Глава 4.

Декабрь пришёл в Хогвартс не внезапно — он вошёл. Снег лёг на башни медленно, почти почтительно, будто сам замок был древним существом, заслуживающим тишины. Озеро застыло под прозрачным льдом, в котором отражалось небо — серое, тяжёлое, полное предчувствий. В день второго испытания Кубка Огня школа гудела, как натянутая струна. И именно тогда, когда ученики уже заняли места на трибунах, Запретный лес отозвался. Из его глубины вышел Леший. Он не был страшным — и в этом была его настоящая сила. Высокий, широкоплечий, с плащом, словно сотканным из мха, инея и коры, он шагал так, будто земля сама раздвигалась перед ним. В его глазах — янтарных, тёплых и опасных — отражались века. Дамблдор заметил его сразу. — Давненько Хогвартс не видел хранителей корней, — сказал директор, подходя ближе. — А давненько Хогвартс не звал чужую магию на свои игры, — ответил Леший глухо, но без вражды. Они смотрели друг на друга долго. — Вы приехали наблюдать? — мягко уточнил Дамблдор. — Я приехал убедиться, — ответил Леший, — что мой ученик не останется один среди камня и льда. Его взгляд скользнул по трибунам и задержался на Эйдане. — Мальчик вырос, — добавил он тише. — И сила в нём просыпается быстрее, чем следовало бы. — Иногда судьба не спрашивает разрешения, — вздохнул Дамблдор. — А иногда её нужно удержать, — спокойно ответил Леший.

***

Испытание было объявлено простым и жестоким: достать со дна Чёрного озера артефакт памяти, запечатанный древними чарами. Фабиан Прюэт действовал чисто и ярко — магия Хогвартса была отточена, как клинок. Илларион Вельдхайм из Дурмстранга ломал лёд силой, подчиняя стихию напором. Когда к краю озера вышел Велимир Черногор, ветер стих. Он не оглядывался на трибуны, но Морана знала — он чувствует их. Она стояла рядом с Эйданом, пальцы спрятаны в рукавах мантии. — Сейчас, — прошептал Эйдан. Фелис растворился в воздухе, став тенью над водой. Астра скользнула под лёд, её магия была мягкой, как сон, — она не ломала защиту, а уговаривала её. Лёд пропустил Велимира. Минуты тянулись бесконечно. И когда вода вспенилась, а Велимир вынырнул с кристаллом, в котором мерцали обрывки чужих воспоминаний, озеро вздохнуло, словно признало поражение. — Вот так работает настоящая школа, — сказал министр магии хрипло. — Не одиночки. А род. Он посмотрел на Велимира. — Первое место. Колдовстворец. Леший кивнул один раз. Позже, уже вне шума трибун, Леший остановил Эйдана у края двора. — Ты слишком напряжён, — сказал он. — Я не хочу, чтобы кто-то узнал, — ответил Эйдан резко. — О матери? — Леший усмехнулся. — Людям не обязательно знать, чьей дочерью она была. — Он понизил голос. — Гриндевальд дал миру идею. Твоя мать дала ему выбор. Это важнее. Эйдан медленно выдохнул. — Спасибо. — Живи так, чтобы имя не имело значения, — сказал Леший и исчез, словно его и не было.

***

Хогсмид был залит огнями. Морана шла рядом с Лили и Регулусом, и снег хрустел под ногами, как сахар. В лавке тканей Лили выбрала платье глубокого изумрудного цвета, подчёркивающего её рыжие волосы, словно осенний огонь в зимнем лесу. — Джеймс будет смотреть только на тебя, — улыбнулась Морана. Для себя она выбрала платье цвета ночного неба — тёмное, с серебряной вышивкой звёзд, струящееся, спокойное и сильное, как сама она. Ругулус смотрел молча. — Ты… пугающе красивая, — сказал он честно. Морана усмехнулась.

***

Большой зал Хогвартса в тот вечер был неузнаваем. С потолка падали чары снежинок — они не таяли, зависали в воздухе, мерцая мягким светом. Ледяные арки переплетались с еловыми ветвями, а вдоль стен тянулись гирлянды из зачарованных свечей, отбрасывающих тёплый, золотистый свет. Казалось, будто сам замок решил на одну ночь стать сказкой. Святочный бал начинался не с музыки - а с тишины восхищения. Большой зал Хогвартса был преобразён до неузнаваемости. Потолок исчез, уступив место зимнему небу: глубокому, тёмно-синему, усыпанному медленно плывущими звёздами. Снег падал сверху — не холодный, а зачарованный, тающий, не коснувшись пола. Колонны были обвиты еловыми гирляндами, от которых исходил тонкий смолистый аромат, а вдоль стен горели сотни свечей, отражаясь в отполированном камне. Эйрик появился первым. Он был непривычно собран — тёмный костюм подчёркивал его плечи, волосы аккуратно зачёсаны назад, но в глазах всё равно плясал знакомый огонь. И этот огонь вспыхнул ярче, когда в зал вошла Марлин Маккиннон. Она была в платье цвета морозного неба — светло-голубом, почти серебряном, с открытыми плечами. Марлин шла уверенно, но, заметив Эйрик, чуть замедлилась, приподняла бровь. — Ты выглядишь так, будто хочешь сбежать, — сказала она. — Я просто проверяю пути отхода, — ухмыльнулся он. — На случай, если ты окажешься слишком красивой. — Поздно, — ответила Марлин и взяла его за руку. Их танец был живым. Они смеялись, переговаривались шёпотом, иногда сбиваясь с ритма, но не отпускали друг друга. Марлин не боялась его импульсивности, а Эйрик - впервые - не пытался казаться больше, чем он есть. Он смотрел на неё так, будто весь этот зал существовал только как фон. — Ты не убегаешь, — заметила она. — Потому что ты не держишь, — ответил он просто. Лили и Джеймс появились почти одновременно — словно их притянуло друг к другу самой музыкой. Лили была в платье глубокого изумрудного цвета, подчёркивающем её рыжие волосы, которые сегодня были убраны лишь частично.  Несколько прядей выбились и мягко обрамляли лицо. Джеймс, в тёмно-бордовой мантии, выглядел непривычно серьёзным. — Ты знаешь, — сказал он, наклоняясь к ней, — если бы мне кто-то сказал год назад, что я буду так на тебя смотреть, я бы не поверил. — А я бы не поверила, что ты научишься молчать, — улыбнулась Лили. Он рассмеялся, но смех был тихим. Их танец был осторожным, почти трепетным. Джеймс держал Лили так, будто она была чем-то драгоценным, что можно разбить одним неловким движением. — Я не идеален, — сказал он вдруг. — Я знаю, — ответила она. — И всё равно здесь. Морана вошла в зал, когда музыка сменилась на медленную. Её платье было цвета ночи — тёмное, глубокое, расшитое серебряными звёздами, словно отражение зимнего неба. Она двигалась спокойно, почти отстранённо, и именно это притягивало взгляды. Сириус увидел её сразу. Он подошёл без улыбки. — Ты выглядишь опасно, — сказал он. — Я и есть опасность, — ответила она ровно. Он протянул руку. Она приняла. Их танец был тихим, напряжённым. Сириус не отпускал её взгляда, Морана не отводила глаз. Между ними не было ни шуток, ни слов — только ощущение, что они стоят слишком близко к краю. Когда музыка стихла, он наклонился и прошептал: — Ты знаешь, что это неправильно. — Да, — ответила она. — Поэтому и не отступаю. Он коснулся её губ — сначала осторожно, почти вопросительно. Она ответила. А зал погрузился в шепот от увиденной сцены…

***

Ночь шестого января была такой тихой, что казалось — мир затаил дыхание. Зимний лес начинался сразу за последними огнями Хогвартса. Снег лежал ровно, нетронуто, словно сама земля готовилась стать алтарём. Полная луна висела над деревьями — холодная, безжалостная, заливающая всё вокруг бледным серебром. Морана шла первой. Она не куталась в мантию — холод не трогал её так, как других. Под сапогами снег не скрипел: лес узнавал её шаги и принимал. За ней шли девушки из Колдовстворца — Ярослава Огнева с пучком защитных трав, Милада Вереск с мешочком алхимических порошков, они были все молчаливы и сосредоточены. Никто не говорил вслух, но каждая знала: сегодня ночь, когда ложь не выживает. Они вышли на поляну, окружённую старыми елями. Здесь воздух был гуще, темнее, словно ночь здесь стояла дольше, чем в остальном лесу. — Здесь, — сказала Морана. Свечи воткнули прямо в снег. Огонь не дрожал — он горел ровно, будто кто-то держал его изнутри. Ярослава начертила круг, Милада рассыпала порошок — серебристый, с запахом горьких корней и дыма. — Гадание будет глубоким, — тихо сказала Ярослава. — Если увидишь то, чего не хочешь — не отводи взгляд. Морана кивнула. Она сняла перчатки и положила ладони на холодный снег. Сначала была тишина. Потом — холод, но не телесный. Холод памяти. Снег под её руками потемнел, словно вбирая свет луны. Пламя свечей вытянулось вверх, стало высоким, неподвижным. Лес исчез — вместо него возникло пустое пространство, серое, бесконечное. И в нём стоял Кощей. Он не был скелетом, не был чудовищем. Высокий, сухой, в тёмных одеждах, будто сотканных из пепла и времени. Его глаза — глубокие, старые — смотрели прямо сквозь неё.  — Ты пришла не за будущим, — сказал он. — Ты пришла за правдой. — Я всегда за ней прихожу, — ответила Морана. Её голос не дрожал. Кощей медленно обошёл её по кругу. — Ты хочешь знать о семье. — Я хочу знать, что во мне сломано, — сказала она. Он остановился. — Твой отец погибнет весной. Слова не прозвучали — они упали. Морана почувствовала, как внутри что-то сжалось, но не разорвалось. — Как? — спросила она. — Это не имеет значения, — ответил Кощей. — Он — якорь. Когда он исчезнет, ты почувствуешь это сразу. Он подошёл ближе. — Он никогда не любил твою мать. Эти слова ударили сильнее. — Ложь, — сказала Морана, но уже знала, что это не так. — В день твоего рождения, — продолжил Кощей спокойно, — он заключил помолвку. С сыном Юсупова. — Он сделал паузу. — Матерью того мальчика была женщина, которую он любил по-настоящему. Морана медленно выпрямилась. — Значит, моя жизнь была сделкой. — Нет, — ответил Кощей. — Ты была гарантией. Он наклонился ближе. — Ты — якорь между жизнью и смертью. И ты начнёшь это чувствовать сильнее. — Я могу изменить это? — спросила она. Кощей усмехнулся — впервые. — Ты можешь выжить. Мир рассыпался. Морана резко вдохнула. Свечи погасли одновременно. Снег под её руками был обычным — холодным, белым. Девушки смотрели на неё молча. — Ты видела его. — сказала Ярослава.   — Да, — ответила Морана. — Он сказал правду? Морана медленно поднялась. — Да. — грустно ответила Милада.  И больше никто из них не сказала ни слова.

***

Лес на окраине был другим. Здесь деревья росли кривее, корни выходили наружу, словно не желали больше прятаться под землёй. Снег лежал неровно, местами протаявший, будто сама почва дышала теплом изнутри. Луна висела прямо над поляной — полная, тяжёлая, и её свет был не серебряным, а почти молочным, густым. Эйрик ступил первым. Он снял перчатки и провёл ладонью по коре ближайшего дерева. Кора была тёплой. Живой. — Здесь, — сказал он тихо. Парни из Колдовстворца молча разошлись по кругу. Святобор Радич усмехнулся, но улыбка была напряжённой. Тихон Ледников стоял неподвижно, словно считал что-то внутри себя. Велимир Черногоров - опустил голову, настраиваясь. Они не чертили защитных рун. Не зажигали свечей. Это было не заклинание. Это было принятие. Эйрик шагнул в центр круга и закрыл глаза. Он чувствовал, как сила поднимается снизу — из земли, из корней, из старых костей, давно ставших частью почвы. Она не рвалась, не жгла. Она узнавала. — Не сопротивляйся, — сказал кто-то из парней. — Я и не собираюсь, — ответил Эйрик. Он развёл руки. Воздух стал плотнее. Снег вокруг круга начал медленно таять, открывая тёмную землю. Лунный свет словно стекал вниз, впитываясь в их тени. Сила входила постепенно. Сначала — как холод под кожей. Потом — как тяжесть в груди. А затем — как ритм. Сердце Эйрика билось не в его груди, а под ногами, вместе с землёй. Он видел обрывки чужих воспоминаний: леса, ночи, бег, кровь на снегу, вой, что не был болью — был зовом. Святобор стиснул зубы. — Чёрт… — выдохнул он. — Она живая. — Она всегда была живой, — ответил Эйрик. — Просто мы забыли. Тихон поднял голову. Его глаза отражали луну. — Если зайти глубже… — начал он. — Нет, — резко сказал Эйрик. — Достаточно. Мы не берём больше, чем можем удержать. Он сжал пальцы. Сила отступила — не сразу, неохотно, но послушно. Снег снова начал ложиться ровно. Лес замер. Эйрик открыл глаза. Он дышал часто, но улыбался. — Вот теперь, — сказал он, — мы готовы. И именно в этот момент лес ответил. Сначала был звук. Низкий, протяжный, проходящий сквозь кости. Вой. Святобор первым обернулся. — Он близко. Из-за деревьев вышла тень. Оборотень не бросался сразу. Он шёл медленно, тяжело, лапы оставляли глубокие следы в снегу. Его шерсть была тёмной, взъерошенной, глаза — жёлтые, слишком разумные для зверя. Он чуял их. Чуял силу. — Не нападаем, — сказал Эйрик тихо. — Уводим. Они развернулись и побежали. Не в панике — направляя. Оборотень рванул за ними, рык его был яростным, но в нём слышалось не только бешенство — голод узнавания. Лес мелькал вокруг, ветви били по лицу, снег летел из-под ног. Эйрик чувствовал, как зверь приближается, как его дыхание становится громче. — К поляне! — крикнул он. Когда они вырвались на свет, всё изменилось. Луна залила поляну полностью.  Девушки уже стояли в круге. И тогда Морана шагнула вперёд. Она не подняла голос. Не сделала резкого движения. Она просто вытянула руки. Магия, что вышла из неё, не была приказом. Это было узнавание крови. Оборотень замер. Его рык оборвался. Он сделал шаг… второй… и вдруг рухнул на снег, свернувшись клубком у её ног. Его дыхание стало ровным, почти довольным. Из горла вырвался тихий, глубокий звук — не рычание. Мурлыканье. Эйрик остановился, тяжело дыша. — Вот это… — выдохнул Святобор. — Я такого ещё не видел. В стороне, на границе света, стояли олень и большая чёрная собака. Джеймс и Сириус. В анимагических формах. Они не двигались. Они смотрели. С уважением. Морана опустила руки. — Он не опасен, — сказала она. — Не для нас. Оборотень прижался ближе, будто соглашаясь. Лес снова замер. Ночь приняла их.

***

Сон пришёл не сразу. Сначала была темнота — густая, вязкая, как чёрная вода. Морана шла сквозь неё босиком, и каждый шаг отзывался холодом в костях. Воздух был неподвижен, но где-то далеко звучало дыхание — тяжёлое, рваное. Потом она увидела камеру. Каменные стены, влажные, покрытые тонкими трещинами. Свет был странный — не от факелов и не от солнца. Он будто исходил от самого пространства, холодный, мертвенно-бледный. В центре, прикованный к каменному столбу цепями, стоял её отец. Радомир Костомиров был измождён. Его плечи опали, волосы слиплись от пота и крови, но спина оставалась прямой — упрямой, как всегда. Он молчал. Перед ним стоял он. Высокий, тонкий, слишком спокойный. Его лицо было красивым — пугающе правильным, лишённым возраста. Глаза — светлые, почти прозрачные, но в них не было жизни. Лишь холодное любопытство. Он не кричал. Не бил. Он говорил. Каждое его слово отзывалось болью — не телесной, а глубокой, будто кто-то касался самой сути души. Он ходил вокруг Радомира медленно, словно рассматривал редкий артефакт. — Ты якорь, — произнёс он мягко. — И ты мешаешь. Радомир поднял голову. — Ты не получишь её, — сказал он хрипло. Фигура наклонилась ближе. — Я уже получил будущее.  Он поднял руку — длинные, бледные пальцы — и воздух вокруг Радомира исказился. Цепи зазвенели. Камень под ногами потемнел. Морана попыталась закричать. — Оставь его! Но голос не вышел. Фигура медленно повернула голову — будто почувствовала взгляд. И посмотрела прямо на неё. Её охватил холод — не страх, а узнавание. Это было будущее. Не предупреждение — факт. Она проснулась резко, судорожно вдохнув. Комната была тёмной, за окном падал снег. Сердце билось так громко, что, казалось, разбудит весь замок. Морана села, прижимая ладонь к груди. — Весна… — прошептала она. И впервые за долгое время ей стало по-настоящему страшно.

***

Большой зал Хогвартса гудел, как всегда по утрам: звон посуды, приглушённые разговоры, смех. Снег за высокими окнами падал лениво, будто не решаясь коснуться земли. Сириус сидел, откинувшись назад, балансируя на задних ножках скамьи.  Джеймс что-то оживлённо рассказывал, жестикулируя ложкой, но Эйрик почти не слушал. Его взгляд снова и снова возвращался к окну — туда, где ночью был лес. — …и клянусь, хвост был размером с метлу, — закончил Джеймс. — Ты всегда всё преувеличиваешь, — фыркнул Сириус, но улыбка вышла натянутой. Эйрик медленно поставил чашку на стол. — Это был Ремус. — сказал он. Слова легли между ними тяжёлым камнем. Джеймс замер. Ложка стукнулась о край тарелки. — Эйрик… — начал он осторожно. — Это был он? — Эйрик поднял взгляд. — В лесу. Оборотень. Сириус отвернулся первым. Его челюсть напряглась, губы сжались в тонкую линию. — Ты не обязан отвечать. — добавил Эйрик, но в голосе уже звучало знание. Джеймс вздохнул и провёл рукой по волосам. — Мы… — он запнулся. — Мы не хотели, чтобы кто-то знал. — Я и так знаю, — спокойно сказал Эйрик. — Вопрос не в тайне. Вопрос — почему он нас не тронул. Сириус медленно кивнул. — Да, — выдохнул он. — Это был Ремус. Молчание растянулось. — Он себя не контролировал, — быстро добавил Джеймс. — Если бы мог — никогда бы… — Я понимаю, — перебил Эйрик. — Именно поэтому я и говорю. Он наклонился ближе, понизив голос. — В Колдовстворце есть старая легенда. Не из тех, что читают первокурсникам. Сириус бросил на него внимательный взгляд. — Давным-давно, — продолжил Эйрик, — один древний маг предал ведьму. Не убил, не проклял словом - сломал клятву. Ведьмы мстят иначе. Он на мгновение замолчал. — Она связала его род с луной. Не как наказание — как напоминание. Его кровь изменилась, и с тех пор в каждом, кто учится в Колдовстворце, течёт её отголосок. — Подожди… — Джеймс нахмурился. — Ты хочешь сказать… — Мы не оборотни, — уточнил Эйрик. — Но мы их чувствуем. Лес чувствует нас. Луна чувствует нас. Сириус медленно выпрямился. — Поэтому он… узнал? — Поэтому он не увидел в нас добычу, — кивнул Эйрик. — Он увидел родственную магию. Джеймс выдохнул, глядя в стол. — Чёрт. — Теперь вы понимаете, — тихо сказал Эйрик, — почему я не испугался. Сириус посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом. — Ты никому не скажешь. — сказал он скорее утвердительно. — Это не моя тайна, — ответил Эйрик. — Но теперь вы знаете мою.

***

Коридор был пуст. Камень под ногами хранил ночной холод, и шаги отдавались слишком громко. Морана стояла у окна, обхватив себя руками, будто пыталась удержать что-то внутри. Эйрик подошёл медленно. — Ты не ела. — заметил он. — Я не могла. — ответила она, не оборачиваясь. Он помолчал, затем сказал: — Мне рассказали про Ремуса. Она вздрогнула. — Значит, ты уже знаешь… — тихо сказала Морана. — Я знаю больше, — ответил Эйрик. — Но расскажи ты. Она повернулась к нему. Лицо было бледным, под глазами — тени. — Мне снился отец, — начала она. — Его мучили. Не пытали — ломали. Магия… не такая, как у нас. Эйрик нахмурился. — Он говорил, что он якорь, — продолжила Морана. — Что, пока отец жив, я… мы… защищены. — От кого? — Я не знаю. Я видела только глаза. — Она сглотнула. — Кощей сказал правду, Эйрик. Отец никогда не любил маму. Слова прозвучали глухо, будто ударили о стену. Эйрик резко выдохнул. — Тогда всё сходится, — сказал он с горечью. — Поэтому он исчез. Поэтому не боролся за нас. — Это не оправдание, — тихо возразила Морана. — Но это объяснение. — Объяснение? — он повысил голос. — Он оставил нас! После её смерти он просто… вычеркнул нас! Воздух дрогнул. — Эйрик… — она шагнула ближе. — Нет! — он ударил ладонью по стене. Камень потемнел, по нему побежали трещины. — Теперь я понимаю. Мы были напоминанием о той, кого он не хотел помнить! Морана почувствовала, как холод поднимается изнутри. Тени в коридоре зашевелились, вытягиваясь. — Ты злишься не на него, — сказала она низким голосом. — Ты злишься на себя. Он резко повернулся. — А ты? Ты что, уже простила?! — Я пытаюсь понять, — ответила она.  — Потому что если он умрёт весной, — её голос дрогнул, — мы потеряем больше, чем отца. Магия вспыхнула между ними — тёмная и светлая, холод и пламя. — Это во мне, — выдохнул Эйрик, чувствуя, как внутри поднимается что-то чужое, жёсткое. — Его амбиции. Его тень. — А во мне - Кощей, — ответила Морана. — Смерть не как конец, а как долг. Они стояли слишком близко, дыхание смешивалось, магия пульсировала в воздухе. — Мы прокляты… — сказал Эйрик глухо. — Но вместе.  — ответила она. Магия медленно стихла. Он опустил руки. — Я не потеряю тебя!  — сказал он тихо. Морана посмотрела на него — долго, внимательно. — Тогда не закрывай глаза, — ответила она. — Даже если правда будет уродливой. За окном падал снег, и мир делал вид, что всё по-прежнему. Но они оба знали: после этой ночи назад дороги уже нет.

***

Утро начиналось так, как начинаются все обманчиво спокойные дни. Коридоры Хогвартса были наполнены шумом шагов, запахом пергамента и чернил. Магия здесь дышала ровно, лениво, будто не предчувствовала беды. Эйрик шёл рядом с мародёрами, вполуха слушая Джеймса, который спорил с Сириусом о том, кто из них лучше справился бы с гиппогрифом, если бы такой внезапно появился на уроке Трансфигурации. — Я бы ему подмигнул, — заявил Сириус. — Уверенность — ключ ко всему. — Ты бы ему нахамил, — усмехнулся Ремус. — И он бы тебя сожрал. Эйрик усмехнулся, но взгляд его скользнул дальше — к Моране. Она шла впереди с Лили и Регулусом. Лили что-то рассказывала, размахивая руками, а Морана слушала внимательно, чуть склонив голову, будто впитывала каждое слово. Уроки прошли спокойно. Заклинания — точно. Вопросы профессоров — предсказуемы. Даже Снейп был необычайно молчалив, ограничившись парой язвительных замечаний, но без привычного яда. Именно поэтому перемена казалась почти благословением. Широкий коридор второго этажа был переполнен. Кто-то смеялся, кто-то торопливо листал конспекты. Лили стояла у окна, обсуждая с Мораной эссе по Чарам. — Если сослаться на первоисточник, профессор Флитвик точно оценит. — говорила она. — Ты всегда слишком стараешься. — мягко ответила Морана. И тогда воздух изменился. Он стал холоднее — не по температуре, а по ощущению. Как будто кто-то открыл дверь в помещение, где давно копилась злоба. — Забавно. — раздался голос Люциуса Малфоя. Он стоял чуть в стороне, окружённый несколькими старшекурсниками Слизерина. Высокий, безупречно одетый, с той самой улыбкой, в которой не было ничего, кроме превосходства. — Что именно? — спокойно спросила Лили, не оборачиваясь сразу. — То, — сказал Люциус, — как грязнокровки уверенно рассуждают о магии, будто она им по праву  принадлежит. Коридор стих. Сириус резко выпрямился. Джеймс шагнул вперёд, но Эйрик инстинктивно задержал его за рукав. — Повтори. — медленно сказала Лили, поворачиваясь. — Ты слышала, — лениво ответил Малфой. — Или кровь мешает слуху? И в этот момент Морана почувствовала, как что-то внутри неё рванулось. Это не было гневом — гнев она знала. Это было узнавание. Проклятие Кощея, древнее, холодное, поднялось из глубины, как змея, услышавшая зов. Тени под ногами дрогнули. — Ты не понимаешь, с кем говоришь! — сказала Морана тихо. Люциус рассмеялся. — О, я прекрасно понимаю. Ты просто ещё одна… Он не договорил. Воздух вокруг него скрутился. Не вспыхнул — сжался, будто невидимая рука сдавила пространство. Люциус вскрикнул и согнулся, хватаясь за грудь. Его дыхание стало рваным, глаза расширились от ужаса. — Морана! — резко крикнул Эйрик. Он почувствовал, как её магия выходит из-под контроля — тёмная, вязкая, смертельно спокойная. И тогда проснулось его. Проклятие Гриндевальда ударило, как молния. Не ярко — ослепляюще. Вокруг Эйрика воздух задрожал, и символы — древние, забытые — на миг вспыхнули у него под кожей. — Хватит, — сказал он. Одного слова оказалось достаточно. Магия Мораны оборвалась резко, будто нить перерезали ножом. А проклятие Эйрика, простое и не смертельное, но унизительное, легло на Малфоя, как печать: тело скрутило судорогой, голос пропал, а на коже проступили тёмные пятна — следы магического истощения. Слизеринцы опомнились первыми. — В больничное крыло! — кто-то закричал. Люциуса подхватили под руки и почти потащили прочь. Коридор взорвался шёпотом. Мародёры стояли, не двигаясь. Лили смотрела на близнецов так, будто видела их впервые. Регулус был бледен. Его взгляд был прикован к Моране — не со страхом, а с чем-то более глубоким.  Осознанием. Сириус сделал шаг вперёд. — Это… — он замолчал. — Это была не обычная магия. Морана опустила глаза. Эйрик сжал кулаки. — Нам нужно уйти, — сказала Лили резко, но спокойно. — Сейчас же.

***

Комната появилась, как всегда, именно такой, какой была нужна: тёплой, защищённой, с мягким светом и запертой тишиной. — Рассказывайте, — сказала Лили, скрестив руки. — Всё. Морана подняла взгляд. — Наши имена — не просто имена, — начала она. — Они печати. — Моё — якорь, — продолжил Эйрик. — Её — ключ. Он сделал паузу. — Есть пророчество. Комната словно сжалась, прислушиваясь. Когда кровь тьмы и память костей Сойдутся в детях без корней, Мир дрогнет — не от войн, А от выбора. Они не станут светом, Не станут тьмой, Но изменят то, Что считалось неизменным. Тишина повисла густой пеленой. — Вы… измените мир? — прошептал Джеймс. — Или сломаем себя…— тихо сказала Морана. Сириус смотрел только на неё. В его взгляде не было страха. Было что-то другое. Принятие. — Тогда, — сказал он хрипло, — вы не одни. И впервые за долгое время это прозвучало как клятва. Выручай-комната опустела не сразу. Сначала ушёл Джеймс — неловко, бросив на Сириуса быстрый взгляд.  Потом Лили, мягко коснувшись руки Мораны, словно спрашивая без слов: ты в порядке? Регулус задержался на мгновение дольше всех, но и он вышел, прикрыв за собой дверь. Комната вздохнула и стала тише. Морана стояла у стеллажа с книгами, которых здесь прежде не было.  Пальцы её скользили по корешкам, но она не читала названия. Она просто держалась за реальность — за что-то твёрдое, не проклятое и не предначертанное. Сириус не подходил сразу. Он стоял у стены, засунув руки в карманы мантии, будто боялся, что если сделает шаг, всё сломается. — Ты могла его убить, — сказал он наконец. Не упрёк. Констатация. — Да, — ответила Морана. — Но не хотела. Тишина снова растянулась. Где-то вдалеке тихо потрескивал камин, которого секунду назад не было. — Когда ты смотрела на Малфоя… — Сириус замолчал, подбирая слова. — Это было не зло. Это было… пусто. Она кивнула. — Кощеево проклятие не про ярость. Оно про отсутствие жалости. Про решение, принятое без эмоций. — Это страшнее, — признал он. Морана наконец обернулась. В её глазах не было слёз — только усталость, слишком взрослая для их возраста. — Ты боишься меня? Он фыркнул — тихо, почти нервно. — Если честно? Я боюсь мира, в котором тебе придётся выбирать. Она чуть наклонила голову. — Ты не обязан быть рядом. Сириус шагнул вперёд. — Не решай за меня. Он остановился на расстоянии вытянутой руки. Достаточно близко, чтобы чувствовать её дыхание. Достаточно далеко, чтобы не нарушить границу. — Знаешь, — сказал он тише, — вся моя жизнь — это люди, которые говорят, кем я должен быть. Мать. Род. Дом. А ты… ты просто есть. И не требуешь ничего. — Я требую, — спокойно ответила Морана. — Честности. Он усмехнулся краем губ. — Тогда вот она. Ты пугаешь меня. Но мне с тобой спокойно. Она закрыла глаза на мгновение. — Это худшее признание, которое я когда-либо слышала. — Лучшее, на которое я способен, — ответил он. Пауза. Потом Морана сделала шаг вперёд сама. — Если ты однажды уйдёшь, — сказала она почти шёпотом, — сделай это первым. Не дай мне привыкнуть. Сириус поднял руку, но не коснулся — остановился в воздухе, будто спрашивая разрешения. Она кивнула. Он коснулся её щеки тыльной стороной пальцев — осторожно, как чего-то хрупкого и бесценного. — Я уйду только если ты меня прогонишь, — сказал он. И поцеловал её. Не резко. Не жадно. Это был поцелуй обещания, которое ещё не оформлено словами. Короткий. Тихий. Настоящий.  Когда они отстранились, Морана выдохнула: — Мы ведь всё равно будем делать вид, что ничего не происходит? Сириус усмехнулся. — Конечно. Это же мы. И в этом было больше надежды, чем в любом пророчестве.