Пролог. Глава 1.

Лондон, 1914 год На сцене травили ведьму. Я наблюдала за этим действом, прижав к переносице театральный бинокль, надёжно скрытая тьмой ложи. Слова пьесы возвращались ко мне чужими, смертными голосами. Возвращались искалеченными, но узнаваемыми, точно окровавленные личные вещи. Как же мастерски он обошёлся с текстом. Как вывернул наизнанку, обнажив тревоги, что прежде прятались под слоями метафор. Как хитро расставил свет, чтобы тень от балкона падала на сцену точно в форме петли висельника. Он всегда любил доводить чувства до предела, до той черты, где восторг граничит с ужасом. Мой прекрасный безрассудный мальчик. Моя единственная вечная любовь. Ведьму водили по подмосткам под улюлюканье статистов. Её хорошенькое, совсем ещё детское лицо, было искажено гримасой настоящего страха, и я чувствовала, как моё собственное, давно оледеневшее сердце, отзывается на эту пантомиму тупой болью. Вот только разница между мною и этой девушкой была в том, что её страх заканчивался там, где начинались кулисы. На сцене сменили декорации. Теперь там был бальный зал, и «ведьма», переодетая в шелка, кружилась в вальсе. Изгнанница превратилась в светскую даму, жену уважаемого лорда. Как тонко. Как комплиментарно собравшимся мужчинам. Как совершенно бессмысленно для того, кто знает, что подобное превращение — это медленный, мучительный процесс длиною в века. Тебе недостаточно просто надеть новое платье. Ты сдираешь с себя старую кожу, слой за слоем, и каждый новый слой всё равно пахнет горелой плотью. Постановка заканчивалась. На сцене целовались. У актрисы, игравшей ведьму, оказались очень выразительные губы. Она приблизилась к своему спасителю, и глаза её были закрыты. Звал не взгляд, а сами эти губы, призывно раскрывающиеся навстречу. Алый рот, втягивающий в бледную маску лица всё внимание мира. — Однако, это очень фривольно. Вы не находите? — шепнула моя соседка, леди Северин. Я промолчала. Оркестр грянул «Полёт валькирий» Вагнера. Ведьма смеялась, запрокинув голову. Её горло было белым и уязвимым. Зрители вздыхали, утирая слёзы. Когда упал занавес, в зале взорвался гром оваций. На подмостки вышел сам драматург и постановщик, и газовые рожки вспыхнули ярче, выхватывая его фигуру: осанка воина, тёмное тепло волос, знакомый беспорядок локона, упавшего на лоб. Он милостиво позволил волнам восторга омыть себя. Молодая особа в соседней ложе вздохнула, прижав бинокль к глазам. — Он божественен, — шепнула она своей компаньонке. — И такой загадочный. Говорят, потомок самого Марло… Я позволила себе тонкую улыбку. О, милая девочка. Если бы ты знала… Он кланялся толпе и выглядел таким невозможно красивым, что у меня замирало сердце. Мой Эдвард, мой Ромео, мой печальный принц. А он искал в людском море всего одного человека, и когда нашёл, его лицо озарилось улыбкой. — Успеху этой пьесы я обязан, в первую очередь, своей жене, — сказал он, спускаясь в партер. — Я хочу, чтобы ты разделила его со мной, дорогая. — У него на редкость невзрачная жена, — капнула ядом леди Северин, уже не нуждавшаяся в моих ответных репликах. Он вывел на сцену хрупкую девушку с болезненно-бледным лицом. Она улыбалась слабой улыбкой, опираясь на его руку. — Агнесс, жизнь моя, моя муза, — он поцеловал её пальцы. — Эти аплодисменты по праву и твои тоже. Я заставляла себя удерживать на лице светскую улыбку. Велика ли радость — на всё это смотреть? Наблюдать, как он, нетленный, отполированный веками, стареет лишь в одном — в своём отчуждении. А за его спиной, незримое для него, но видимое мною, стоит проклятое забвение. Эдвард Пемброк забыл меня. Забыл, что однажды отдал за меня свою бессмертную душу. Я стиснула бинокль с такой силой, что его дужка впилась в ладонь, поранив её. Капля крови упала на парчу. Хорошо, что я выбрала платье цвета запёкшейся крови, и оно не выдало меня. Овации уже стихли, и Эдвард покинул сцену, а я продолжала неподвижно сидеть, точно алебастровый божок. Кого ты ищешь, Роксана? Кого ждёшь в этой тьме? Для кого хранишь выкройку подвенечного платья, что так и не надела? Отвечай. Тот, кто мог бы пойти с тобой на небо, разменял его на твою жизнь. Идти надо было вдвоём, но он испугался, что смерть заберёт тебя так рано. Грешно обрывать песню соловья, который ещё не научился петь. И он выбрал вечность тоски для обоих. Попробуй достучаться до Роксаны. Попробуй позвать её тем именем, которое она слышала только из его уст. Откроет ли она глаза? Забудет ли она своих сестёр-ведьм, оставит ли небеса своей мести? Она ничего не забыла. Кроме того платья. Кроме того перстня. Кроме призрачных детей, которые так не родились и не могли родиться у бессмертных. А там, в финале, о котором она мечтала, можно будет наконец лечь в облако небытия, как в постель. Можно будет снять это тело, не выдёргивая из него пуговиц-воспоминаний. Можно будет обнять свою тень — и раствориться. Стучи, стучи в её дверь. Она не откроет. Хоть будь ты сорока цветков во лбу, хоть будь ты самим искушением. Ты поставил пьесу, которую мы написали вместе. И самостоятельно придумал для своей ведьмы счастливый финал. Жаль, что у нас его не будет, мой любимый. Жаль, что наш финал уже написан, и в нём нет ни аплодисментов, ни «долго и счастливо». Лишь тишина и вечность, растянувшаяся между нами, как тень от петли на пустой сцене. *** Я всегда мечтала жить в мире, где ведьм не сжигают на кострах. В мире, где можно носить лунные камни на шее, не опасаясь, что их примут за дьявольский амулет; где можно говорить странные вещи, и это назовут остроумием, а не одержимостью. Лондон начала XX века предоставил мне такую роскошь. Здесь мы были либо уважаемыми прорицательницами и медиумами, выступающими в салонах, либо гадалками, торгующими своим даром по шиллингу за сеанс. Нетрудно догадаться, к какой категории принадлежала я, Роксана Норфолк, вдова потомственного сквайра, ведьма с безупречной репутацией и ледяным сердцем. Я давала надежду стареющим девам, предостерегала спекулянтов от плохих вложений и нашёптывала светским львицам имена потенциальных любовников. В Шотландии я была вхожа во все великосветские гостиные, во все культурные салоны. И в Лондоне, куда мы с моим скоропостижно скончавшимся супругом, переехали всего пару месяцев назад, передо мною откроются новые возможности. О, мой хозяин будет доволен. В этот вечер я направлялась в особняк леди Агаты Баррет. Леди Агата, чей ум был остёр, как шпилька, а голова набита суевериями, обожала мои «интуитивные советы». Какое изящное словечко для древних тёмных знаний. «Мы же цивилизованные люди, дорогая. Мы живём в двадцатом веке», щебетала эта престарелая мартышка, жадно вглядываясь в разложенные мною карты. Я всё ещё носила траур. Тонкий сумеречный бархат облегал моё тело, как вторая кожа. За четыре века он стал мне ненавистен, но вдове нужно было соблюдать приличия. Туман над Темзой клубился пепельным саваном. Пахло дыханием тысяч труб и испарениями самой реки, неспешно несущей в море всё, что сбросил с себя город. Чёрная как полированный обсидиан вода, то и дело вспыхивала кроваво-алым и золотым — светом, отражённым от полотна анилинового заката. Баржа, груженная углём, плыла по этому совершенному сиянию, и её корпус, похожий на спину допотопного зверя, на мгновение красиво отливал тусклой бронзой. Я бы с удовольствием прошлась по набережной, но мне пришлось поймать кэб, так как я боялась опоздать. Лондон дышал новым, тревожным ритмом. Рёв моторов редких автомобилей врезался в привычный стук конских копыт и крики разносчиков. Где-то вдали, со стороны вокзала Виктории, тревожно прогудел паровоз. Лондон моей юности был другим. Здесь нечистоты текли по открытым канавам, а над ними парили, смешиваясь, запахи имбирных пряников, дёгтя и горящего рога — так чистили стёкла фонарей. И над всем этим были полёты, такие дерзкие, такие пьянящие. Я проносилась на метле над спящими низкими крышами, и единственным светом тогда были звёзды… Особняк Барретов утопал в свете хрустальных люстр. Густо пахло гардениями, расставленными в огромных вазах, сигарами и пудрой. Катрин, бывшая актриса оперетты, пела арию Оффенбаха из «Парижской жизни». Я вдруг вспомнила, как в далёком детстве мать заставляла меня разучивать музыкальные пьесы, как я ненавидела порой пожелтевшие клавиши фортепьяно, которые раз за разом крали мою свободу. Катрин аккомпанировала себе на клавесине, и я подавила в себе внезапный порыв наиграть какую-нибудь легкомысленную пьеску. Горничная проводила меня в будуар леди Агаты, мимо её высокопоставленных гостей, мимо музыкантов и фокусников. — Дорогая Роксана, вы мой ангел-избавитель! — воскликнула она, хватая мои руки. — Я просто замучена сомнениями! Сомнения, как выяснилось, касались не состояния её души, а состояния кошелька некоего молодого капитана, за которого она намеревалась выдать свою дочь. Нужно было проверить его благонадёжность, удачливость, наличие тёмных секретов. Сущий пустяк для ведьмы, чья магия давно вышла за пределы управления стихиями. Я попросила вещь, принадлежащую капитану. Леди Агата с торжеством вручила мне его перчатки, принесённые горничной. Кожа ещё хранила слабый запах ланолина и пороха. Я устроилась за маленьким столиком, положила перчатки перед собой. Посмотрела на них, позволяя сознанию расслабиться, а внутреннему зрению проскользить по тем тонким нитям, что связывают предмет с его владельцем. В комнате воцарилась тишина, нарушаемая лишь тиканьем уродливых часов в форме купидона. Леди Агата замерла, затаив дыхание. Я видела поле, усеянное неестественно красными маками. Я слышала жуткий гул, не похожий ни на гром, ни на землетрясение. Я чувствовала во рту привкус железа и крови. Я видела человека, которого разорвало на куски мощным взрывом. Я вздрогнула. Вуаль на моей шляпке колыхнулась. — Что? Что вы видите? — прошептала леди Агата, ее глаза стали круглыми, как монеты. Я силой вернула себя в шёлковую реальность будуара, вцепившись пальцами в скатерть. Сердце колотилось пойманной птицей. Слишком страшным и мучительно реальным был увиденный образ. — Капитан… — мой голос прозвучал хрипло. Я откашлялась. — Капитан смел и амбициозен. Но ему может грозить опасность. Опасность, исходящая не от его врагов, от избытка собственной отваги. Я произносила это, почти не осознавая слов, всё ещё находясь во власти видения. Леди Агата разочарованно надула губы. Вероятно, она ожидала услышать о тайных долгах или любовницах. Но всё равно кивнула с важным видом, решив, что я намекаю на рискованные биржевые спекуляции. Когда я вышла на улицу, начал накрапывать дождь. Несмотря на то, что в сумочке лежала солидная сумма, я решила не брать кэб. Тёплый майский дождь был приятен, и я с удовольствием подставила лицо под капли, чтобы смыть с себя призрачное ощущение крови и пороха. Но тревога, липкая и неотвязная, сидела глубоко внутри, под ложечкой. Я всё ещё чувствовала смутное волнение от увиденного, но решила не думать об этом. В конце концов, впереди у меня была вечность. Проходя мимо газетного киоска, я мельком взглянула на заголовки. В парочке речь шла то-то о напряжённости на Балканах. Я отвернулась и прошла мимо.