Глава 3

Круг боли замкнулся с последним ударом плети Джоан и обернулся яростью, которую я тщетно пыталась унять. Тени в углах комнаты на миг сжались, будто в ужасе перед тем, что могло вот-вот родиться из моего рта, а потом сгинули, растворившись. Оставив лишь эхо прерывистого дыхания, что боролось с удушьем, подобно пилигриму, взбирающемуся по двумстам сорока ступеням к алтарю. Я не плакала, слёзы это привилегия чистых душ. Моя же одержимая, как они говорили, лукавым, горела неугасимым пламенем, что шептало о мести и спасении, о тенях, что ждут, дабы принять меня в объятия свои. Тьма и ночь всегда были ласковы со мной. Я спустилась на пол и обхватила колени. Спина горела так, будто кто-то медленно водил по ней раскалённым железом, сорочка прилипла к ранам. Его шаги я услышала ещё до того, как ключ вошёл в замочную скважину. Тяжёлые, медленные, неуверенные — будто каждый следующий шаг спрашивал у предыдущего: имел ли он право войти? Дверь отворилась, впустив желтоватый отсвет факела из коридора, но Эдвард не переступил порога. Он остановился на границе света и тьмы. Его половина — в ярком свете смоляного факела в коридоре, моя — в лунном мраке кельи. Я подняла голову, но не решилась посмотреть на него, как и подобало пуританке, чья плоть истязаема за грехи. Чтобы не осквернить взглядом своим того, кто стоит на пороге. — Леди… — Он запнулся. — Я не нашёл лекаря, но принёс вам это, — я всё-таки взглянула на него сквозь ресницы. В руках Эдвард держал флакон с бальзамом и чистое полотно. Глаза его были устремлены в пол, дабы не встретиться с моими, ибо прикосновение мужского взора к женщине, тем паче избитой и полуголой, есть грех, что мог разжечь в нём искру, за которую поплатятся оба в огне вечном. Кажется, так говорилось в проповедях, которые мне приходилось выслушивать каждое утро. — Благодарю вас… от всего сердца… — мой голос был тихим и смиренным. Старая карга могла бы погладить меня по голове за такую покорность. — Я молилась, чтобы Господь послал мне хоть каплю милосердия, и Он послал вас. — Позвольте оставить бальзам у порога, чтобы служанка нанесла его на ваши раны, — сказал Эдвард, по-прежнему не смея взглянуть в мою сторону. Он сделал неуверенное движение вперёд. Пётр-апостол в нём, этот охотник за душами, нацелил свой гарпун в спину кита моего демона, плещущегося внутри, буйного и неукротимого… но за секунду до выстрела Небеса закрыли ему уши милосердием. Он видел он не ведьму, а несчастную девицу, что дрожала, подобно струне лютни в руках новичка. Сорочка сползла с плеча, но я натянула вновь её, изображая стыд и слабость. Пуританская вера учила, что тело — хрупкий сосуд, а душа — поле битвы. Внутри же меня была одна сплошная буря. Его появление на пороге моей кельи было подобно визиту инкуба, что пытал меня любовью в ночных видениях, лаская сладостью поцелуев, лакая кровь мою с солью пота… Эдвард Пемброк, сотканный из льна добродетели и дьявольского волокна сомнения, что гложет тебя по ночам? Размышления ли о сверхъестественном в трактатах Джона Ди или моё тело, укрытое тенями? Я надеялась, что однажды могла бы узнать это. Ещё один шаг. Теперь он был внутри. Тени, прежде сгинувшие, будто ожили и потянули к нему свои щупальца. Он опустился на одно колено, всё ещё сохраняя дистанцию, и положил свою ношу на пол. — Я лишь оставлю это здесь, — повторил он. В этот момент я повернулась спиной. Я знала, что он увидит. Знала, что его лицо исказится. — Боже правый… что они с вами сделали… — Лишь то, что позволяет ваш дядя, — не выдержала я. С меня разом слетела вся шелуха пуританского смирения. Но я тут же спохватилась. — Простите меня… — прошептала я. — Дьявол говорит моими устами… Я не хотела… Я благодарна вам… правда… — Завтра утром я пришлю сестру Кэтрин из школы травниц, — сказал Эдвард, ничуть не уязвлённый моей дерзостью. — Она умеет лечить раны. И я поговорю с дядей. О том, чтобы вас больше не… — он запнулся, — не подвергали такому. Я кивнула. Он повернулся к двери. Но замер на пороге и обернулся — всего на мгновение. — Спите, мисс Роксана, — сказал он тихо. — И знайте, что я буду молиться за вас.

***

Звонок телефона выдернул меня из воспоминаний. Пришлось спуститься вниз и ответить. Это была очередная клиентка, которой был нужен спиритический сеанс. Она продиктовала адрес — какой-то забытый богом переулок в Ист-Энде — и повесила трубку. Я вернулась в комнату и легла на кровать не раздеваясь. В доме стояла невыносимая жара, несмотря на открытые окна. Воздух не двигался, будто Лондон накрыли стеклянным колпаком. Тогда я сняла платье, оставшись в одной нижней сорочке. Этим вечером в Королевском театре вновь показывали пьесу Эдварда. Но до вечера было ещё так далеко… Решив обмануть время, я легла на спину, уставилась в потолок и начала считать до пятисот. Дошла до трёхсот семидесяти двух и остановилась. Подумала: к чему весь этот фарс? К чему эта истеричная тревога, достойная какой-нибудь девственницы девятнадцатого века? Зачем я так хочу его увидеть, разве триста лет не срок для того, чтобы забыть?.. Я подошла к открытому окну. Улица внизу была полна людей — шум, смех, мелодия шарманки, запах конского навоза. Я могла бы выйти на улицу, могла бы вызвать бурю одним движением руки — ветер послушно сорвал бы шляпы с прохожих, театральные афиши со стен, сорвал бы с меня самой это дурацкое траурное платье, которое я надела сегодня утром… Но даже мысль о буре казалась утомительной. Зачем мне это? Чтобы потом снова сидеть здесь, в той же комнате, и смотреть, как капли дождя стекают по стеклу, повторяя один и тот же узор, который я видела тысячу раз? Меня мучила чудовищная скука. Я была охвачена ею, как массовыми беспорядками. Время давно уже не текло, оно застыло водой в цветущем пруду, и я плавала в нём, не двигаясь вперёд, не погружаясь глубже, просто существуя в его мутной, тёплой неподвижности. Кажется, даже зеркало устало от меня. Оно показывало одно и то же уже триста лет, и, наверное, тоже скучало. Я щёлкнула пальцем по его гладкой поверхности, и оно рассыпалось осколками. В каждом из них отразились сотни маленьких Роксан, и каждая смотрела на меня с тем же ледяным безразличием. Но, как ни странно, стало даже легче. Снаружи казалось прохладнее. Надо выйти. Я быстро надела платье, плащ, туфли и спустилась вниз. У мальчишки, торгующего газетами, я купила свежую прессу и, усевшись на скамье в парке, от скуки прочитала её от начала до конца. Город дышал тяжело, как больной в лихорадке; даже лошади, тянувшие кэбы, двигались вяло, мотая мокрыми гривами. Спрятав газету в сумочку, я решила прогуляться дальше. Когда я свернула к Уголку Ораторов в северо-восточной части парка, надеясь в тени каштанов найти хоть немного прохлады, до меня донёсся гул десятков голосов и чьё-то нестройное пение. Сначала я не поняла, что происходит — просто увидела толпу женщин, стоявших с транспарантами под беспощадным солнцем. Некоторые из них держали в руках маленькие значки с фиолетовыми, белыми и зелёными лентами. Другие размахивали листовками. Ветер подхватывал их, и они летели над толпой, как белые птицы. Кто-то из мужчин попытался прорваться вперёд, выкрикивая что-то оскорбительное, но его тут же оттеснили. Полицейские — конные и пешие — начали сжимать кольцо. Я видела, как один из них замахнулся дубинкой. Женщины не отступали. Одна из них бросилась вперёд и вцепилась в уздечку лошади. Конь заржал, вздыбившись. Крики стали громче. Я не собиралась вмешиваться. Конечно, нет. Мне не было никакого дела до их протестов, но ярость собравшихся была такой завораживающе-привлекательной. Я почувствовала её железистый привкус на кончике языка. И словно вновь очутилась в Стратфорде, где толпа загоняла меня, как зверя, вынуждая признаться в том, чего я не совершала. Я слишком сосредоточилась на происходящем и перестала видеть то, что происходит рядом. А зря, ведь один из конных полицейских резко развернул лошадь, чтобы оттеснить кого-то из задних рядов. Его длинная плеть с тяжёлым металлическим наконечником хлестнула в воздухе, описав дугу и случайно зацепила моё плечо. Удар был такой силы, что разрезал кожу, как папиросную бумагу. Я почувствовала резкую боль. Ткань плаща и платья разошлась, кровь стремительно потекла по руке. Я пошатнулась от неожиданности и, не удержав равновесие, рухнула в пыль. Меня разобрал истерический смех. Я, Роксана Норфолк, сидела в пыли, в разорванном платье, и меня ударили лошадиной плетью, как какую-то уличную девку. Я смеялась, не обращая внимания на хаос, пока кто-то не дёрнул меня за плечо. Рядом раздался чей-то хриплый голос: — Бежим! Тонкая девичья рука схватила меня за запястье и рванула вверх. Я поднялась почти рефлекторно. Девушка с растрёпанными волосами, в простой серой блузке тащила меня сквозь толпу, лавируя между констеблями и женщинами, которые всё ещё отбивались. — Не останавливайся! Я не останавливалась и сопротивлялась. Было даже интересно, куда приведёт меня эта девчонка? Мы выбежали на боковую аллею, а затем свернули в узкий проулок за пределами парка. Она не останавливалась, пока мы не добежали до старого кирпичного здания на окраине Мейфэра — трёхэтажного, узкого, с облупившейся штукатуркой и тяжёлой дверью, на которой висела медная табличка: «Дом призрения Св. Магдалины». Девушка втолкнула меня внутрь и захлопнула дверь. Мы оказались в узком, полутёмном коридоре, где сильно пахло карболкой. Пол был выложен потрескавшейся чёрно-белой плиткой; стены покрашены в унылый серо-зелёный цвет, который использовали в больницах и приютах. По коридору тянулись узкие двери с номерами. А главное — здесь было прохладно. Я чуть вновь не рассмеялась, но на этот раз от облегчения. — Ты в порядке? — спросила девушка, вытирая пот с лица рукавом. Глаза у неё тоже были серо-зелёные, но с красивыми длинными ресницами, на которых дрожали капли пота или слёз — не разберёшь. — В полном, — ответила я, выровняв дыхание. — Благодарю за спасение. Хотя, признаться, я в нём не нуждалась. Она усмехнулась. — Я видела, как ты упала. Подумала — ещё одна богатая дамочка, которая отныне одна из нас и решила, что нельзя оставлять тебя на растерзание полиции. Меня зовут Вайолет. А тебя? — Роксана. Вайолет кивнула. — Здесь безопасно, Роксана. Сёстры милосердия нас не выдадут. Они привыкли прятать тех, кого ищет полиция. Идём за мной, надо обработать рану. Она повела меня по коридору, мимо узких дверей, за которыми слышались тихие голоса, шаги, шелест чёток, звук печатной машинки. Я шла за ней и впервые за очень долгое время ощутила нечто похожее на любопытство. Она толкнула дверь кухни, где чистили картошку две пожилые женщины в серых платьях и белых передниках. Они кивнули Вайолет и равнодушно проводили меня взглядом, как будто появление окровавленной незнакомки было для них самым обычным делом. Вайолет усадила меня на табурет в самом тёмном углу кухни и зажгла газовую лампу — жёлтый свет упал на мои руки, высветив кровь. — Снимай плащ, — сказала она. — И спусти платье. Я сейчас принесу бинты, йод и карболку. Я послушалась свою спасительницу и огляделась. Здесь не было окон, но воздух не казался спёртым. Пахло деревом и хлебной похлёбкой. На стене висело распятие и потускневшая литография Мадонны с младенцем. — Будет жечь, так что придётся потерпеть, — вернувшаяся Вайолет щедро полила моё плечо карболкой. Я зашипела от боли. Затем она промыла рану и перевязала плечо чистым бинтом. — Кто вы такие? — спросила я, застёгивая пуговицы платья. Вайолет взглянула на меня с удивлением. — Ты с луны свалилась? Нашему движению уже несколько лет, и оно известно даже за пределами Британии. Я опустила глаза и сделала голос тише, придав ему оттенок робкой покорности. — Мой покойный муж запрещал мне читать газеты и интересоваться тем, что происходит в мире. Он говорил, что хорошая жена должна молчать, слушать и не задавать вопросов. Её мир — это дом, дети и церковь. Вайолет фыркнула и принялась нервно собирать испачканную марлю. — Твой покойный муж был тираном, как и большинство из них. Мы — суфражистки. Или, как нас теперь называют гнусные газетчики, чтобы выставить незначительными и смешными, — суфражетки. Конечно, это прозвище придумали мужчины, которые боятся нас, но не могут не писать о нас. Мы же требуем права голоса, право выбирать тех, кто будет решать нашу жизнь. Потому что сейчас парламент — это клуб богатых мужчин, которые чихать хотели на нас. Они решают, сколько мы будем зарабатывать, имеем ли право на собственность, можем ли развестись с мужем, который бьёт нас до полусмерти, имеют ли наши дети право остаться с нами, если мы разведёмся. Они решают всё. А мы продолжаем оставаться никем. Скажи, разве это справедливо? Я не успела ответить. Они ввалились сразу толпой — человек десять, может больше. Женщины из парка. Некоторые шли сами, опираясь друг на друга, другие висели на плечах подруг. Пот, кровь, грязь — всё смешалось на их лицах, на белых блузках и тёмных платьях, на фиолетово-зелёных лентах. Одну из них сразу уложили на стол, скинув с него миски и ложки. Её левая рука висела плетью, а на предплечье зияла рваная рана почти до локтя. Она на удивление не кричала, только дышала коротко и с присвистом, как будто каждый вдох отнимал у неё слишком много сил. Вайолет вскочила первой. — Нужна чистая вода и бинты. Эдит, Мэри, скорее! Женщины засуетились. Кто-то кричал и плакал. Я стояла рядом, глядя на рану. Кожа разошлась, обнажив розовую мышечную ткань и кость. Кровотечение было сильным, но артерия оказалась цела, иначе она бы уже потеряла сознание. Я почувствовала, как внутри шевельнулось узнавание. Я знала эту рану. Я видела сотни таких — в те времена, когда мужчины ещё жгли нас на кострах. Но мне всегда было всё равно. Я оплакивала свою утерянную жизнь, совершенно не заботясь о том, что происходило рядом. Могла бы я кому-то помочь? Безусловно. Моя магия могла унять боль, ускорить заживление. Но попробуйте заставить чувствовать жалость женщину, которая отныне просто оболочка. Это всё равно что заставить статую плакать над разбитым горшком. Однако сегодня во мне дрогнуло что-то живое. — Мне нужны травы, — с удивлением услышала я свой голос и уже прикусила язык. Зачем мне помогать этой женщине? Кто она мне? Есть ли мне дело хоть до одного живого существа в этом мире? Вайолет резко повернулась ко мне. В её глазах застыло недоумение. — Какие травы? Сейчас принесут йод и бинты… Я вздохнула. Отступать было поздно. — Йод не остановит заражение. А под бинтами без должной обработки рана загноится через два дня. Значит так, мне нужны тысячелистник, зверобой, пастушья сумка, подорожник, если найдёте — корень кровохлёбки. А также кипячёная вода, игла и нитки. Женщины замерли. Самая старшая из них, с седыми волосами, собранными в тугой пучок, шагнула вперёд. — Откуда ты знаешь о подобных вещах? — спросила она подозрительно, но без враждебности. — Ты умеешь врачевать? — Да, — ложь легко сорвалась с моих губ, и я тут же пожалела о ней. Вайолет, стоявшая рядом, знала меня, как замученную и покорную жену тирана-мужа, которой не пристало знать ничего о науке. Но мне было некогда думать о таких мелочах. Вайолет посмотрела на меня долгим взглядом. Я видела, как в её глазах недоверие сменяется решимостью. —За домом есть садик, — сказала она наконец. — Там точно растёт тысячелистник и подорожник. Сушёный зверобой, кажется, был в кладовке. Кровохлёбку не знаю, пастушью сумку тоже. Но мы найдём! Скажешь, как они выглядят? Я быстро описала названные травы. — Идите скорее. Она уже и так без сознания. Они разошлись, а я склонилась над раной. Кровь уже запеклась и не текла — так тело пыталось справиться само, но ему нужна была помощь. Я провела ладонями над раной. Пальцы мои задрожали от того, что я давно не призывала стихии. Я закрыла глаза. Сначала пришло тепло, уколовшее кончики пальцев. Затем — обжигающий холод. Я не произносила заклинаний вслух, в этом не было нужды. Магия была во мне, в том, как я дышала, в том, как мои руки двигались над раной, словно ткали невидимую нить. Когда вернулсь Вайолет и остальные, кожа по краям раны начала розоветь. Но этого, конечно, было мало. Я взяла иглу и начала сшивать кожу, стежок за стежком. Женщина застонала, но я не остановилась. Закончив шить, промыла рану кипячёной водой, наложила слой травяной кашицы и забинтовала. Когда я отстранилась, руки мои были в крови и зелёном соке. Я посмотрела на Вайолет. — Она поправится, — сказала я. — Если не будет жара и, если за раной будут следить. Меняйте повязки каждые четыре часа. Поите её отваром тысячелистника, он горький, но кровь очищает хорошо. А сейчас мне пора. Я вытерла руки прямо о платье, уже не заботясь о его чистоте. Мне нужно было остаться наедине с собой и подумать. Да, возможно, я сбегала от этих женщин, явно шокированных тем, что я сделала, но мне не было до этого никакого дела. Я впервые почувствовала себя нужной. Не как инструмент для Мерлина. Не как объект искренней страсти или горячей похоти для мужчин. И это чувство было слаще моей вечной юности, моего бессмертия. Оно щекотало изнутри, как пузырьки шампанского, и я не знала, что теперь с этим делать.