как магнит, тянуло к паре на другом конце. Мартин сидел слишком близко. Слишком громко смеялся. Слишком часто касался её руки, будто случайно. — Слушай, Сора, — Мартин облокотился на спинку, его дыхание, пахнущее соджу, было ей слишком ощутимо. — А я и не знал, что под этими строгими пиджаками скрывается такая куколка. Джеймс, — он крикнул через всю гостиную, — ты вообще видел, какую напарницу отхватил? С такой внешностью нам и программа не нужна, достаточно просто выставить её на сцену, и все проголосуют «за». Улыбка медленно застыла на лице Соры, утратив всякое выражение, кроме напряжения. Она пыталась отшутиться, сделать вид, что это просто глупый треп. Но Мартин, разогретый алкоголем и всеобщим вниманием, не унимался. Его «комплименты» становились всё более развязными, переходя в откровенные намеки, унизительные для её достоинства. Он говорил о ней так, будто она была не личностью, а приятным аксессуаром их кампании. Джеймс сидел, сжимая свой стакан так, что пальцы побелели. Холодная, тяжелая ярость поднималась откуда-то из глубины, сжимая горло. Ему было физически противно слышать это. Видеть, как она съеживается, пытаясь сохранить лицо и не испортить праздник. — Мартин, хватит, — голос Джеймса прозвучал резко, но пока еще сдержанно. — Ты перебрал. Успокойся. — Ой, да ладно тебе, ревнивец! — фыркнул Мартин, махнув рукой. — Просто завидуешь, что она сегодня сидит со мной, а не правит твои речи. Правда, Сора? Когда же Мартин отпустил очередную пошлость, уже напрямую задевавшую её честь, что-то в Джеймсе щелкнуло. Он встал. Быстро и резко. В два шага оказался перед именинником, рывком подняв его за воротник рубашки. — Я сказал — заткнись. Сейчас же. Ты не имеешь права говорить с ней в таком тоне! Напряженная тишина на секунду воцарилась вокруг. Музыка все еще играла, но здесь, в эпицентре, стало тихо. — А ты что, её личный телохранитель? — Мартин, чей разум был затуманен, толкнул Джеймса в грудь. — Или сам положил на неё глаз и бесишься, что она не твоя? Ссора вспыхнула мгновенно, как сухая трава. Словесная перепатка переросла в грубую потасовку. Друзья бросились разнимать, но было поздно — накопившееся напряжение, ревность и алкоголь смешались в гремучую смесь. Полетели подушки, перевернулся стол со снеками, звякнуло разбитое стекло. И над всем этим — отчаянный, перепуганный голос Соры, умолявшей их остановиться. Всё закончилось так же внезапно, как началось. На шум, жалобы соседей и звон бьющегося стекла отреагировали быстро. К дому подъехал полицейский патруль. Джеймса и Мартина, как зачинщиков, задержали.

***

В отделении витал стойкий запах старого кофе, пыли и чего-то безлично-казенного. Парней развели по разным камерам предварительного заключения. В соседней камере Мартин почти сразу затих, уткнувшись лицом в ладони — то ли отключился, то ли просто не мог смотреть никому в глаза. Сора примчалась первой. Не дожидаясь остальных, она влетела в здание участка, её вели только страх и холодная, липкая тревога. Уговорив дежурного, она прошла по холодному коридору к камерам. Джеймс сидел на жесткой скамье, прислонившись головой к прохладной стене. В тусклом свете лампы были видны следы драки: темнеющий синяк на скуле, припухшая, разбитая губа, содранные в кровь костяшки пальцев. Он выглядел разбитым и бесконечно уставшим. Услышав шаги, он медленно поднял голову. Увидев её, он зажмурился, будто от боли. — Зачем ты здесь? — его голос был хриплым шепотом. — Уходи. Ты не должна этого видеть. Сора подошла вплотную к холодной металлической решетке, вцепившись в прутья так, что суставы побелели. — Ты с ума сошел? — прошептала она в ответ, её глаза метались по его лицу. — Зачем ты полез в драку? Джеймс, у нас выборы через неделю! Если это всплывет, если кто-то сфотографирует… всё, конец! Всё, ради чего мы работали! Джеймс тяжело вздохнул и, превозмогая скованность в теле, подошел к решетке. Теперь между ними оставалось лишь несколько сантиметров и железная преграда. Они говорили вполголоса, боясь разбудить Мартина. — Мне плевать на выборы, — выдохнул он, глядя ей прямо в глаза. Его взгляд был таким же ясным и жгучим, как всегда, несмотря на усталость. — Я не мог это слушать. То, что он говорил о тебе… будто ты просто вещь, украшение. Я не выдержал. Он помолчал, опустив взгляд на её пальцы, сжимающие решетку. Потом поднял глаза снова, и в них читалась обнаженная, неприкрытая правда. — Я просто приревновал, Сора. Когда он сидел так близко, касался тебя, смотрел на тебя… я понял, что не могу на это смотреть. Это было сильнее меня. Сора замерла. Её сердце ударило так громко, что, казалось, эхо разнесется по всему коридору. Вся её злость, весь страх за компанию рассыпались в прах, унесенные этим простым, разрушительным признанием. — Ты дурак, — вырвалось у неё беззвучным шепотом, и в голосе не осталось упрека, только сокрушение и нежность. Её рука сама, будто помимо воли, разжала хватку на прутьях и медленно, почти неверующе, протянулась к нему. Она коснулась его разбитой губы. Легко, едва-едва, кончиками пальцев, словно боялась сделать больно. Потом провела по теплой, уже потемневшей коже на его скуле. Этот жест был красноречивее любых слов — это была жалость, забота и прощение. Джеймс замер под её прикосновением, прикрыв глаза. Потом он сам, будто ища опоры, прислонился лбом к холодной решетке прямо напротив её руки. Так они и стояли — разделенные железом, но связанные этим хрупким, немым мостом прикосновения. — Ты сильнее всех нас вместе взятых. Но я хотел, чтобы ты знала: для меня ты — не просто напарница по выборам. Ты мне очень дорога, Сора. Наверное, даже больше, чем я готов признать сейчас. Больше, чем любые выборы. Сора чувствовала, как горят её щеки, а в глазах стоит предательская влага. Она скользнула пальцами с его лица и опустила свою руку, но он поймал её своими — большими, теплыми, исцарапанными. Осторожно сжал её пальцы в своей ладони прямо там, в проеме решетки. — Ты мне тоже… симпатичен, Джеймс, — выговорила она, наконец, глядя на их сцепленные руки. — Больше, чем кто-либо другой. Больше, чем следовало бы, наверное. Они стояли так в полумраке казенного коридора. Признание повисло между ними — еще не ставшее полноценным «мы», но уже навсегда переставшее быть просто сделкой. Их союз теперь держался на чем-то гораздо более хрупком и бесконечно более прочном. — Возвращайся домой, — тихо попросил он, отпуская её руку. — Завтра утром нас выпустят со штрафом и выговором. Нам еще нужно… как-то помириться теперь с Мартином. И выиграть эти чертовы выборы. Сора кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Она в последний раз коснулась его пальцев, развернулась и пошла к выходу, чувствуя, как за спиной остался не просто товарищ по команде, а частица её самой. Эта ночь, горькая и нелепая, изменила всё. И теперь им предстояло идти вперед, неся в себе эту новую, трепетную и опасную истину.