Глава 1. Первозданный зов

Камень стен Хогвартса, обычно такой знакомый и нейтральный под ее ладонью, в этот вечер казался живым. Шершавая поверхность, холодная и неумолимая, была единственной точкой опоры в клонящемся мире. Гермиона Грейнджер медленно двигалась вдоль стены, и каждый шаг отдавался в ней странным, глухим гулом, будто она шла не по прохладному каменному полу, а по раскаленным углям собственного тела. Возбуждение нарастало и это было не то интеллектуальное возбуждение от новой магической теории, и не адреналиновый прилив перед сложным зельем или экзаменом. Нет. Это было что-то более древнее и первозданное. Что-то, что сидело глубоко в основании ее черепа, в темноте позвоночника, и теперь вырывалось наружу, сметая все ее тщательно выстроенные барьеры: логику, расписание и контроль. Гермиона, вечный затворник библиотеки и лаборатории, борец за справедливость, чей мир был построен на знаниях и ясных принципах, чувствовала себя животным, впервые учуявшим кровь. И это животное было ею самой. Щеки горели так, будто ее ударили по лицу, но боль была приятной и желанной. Рубашка школьной формы, всегда сидевшая свободно, теперь ей казалась невыносимо тесной. Ткань натягивалась на груди, и каждое движение, каждое трение отдавалось в упругих, неожиданно чувствительных грудях томящейся, ноющей болью, которая манила, а не отталкивала. Она невольно выпрямилась, и это движение заставило ее сглотнуть комок в горле. Её пальцы, цеплявшиеся за выступы каменной кладки, дрожали. Эти пальцы, что так твердо и уверенно держали перо, выписывали сложнейшие руны и перелистывали страницы фолиантов, сейчас казались чужими. Кончики их будто онемели и обострились одновременно, ловя не информацию о текстуре камня, а просто ощущения. Импульсы. Касание шершавой поверхности было подобно удару тока, который растекался по руке, устремлялся к локтю, плечу, и дальше, вглубь, туда, где начинался тот самый шторм. Ноги подкашивались, мышцы в бедрах были напряжены и мягки одновременно. Она шла, но это было похоже на падение вперед, на сползание в пропасть нового и пугающего опыта. И запах. Она уловила его несколько минут назад и с ужасом поняла, что он исходит от нее самой. Не привычный аромат мыла, пергамента и чернил. Нет. Это был густой, теплый, сладковато-терпкий запах. И дикий. Он витал вокруг нее облаком, и каждый вдох подтверждал ее трансформацию. Она пахла не ученицей. Она пахла… женщиной. И этот запах был зовом, о котором она ничего не знала. «Мне нужно найти Джинни, или Луну…» Мысль вспыхнула, как искра в кромешной тьме. Джинни — практичная, отважная, она бы знала, что делать. Луна — странная, но ее спокойное принятие любого, даже самого абсурдного аспекта жизни, могло бы стать якорем. Эта цель — найти подругу, найти помощь — была ее спасательным кругом. Она цеплялась за нее изо всех сил, пытаясь не провалиться в туман липкого, всепоглощающего голода, что растекался по ее венам не кровью, а горячей, тягучей патокой. Этот голод был физическим и он сводил низ живота тугими, болезненно-приятными спазмами. Причина этого состояния стояла перед ее внутренним взором так же ясно, как сейчас перед ней плыли расплывающиеся очертания коридора. Далия Розье. Ее змеиная улыбка, полная злобного торжества. Всего два дня назад Гермиона застукала ее после отбоя в темном закоулке возле астрономической башни. Тогда Далия была не одна, а со старшекурсником из Слизерина, и их позы не оставляли сомнений в характере «прогулки». Замечание старосты, холодное и по делу, было встречено не потоком оскорблений, как обычно, а ледяной, тихой ненавистью. «Что, Грейнджер, ни себе, ни людям? Ну я тебе это припомню!» — прошипела тогда Далия, поправляя мятую мантию. Слова висели в воздухе угрозой, но Гермиона, погруженная в подготовку к тесту по трансфигурации, отмахнулась. Это была глупая ошибка. Ошибка, цена которой вливалась ей в рот сегодня вечером, когда ее окружили в безлюдном переходе у западного крыла. Три девушки из Слизерина. Никакой магии — только грубая физическая сила. Ее прижали к стене, заломили руки. Далия, с сияющими от злорадства глазами, сунула ей в рот маленький пузырек. Горькая, обжигающая жидкость попала в горло прежде, чем она успела выплюнуть или закричать. Затем они отпустили её, растворившись в темноте с тихим смешком. И вот она теперь. Идет одна. Замок Хогвартс засыпал, редкие факелы отбрасывали длинные, пляшущие тени. А Гермиона не могла сказать, на каком именно этаже она находится. Каменные арки, гобелены, окна — все сливалось в единый и пульсирующий поток. Ее мир сузился до физических ощущений: стук сердца в ушах, горячее дыхание, обжигающее губы изнутри, странная тяжесть и пустота внизу живота, требовавшие немедленного заполнения. Ее знаменитый контроль, ее логика, все те бастионы разума, что делали ее Гермионой Грейнджер, превращались в пыль, смываемую приливом этого первобытного шторма. Она остановилась, прислонившись лбом к прохладному камню, пытаясь отдышаться. Воздух не помогал. Он был горячим и густым. Она зажмурилась, пытаясь силой воли вернуть себе ясность мысли. И в этот момент, сквозь туман собственного дыхания и дикого, сладковатого запаха своего тела, она уловила другой аромат. Поначалу он был просто чужеродной нотой в хаосе. Но затем он окреп и стал яснее. Запах мокрой травы, раздавленной сотнями быстрых ног. Запах вечернего воздуха с лётного поля, холодного и чистого. И под этим — теплое, соленое, животное дыхание пота, смешанное с запахом кожи, дерева и… чего-то металлического, острого. Мужского. Сердце Гермионы не просто забилось — оно грохнуло, пытаясь вырваться из груди. Она медленно, с трудом отвела голову от стены и повернулась. И он появился. В дальнем конце коридора, из тени арки, вышел Драко Малфой. Высокий, с метлой, небрежно перекинутой через плечо. Он шел расслабленной, уверенной походкой победителя, слегка растрепанный, без мантии, в расстегнутой на пару пуговиц рубашке и штанах квиддичной формы. Лунный свет из высокого стрельчатого окна упал на него, очертив серебристым контуром профиль, высветив бледную кожу щек, на которой еще играл румянец недавнего напряжения. Он был живым воплощением всего, что она в теории презирала: аристократичного высокомерия, физической раскованности и небрежной силы. И в тот самый миг, когда ее взгляд упал на него, все симптомы, все странные ощущения сложились в один ужасающий, бесспорный диагноз. Зелье похоти. Оно не просто обостряло чувства. Оно искажало их, переворачивало с ног на голову. Все, что было в Драко Малфое отталкивающим — его холодная отстраненность, острый, как лезвие, подбородок, насмешливый изгиб губ — теперь манило с непреодолимой силой. Опасность, что исходила от него, больше не пугала. Она возбуждала. Дико и неистово. «Боже… — пронеслось в ее разуме, тонущем в липком сладком тумане. — Только не он. Любой, но только не он…» Он должен был быть в душевых, или в своей сырой подземной гостиной. Но не здесь. Не сейчас, когда она так уязвима. Но он был здесь. И его запах — этот густой, тестостероновый коктейль после тренировки — ударил в ноздри, смешался с ее собственным, и мир окончательно потерял опору. Гермиона почувствовала, как по спине пробежали мурашки. Губы стали сухими, и она провела по ним кончиком языка, машинально, и этот жест сам по себе казался ей непристойным и обещающим. Драко заметил ее. Его шаг замедлился, уверенность сменилась настороженностью. Он спустил метлу с плеча, держа ее теперь перед собой, как посох. Его серые глаза, обычно холодные и насмешливые, прищурились, всматриваясь в нее из безопасной тени. Она видела, как он анализирует картину: растрепанные волосы (она даже не помнила, когда потеряла резинку), разгоряченное лицо, неуверенная поза у стены, тяжелое дыхание, раздувающее ноздри. — Грейнджер… — его голос прозвучал в тишине коридора громко и резко. Он сделал паузу, и в нём мелькнуло неподдельное, чистое недоумение. — Ты что, пьяная? Драко Малфой всегда видел ее собранной. Сжатой в кулак. Будь то за партой в библиотеке, где она сидела, прямая как струна, или в коридоре, где ее твердый, низкий голос отдавал приказания нарушителям. Она была для него постоянной, раздражающей величиной — умной, принципиальной и неуязвимой в своей правильности. Но то, что он видел сейчас, не было Гермионой Грейнджер. Это было ее тело, захваченное бурей. Это была тень, одержимая голодом. Она была не пьяной. Она была опьяненной. И зельем, и внезапным, жутким осознанием того, что его присутствие — последнее, чего она бы хотела, — стало той искрой, что подожгла порох. Он стоял, наблюдая и оценивая угрозу. И эта его настороженность, поза хищника, который не понимает, имеет ли дело с добычей или с другой, более опасной хищницей, довела ее до края. Контроль лопнул. С глухим стоном, больше похожим на рык, она оттолкнулась от стены. Рука взметнулась к волосам, не чтобы поправить их, а чтобы с диким и почти болезненным наслаждением вырвать из них последние остатки порядка — невидимую заколку, удерживавшую непокорные пряди. Кудри, тяжелые и ароматные, рассыпались по плечам и спине, и это ощущение свободы было таким же острым, как если бы она сбросила с себя всю одежду. Все ее существо рвалось на волю. От тесной рубашки, от этикета, от вражды и от самой себя. От всего, что мешало сделать один-единственный, немыслимый шаг. Шаг к нему. Ее глаза, расширенные зрачки, которые почти поглотили карий цвет, встретились с его. В них не было ни прежней ненависти, ни презрения. В них было лишь чистое, нефильтрованное желание, темное и бездонное. — Малфой, — ее голос хрипел, звучал чужим, низким и грудным. Зелье выжгло из него все высокие ноты, оставив только этот первобытный рык. Он инстинктивно отступил на шаг, и это движение, этот жест отторжения, стал для нее последней каплей. В ее затуманенном сознании мелькнул образ: его губы, всегда кривившиеся в язвительной усмешке. Какими они будут, когда перестанут говорить? Какими они будут под ее губами? Каким будет вкус его кожи, соленой от пота на шее, под скулой, у ключицы? Каким будет его горячее дыхание на ее груди, когда он… Мысли смешались в один горячий, невыносимый вихрь. И все принципы рассыпались в прах. Вся история их вражды превратилась в абсурдный фарс. Оставался только зов. Древний, животный, первозданный зов. И она сделала шаг навстречу своей погибели. Или своему спасению. В тот миг она уже не могла отличить одно от другого. — Держись подальше, Грейнджер. Что с тобой? Его голос, обычно текущий, как ледяной сироп, теперь был острым и сухим, как удар стали о камень. Но где-то в глубине, на самой грани слуха, ей почудилась дрожь. Не страх за нее — никогда. Это была тень беспокойства за ситуацию, выскользнувшую из-под контроля, и за себя, оказавшегося на пути этой необъяснимой, тихой бури. Этот намек на уязвимость в нем, такой же чужеродный, как и ее собственное состояние, подлил масла в огонь, пылавший у нее в жилах. Но она уже не слышала смысла. Звуки потеряли значения, превратившись лишь в вибрации. Она слышала бархатную хрипотцу его голоса, низкий гул, исходящий из его груди. Видела, как двигаются его губы, формируя слова-преграды. Эти губы, всегда поджатые в гримасе превосходства или растянутые в язвительной усмешке. Сейчас они казались невероятно близкими, живыми и… влажными. Мимолетная мысль — какими они будут на вкус — снова пронзила ее, острая и властная, вытеснив все остальное. Она сделала еще шаг. Разделявшее их пространство таяло с каждым ее движением. Туман в голове не рассеивался, а сгущался, но теперь он был целенаправленным, как прицел. Он выжег все лишнее — стыд, гордость, память и разум. Оставил лишь одну ясную, жгучую, пульсирующую точку в самом центре мироздания. Его. Его запах — дымный, соленый, мужской и затмевающий все. Его тепло, которое она уже почти чувствовала кожей. И это смущение, эта тень неуверенности в его обычно бесстрастных глазах — оно не охлаждало, а разжигало. В этом было обладание. Власть. Все ее принципы, годами выстраиваемые бастионы ненависти и презрения, вся их общая история, написанная ядом и шипением, — рассыпалась в мелкий, ни на что не годный прах. Ее мир рухнул, и на его обломках расцвело нечто дикое, простое и неумолимое. Ей нужно было снять оковы. Не только одежду, но и оковы самой себя. И вкусить. Узнать на вкус незнакомую территорию его губ, соленый ландшафт его кожи, пропахшей потом и небом. Услышать его горячее дыхание на своей шее, почувствовать его на ключицах, на груди… Везде. Везде, где он захочет. И где она, наконец-то потеряв проклятый, сковывающий контроль, сможет попросить. Расстояние было преодолено. Она не помнила, как ее ноги преодолели последние шаги. Драко замер, его глаза, широко распахнутые, метались между ее лицом и ее руками, будто он все еще пытался найти логическое объяснение, отыскать ту Гермиону Грейнджер, что должна была обрушить на него поток язвительных заклинаний или, на худой конец, просто пройти мимо, глядя сквозь него. Но он не отступил. Возможно, аристократическая спесь не позволила отпрянуть от грязнокровки, возможно, чистое изумление парализовало. Возможно, что-то еще, темное и откликающееся на эту дикость в ней, на мгновение пригвоздило его к месту. Но этого мгновения хватило. Ее рука, та самая, что дрожала у стены, взметнулась с неожиданной силой. Пальцы впились не в воздух, не в призрак, а в грубую ткань его рубашки на груди. Под тканью — твердая, горячая плоскость мышц, учащенно бьющееся сердце. Она не потянула. Она втолкнула. Резко, грубо, используя импульс всего своего тела и его собственную неподготовленность. Дверь рядом — узкая, неприметная, ведущая в подсобку для уборочного инвентаря — отворилась с глухим стуком от ударившегося в нее плеча Драко. Они ввалились внутрь, в темноту, пахнущую мыльной стружкой, влажным деревом и пылью. Нормальная, рациональная Гермиона Грейнджер содрогнулась бы от одной мысли оказаться в таком месте даже для секретного разговора. Но та Гермиона умерла полчаса назад. Здесь, в этой тесной, темной коробке, была другая. Дикая. Голодная. Хозяйка ситуации и этой добычи, которую она загнала в угол. Драко, спина которого ударилась о стеллаж с ведрами, издал короткий, резкий выдох. В его глазах, едва различимых в полосе света из-за неплотно закрытой двери, бушевала буря: шок, возмущение, и… что-то еще. Возможно, адреналин от нелепости и внезапности происходящего. Возможно, отголосок не остывшего после тренировки возбуждения. Он не стал вырываться. Не оттолкнул ее. Он позволил. Его тело, напряженное как струна, поддалось, впустило ее в это тесное пространство, ставшее вдруг единственной вселенной. Темнота обострила другие чувства. Его дыхание стало громким, а его запах заполнил крошечное помещение и смешался с ее собственным. В тишине, нарушаемой только их прерывистыми вдохами, прозвучал его голос, низкий, хриплый от недавнего напряжения и нового, непонятного. — Чего ты хочешь? Простой вопрос. Последняя попытка нащупать почву, вернуть хоть каплю здравомыслия в этот безумный мир. Но для Гермионы в нем не было вопроса. Был только вызов. И ключ. Она прижалась к нему всем телом, чувствуя, как его тепло прожигает ткань ее блузки. Ее руки скользнули вверх, одна все еще сжимая складки его рубашки на груди, другая вцепившись в его предплечье, чувствуя под пальцами упругие мышцы и тонкую кожу. Она подняла на него взгляд, и в темноте ее глаза сейчас пылали как угли. — Тебя, — выдохнула она. И это не было просьбой. Это было констатацией. Приговором и… Признанием. Он замер. На лице его промелькнула последняя тень борьбы, тень Малфоя, который должен был бы отшвырнуть ее, оскорбить или унизить. Но тень рассеялась, сожженная более жарким пламенем. Что-то в нем щелкнуло, сломалось и сдалось. Возможно, та самая темная, любопытная часть его натуры, что всегда тянулась к запретному, к хаосу, к тому, что могло сломать предсказуемый порядок его мира. Он не стал отказывать. Его руки, до этого висевшие вдоль тела, наконец, пришли в движение. Они не были нежными. Они схватили ее за талию, грубо и почти болезненно, притягивая еще ближе, стирая последние миллиметры между ними. Его голова склонилась, и больше не было времени на мысли, на сомнения и на прошлое или будущее. Их губы встретились. Это был не поцелуй, а столкновение. Битва и капитуляция одновременно. Его губы были грубее, чем она представляла, влажные, пахнущие холодным воздухом и чем-то еще, исключительно своим. Ее ответ был яростным и голодным. Она впилась в них, открывая его рот своим, теряя себя в этом вкусе, в этом ощущении. Зелье ликовало в ее крови, но теперь его безумие вело ее, а не мучило. Оно нашло выход и нашло цель. Одежда была врагом. Ненавистным и грубым барьером между кожей и кожей, между голодом и его утолением. Каждая складка ткани, каждая пуговица казались личным оскорблением, тиранией разума над плотью. Но времени на осаду этих крепостей не было. Был только голод — острый, режущий, как осколок стекла в крови, требовавший немедленного насыщения. Его руки, с длинными цепкими пальцами ловца, рванули не к пуговицам ее блузки, а прямо вниз, к поясу серой школьной юбки. Пальцы впились в плотную ткань, и с резким, грубым звуком рвущейся нити и отлетающих пуговиц, он рванул блузку вверх. Гермиона даже не вздрогнула от звука; этот хруст ткани был музыкой освобождения для нее. Ее собственные руки действовали с той же лихорадочной, некоординированной яростью. Пальцы, обычно такие ловкие с застежками и страницами, теперь путались, дрожали, скользя по холодной металлической пряжке его пояса. С глухим лязгом пряжка поддалась и ремень отстегнулся. Она вцепилась в застежку его брюк, с трудом отстегивая ее, чувствуя под тканью жесткую линию его бедер и пылкую, требовательную твердость. Он не ждал. Пока она боролась с его одеждой, его рот сорвался с ее губ и обрушился на ее шею, на ключицу — жадные, влажные, почти болезненные поцелуи, больше похожие на отметины, которые останутся синяками завтра. Одна его рука отпустила скомканную ткань ее блузки и поднялась вверх, под разлетающиеся полы ее блузки. Грубые пальцы нашли выпуклость бюстгальтера, простого, хлопкового и практичного — и проигнорировали его. Он просто рванул ткань лифа вниз, к ее животу, обнажив грудь. Холодный воздух кладовки обжег чувствительную кожу, но тут же его горячий рот, его губы и язык атаковали обнаженный сосок, кусая, засасывая и причиняя такую смесь боли и невыразимого наслаждения, что у Гермионы потемнело в глазах. Она вскрикнула, запрокинув голову, и ее пальцы наконец справились с застежкой его брюк. Дыхание их сплелось воедино — тяжелое, прерывистое и стонущее. Воздух в тесном пространстве стал густым и влажным от их выдохов, пахнущим потом, сексом и дикой азартной игрой. Звуковой ландшафт был примитивен и откровенен: хриплое дыхание, грубое шуршание ткани, ее сдавленный стон, когда его зубы слегка сжали нежную кожу на груди, глухой стук его брюк, сползающих на пол. Ее колготки были сдернуты резким движением где-то до середины бедер, а потом и вовсе забыты. Тонкие трусики, последний жалкий бастион, даже не были сняты — просто грубо стянуты в сторону, ткань растянулась и впилась в кожу, но это не имело сейчас никакого значения. Ничего не имело значения, кроме жгучей, нестерпимой потребности. Когда он вошел в нее, это было не проникновение, а вторжение. Резкое, болезненное, глубокое и заполняющее до краев, до самой глотки. Он входил без прелюдии, без нежностей, утоляя ту самую пустоту, что терзала ее все это время, физически воплощая ту самую жажду. Гермиона вскрикнула — коротко, резко и дико — и впилась зубами в мокрую от пота ткань его рубашки на плече. Боль была острой, яркой вспышкой, но она тут же, мгновенно, растворилась в волне такого всепоглощающего, такого первобытного наслаждения, что мир сузился до точки их соединения. Это не было любовью. Это было физическим утверждением существования. Взятием того, что предлагали. И полной, безоговорочной отдачей тому, кто требовал. Он двигался. Не ритмично, а яростно, неистово, с той же азартной, безрассудной силой, с которой гнался за снитчем на поле, стирая границы и рискуя падением. Каждое движение его бедер было вызовом, завоеванием, попыткой сломить и поглотить. И она отвечала. Ее тело, прижатое к холодной каменной стене, поднималось навстречу каждому толчку. Ее ноги обвили его бедра, сжимая их с силой, о которой она не подозревала. Ее руки впились ему в спину, ногти сквозь тонкую, мокрую рубашку впивались в кожу, оставляя царапины — немые свидетельства ее согласия и ее ярости. Она встречала его толчки с такой же дикой, необузданной энергией, превращая соединение в схватку, в поединок, где не могло быть одного победителя. Их тела говорили на единственном языке, который сейчас имел значение. Языке трения кожи, стука костей о камень, приглушенных стонов и хриплых выдохов. Языке плоти, крови, соли и неутолимого, ослепляющего голода. В этой тесной, вонючей кладовке, среди ощетинившихся ручек швабр и жестяных ведер, два заклятых врага нашли хрупкое, порочное перемирие в огне взаимного уничтожения. Они не искали удобства. Нежные поцелуи были забыты. Рот Драко блуждал по ее обнаженной груди, оставляя влажные, горячие следы, его губы прижимались к ее губам в поцелуях, больше похожих на укусы, в которых чувствовалась злоба, изумление и та же всепоглощающая жажда. Ее стоны терялись в его плече, превращаясь в рычание, в мольбу и в проклятия. Когда волна накрыла ее, она не крикнула его имя. Имя не имело значения в этом хаосе. Из ее горла вырвался беззвучный, надрывный стон, и все ее тело выгнулось в немой, судорожной мольбе, цепляясь за него, как за единственную реальность в рушащемся мире. Спазмы сотрясали ее изнутри, волны удовольствия, такого интенсивного, что оно граничило с болью. Он последовал за ней почти сразу, с глухим, хриплым, животным выдохом прямо в ее шею. В этом звуке смешались физическое облегчение, глубочайшее изумление и что-то сокрушительно темное, непознанное, что теперь навсегда связало их в этом грехе. Тишина, наступившая после, была громче любого звука. Ее заполнял только тяжелый грохот сердца в ушах, свист воздуха в легких и медленное, леденящее возвращение к реальности. К холодному камню за спиной, резкому запаху химии и пыли. К ощущению разорванной блузки, бесцеремонно спущенного лифа, врезающейся в кожу ткани трусиков. И к тяжести его тела, все еще прижимавшего ее к стене, к влажному теплу между ними и к осознанию того, что они только что совершили. И с кем. И первым, что медленно, неумолимо начало пробиваться сквозь отступающий туман зелья, был леденящий ужас и мысль, холодная и четкая: «О, Боже… Что я наделала?»