Глава 2

Я выросла в поместье Монтгомери, недалеко от Стратфорда-на-Эйвоне. Леса здесь не кончались, наступая на ухоженные вишнёвые сады, принадлежавшие нашему поместью. Когда умерла мать, без её твёрдой руки они одичали, став частью зелёной осады. До деревни было больше мили, и я часто сбегала туда по лесной тропе, несмотря на строгие запреты отца. Аристократке не пристало якшаться с тёмными крестьянами, но мне было всё равно на мнение зануд в париках. Меня воспитывала старая нянька Бесс, воплощение той Англии, что существовала до Библии, до королей и до крестов. Она разбиралась в травах и учила меня, приговаривая: «Вот полынь, дитя моё, она отгоняет фейри и дарует спокойные сны». Она показывала, как находить яйца дрозда в терновнике, не потревожив духов, и как ставить плетёнку из ивы на мышей. Она рассказывала о Длинной Мэг — могучей ведьме-великанше, что могла превращаться в камень и чьи сёстры, такие же суровые и несгибаемые, устраивали шабаши у Круглых камней. «И если ночью, дитя, услышишь топот копыт — не выглядывай. Это резвятся Мэг и её сёстры. Одни говорят, они похищают неверных жён. Другие — что уносят души тех, кто умер, не раскаявшись. А по-моему, они просто веселятся, потому что ветер зовёт, и тоска по диким местам гонит их в пляс». Знала Бесс и о Дикой Охоте, чей скорбный гон, возглавляемый то ли дьяволом, то ли древним королём-призраком, проносился в бурные ночи, и услышавший его должен был упасть ниц, чтобы не быть унесённым в небытие; о старухе Блэк Энн, что жила в ручье и могла утащить за щиколотку ребёнка, если тот бродил у воды в одиночестве после заката… С детства мир для меня был населён не только животными и птицами. В листве прятались духи-оборотни, способные принять вид знакомого, чтобы заманить путника в свои сети. На болотах плясали блуждающие огоньки, души некрещёных младенцев или старые лживые духи. А в старом, кривом тисе на кладбище жил могильщик-древун, с которым лучше было здороваться издали. Моя комната была под крышей, и ночами в окно смотрели звёзды. Когда дом затихал, усыплённый, я открывала окно, ощущая, как холодный свет лился на мою кожу, пробуждая в крови древний, тревожный зов, от которого сжималось горло и бешено стучало сердце. Наверное, я всегда была ведьмой. И родилась с этой силой, впитав её с перламутровым молоком кормилицы-Луны. Детство кончилось с первой кровью на белье и пугающим осознанием своей инаковости. В тот год юный король Эдуард сгорал от чахотки, сея зерна будущей смуты, а священники, срывая голоса, вопили о смраде греха и о гибельных чарах, кои насылают на добрых христиан жены, совращённые дьяволом. Костры инквизиции горели так жарко, что из страха перед ними в Стратфорде истребили всех чёрных кошек: а ну как за личиной зверя скрывается ведьма? Это случилось в церкви. Отец Иаков гремел о Геенне огненной, тыча костлявым пальцем в сторону испуганных женщин на скамьях. «И узрят они, окаянные, сколь люта кара Господня! Ибо написано: «Ворожеи не оставляй в живых»!» И я увидела, как его слова вдруг ожили. Это не было воображением. Языки гнева, алые и чёрные, вырывались из его рта, касались лба миссис Тэтчер, сидевшей впереди, и на её висках проступали капельки пота. Мне стало дурно. Я чувствовала, как эти незримые языки жалят и мою кожу, вызывая тошноту. Он всё брюзжал, и из дурноты родилось желание, чтобы этот ядовитый рот захлебнулся собственной злобой. Чтобы язык его прилип к нёбу, скованный холодом. Даже не осознав до конца, что делаю, я прошептала короткое: — Frigus. Незнакомое слово сорвалось с губ лёгким облачком пара — такого же, какое вырывалось у всех в неотапливаемой церкви. Никто ничего не услышал. Но отец Иаков вдруг захлебнулся на полуслове. Его проповедь превратилась в булькающее, хриплое мычание. Он схватился за горло, глаза вылезли из орбит. Я вскрикнула от неожиданности. Отец с силой ущипнул меня за локоть. — Сиди смирно, девчонка. Лицо священника побагровело. Служка бросился к нему, размахивая молитвенником, что-то крича. Мне было не жаль противного старика. Но страх того, что меня могут обвинить в колдовстве, заставил принять такое же обеспокоенное выражение лица, как и у остальных. Служба закончилась полным хаосом. — Бесс, — спросила я вечером, разминая в ступе сухие листья мелиссы. — Если я вижу то, чего не видят другие и могу делать странные вещи… что со мной? Она добродушно усмехнулась. — С тобой, дитя, — сказала она медленно, не глядя на меня, — то же, что и с котёнком, который родился с глазами, видящими в темноте. Для мыши это проклятие, но для кота — дар. — Я ведьма? — тихо произнесла я запретное слово. — Каждая женщина немножко ведьма, — Бесс потрепала меня по спине. — Мы устроены иначе, нежели мужчины, мы знаем кровь свою, подвластны луне, жизнь в себе носим и чувствуем то, что мужскому уму невдомёк. А всё, что они не понимают, что отличается от их картины миры, признаётся греховным. Ведь Бог — тоже мужчина, — высказала она крамольную мысль. Той осенью заболела и умерла Шарлотта, дочь мельника. Говорили, что её скрутила лихорадка. А я видела, как тёмная тень отделилась от болота за лесом и поползла к их дому, ведомая немой злобой старухи Мод, которую мельник прогнал с земли. Я видела, но ничего не сказала. Страх сковал мне язык надёжнее любых пут. Но сбежала из дома на похороны, желая убедиться в своей правоте. Однако тело маленькой Шарлотты молчало. Зато в тот миг, когда первый ком земли упал на крышку гроба, а на небе, предвещая ранние заморозки, выползла тонкая, как серп, луна, я осознала себя. Я не была одержима. Я не была отмечена Богом. Я была иной. Той, кто ходит по краю. Кто слушает, когда все молятся. Кто видит, когда все закрывают глаза. И я могу помогать тем, кто этого заслуживает. Достаточно только перебороть свой страх. И знание это было сладким, как мёд, и горьким, как полынь. Мир, открывшийся мне с детства в своей первозданности, оказался не плоским творением Божьей воли, а живым, дышащим, страшным и прекрасным чудовищем. И я была его дочерью. Его ведьмой. В пятнадцать я начала писать стихи. Это было неосмотрительно, смертельно опасно, но строки сами лились из моей души. Однажды листы со стихами нашёл отец, который опустился до того, чтобы начать рыться в моих вещах после того, как я отказала в помолвке очередному графу. Некоторые из них были на латыни и складывались в простенькие заклинания. Сэр Роджер Монтгомери метался между яростью и паникой. Честь семьи висела на волоске. Выдать дочь суду — означало выставить на посмешище весь род, позволить втоптать в грязь честь семьи, хранимую веками. Но оставить ведьму под своей кровлей — грех, за который мог поплатиться и сам отец. Тогда он решил спрятать меня, объявить душевнобольной. Меня упрятали в лечебницу Святой Агнессы, куда некоторые благородные семьи ссылали неудобных родственниц, где держали одержимых и обвинённых в ереси. Там меня должны были сломать, но сделать это без публичного позора. Меня привезли в закрытом экипаже, как узницу, сразу приставив ко мне надзирательницу. Ей стала леди Джоан Смит, женщина лет сорока, чьё желчное лицо напоминало увядшую репу. Но глаза были живыми, острыми, жадными. В них горела ненависть, замешанная на зависти. Она ненавидела мою молодость, мои манеры, само моё происхождение, которое даже здесь давало мне ауру превосходства. С нескрываемым злорадством она объявила, что мои стихи — признак непомерной гордыни и болезни ума, свойственной испорченной крови. Мне запретили писать. Потом читать. Потом — сидеть с прямой спиной. «Вы должны научиться смирению, миледи, — шептала она, поправляя мою голову так, чтобы я смотрела в пол. —Здесь вас не достанет ваш рогатый покровитель. Здесь вы — никто». Но моё упрямство, моя жгучая ненависть помогали не сломаться. Тогда Джоан сменила тактику. Она заставляла меня часами переписывать молитвы, но делала это особым образом: давала сломанное гусиное перо, тупые ножницы для бумаги, чернила, разведённые до цвета грязной воды. Все негодное, уродливое, недостойное. И я писала. Но между строк псалмов я вплетала свои стихи: О Мария, хрупкая мать, услышь меня, услышь меня теперь, хотя я не знаю твоих слов. Чёрные чётки с их серебряным Христом лежат неосвещённые в моей руке, поскольку я неверующая. Каждая бусинка кругла и тверда между моими пальцами, Маленький чёрный ангел. О Мария, хрупкая мать, услышь меня, услышь меня теперь Именно в лечебнице я увидела Эдварда Пемброка в первый раз. Он был сыном сэра Томаса Пемброка, основателя лечебницы, и последним отпрыском увядшей ветви древней семьи Пемброков. Отец и мать Эдварда давно умерли, и он воспитывался своим дядей, Клавдием. Эдвард изучал науки и богословие и редко бывал в стенах лечебницы. Он был ещё юн, но черты его уже окончательно оформились в мужские. Лицо Эдварда напоминало работу искусного резчика по кости. Слишком правильное, слишком бледное, чтобы быть полностью человеческим. Словно лица тех ангелов, что взирают с фресок в храмах и склепах: красота их столь совершенна, что от нее веет не жизнью, а вечным покоем. Тонкие брови, прямой нос, губы, которые, кажется, никогда не знали настоящей улыбки… И Джоан, эта старая дева с крючковатыми руками тюремщицы, была в него влюблена. Влюблена порочно, матерински-чувственно, как могут влюбляться лишь те, чья плоть давно отвердела, а душа скисла, как молоко. — Подумать только, — шипела она, заводя меня в комнату наказаний, — такое юное, такое прекрасное создание отдало себя во власть тьмы. Какой соблазн для чистых душ. — В её голосе сквозил намёк на непристойность. Она смотрела на дверь, будто ожидая, что Эдвард войдёт и увидит меня в этом унизительном положении. Эдвард действительно иногда приходил. С Клавдием, во время инспекций. Его бледное лицо становилось ещё белее при виде того, что творилось в палатах. Однажды он застал момент, когда леди Джоан, вдохновлённая новым методом «лечения», собиралась применить к моим ступням раскалённые шпоры. Аппарат уже раскаляли в углях. — Джоан, — голос Эдварда прозвучал резко и холодно. — Моя дядя не рекомендовал эту процедуру для данной пациентки. Её реакциям свойственна холерическая природа, жар лишь разожжёт их. Леди настоятельно рекомендовали охлаждение и покой. Он лгал. Лгал бесстыдно и складно, глядя прямо в её жадные, разочарованные глаза. Джоан колебалась, её страсть к жестокости столкнулась со страхом перед гневом Клавдия и жгучим желанием угодить его племяннику. — Вы… вы правы, юный мастер, — прошипела она. — Я слишком усердствую в рвении очистить эту душу. Благодарю за то, что отрезвили меня. Её взгляд, брошенный на меня, обещал, что наказание моё отложено, а не отменено. Но в тот миг Эдвард спас меня. Он даже не взглянул в мою сторону, однако его руки, сжатые за спиной, дрожали. Я продолжала испытывать терпение Джоан, декламируя стихи прямо ей в лицо. Колдовать я боялась — всё-таки считаться одержимой было безопаснее, нежели ведьмой. И однажды её терпение лопнуло. Меня привели в никогда не виденную комнату с большим столом, где стояли склянки с микстурами и лежала гибкая плеть. В сердце закрался ужас. — Вы полагали, миледи, что ваше положение отменяет правила? — голос её был тих и ровен. — Вы продолжаете творить свою мерзость здесь, в священном месте исцеления. Я молчала. Гордость, та самая, против которой она так боролась, сковывала мне горло. Стоять прямо перед ней и нахально молчать было последним актом неповиновения. — Вы думаете, кто-то здесь защитит вас? — она медленно обошла стол, плеть в ее руке выглядела как продолжение старческой кисти. — Вы ошибаетесь. Здесь я власть, я ваш лекарь и исповедник. И сегодня мы будем избавлять вас от гордыни старинным способом. Она приказала своему подручному зафиксировать мои запястья в специальных скобах на стене. Вырываться было ниже моего достоинства, поэтому я молча позволила себя сковать, собирая все остатки своего духа, зная, что мне предстоит вытерпеть. Первый удар застал врасплох. Жгучая, унизительная боль разлилась по спине, и я сцепила зубы, чтобы не закричать. — Это за непослушание, — проговорила Джоан, замахиваясь снова. Второй удар. Третий. Она била расчётливо, со знанием дела. Каждый удар ложился рядом, не пересекаясь, покрывая спину аккуратными полосами боли. Я впилась зубами в нижнюю губу, сдерживая стон. В глазах стояли слёзы, но я не плакала. Просто смотрела в стену перед собой, на тёмное пятно сырости, принимая его очертания за карту неведомых земель. — Это за стихи, — её дыхание участилось. — За эту грязь, эту пакость ума. Седьмой удар разорвал ткань платья. Я почувствовала тепло выступившей крови. Боль стала ярче. Во рту разливался привкус железа и соли. Я больше не могла сдерживать дыхание, и оно вырывалось прерывистыми, хриплыми вздохами. И в этот момент дверь распахнулась. В проёме стоял Эдвард Пемброк. Он замер, явно не ожидая увидеть представшую перед ним картину. Его обычно бледное лицо залила густая, багровая краска. Глаза расширились, в них плескалась не просто ярость, а животное, бессильное негодование. Он смотрел на мою спину, на окровавленную ткань, на плеть в руке Джоан, и, кажется, не верил, своим глазам. Джоан обернулась. На её лице мелькнуло яростное, ревнивое торжество. Он наконец-то увидел сцену её господства. — Мистер Пемброк, — голос Джоан дрогнул, но она взяла себя в руки. — Мы проводим необходимую процедуру. Пациентка упорствует в… — Замолчите. Голос Эдварда был тихим и от этого в сто раз более страшным. В нем не осталось ни капли сдержанности. Он шагнул в комнату, и подручный, почувствовав неладное, отпрянул к стене. — Вы… как вы смеете?! — Эдвард приблизился к Джоан, и теперь она отступила на шаг, наткнувшись на край стола. Он смотрел на плеть в её руке, как на нечто омерзительное. — Вы смеете поднимать руку… Вы смеете использовать это… на ней? Я усмехнулась сквозь слёзы. В его ярости была сословная спесь. Вид истязаемой крестьянки мог вызвать в нём лишь молчаливое отвращение. Вид истязаемой аристократки — настоящее бешенство. — Она ведьма! Она скверна! — выкрикнула Джоан, и в голосе зазвучала истерика. — Она — подопечная этого заведения, находящаяся под наблюдением моего дяди, и, следовательно, под моей защитой! — Эдвард выхватил плеть из ослабевших пальцев. — Ваша задача — наблюдать и докладывать, а не вершить расправу. Вы забыли свое место, Джоан. Он зашвырнул плеть в угол. Затем повернулся ко мне. Его взгляд скользнул по моей спине, и я увидела, как он сглотнул, будто вкус этой сцены был для него физически отвратителен. — Отпустите её. Немедленно. Ошеломлённый подручный засеменил ко мне, дрожащими руками отстегивая скобы. Я едва удержалась на ногах. Спина пылала, мир плыл перед глазами. Я опустила голову, чувствуя, как вновь начала сочиться кровь из потревоженных ран. — Вам не должно было быть здесь, Эдвард, — прошипела Джоан, и в её голосе была теперь была слышна боль уязвлённой женщины. — Это не наказание, а необходимость. — Необходимость? — Эдвард коротко рассмеялся. — Вы жалки. Он подошёл ко мне. — Можете идти? Я кивнула, не в силах вымолвить слово. Губы были раскусаны до крови. — Тогда идите к себе. Я пришлю лекаря.