Глава 2. Отлив

Разум, этот верный слуга, изгнанный на задворки сознания диким штормом зелья, начал возвращаться. Медленно, как отлив, отступала и горячая, липкая волна безумия, оставляя после себя холодную, мокрую гальку осознания. Камень стены под ее спиной, который раньше казался лишь опорой в вихре ощущений, теперь ощущался во всех подробностях: шершавый, неприятно холодный и давящий на позвонки. Дыхание, сплетенное с его дыханием секунду назад, теперь с трудом выравнивалось в собственном, прерывистом ритме. Каждый вдох приносил с собой не опьяняющий запах его кожи и пота, а затхлый аромат пыли, мыльной стружки и чего-то нового, резкого и животного — запах их обоих, смешанный в этом тесном пространстве. Контроль возвращался — жуткий, неумолимый, как тюремщик, застающий беглеца на месте преступления. С ним возвращалась и способность анализировать. И картина, выстраиваемая анализом, была чудовищной. Ее пальцы, все еще впившиеся в мятую ткань его рубашки на плечах, разжались, как будто коснувшись раскаленного металла. Она отпустила его. Руки безвольно опустились вдоль тела, ударившись о холодный камень стен. Она попыталась встать ровнее, оторваться от стены, но ноги, слабые и ватные, едва держали ее. Юбка, грубо задранная к поясу, сползла сама собой, тяжелым комком, скрывая синяки и ссадины на бедрах. Разорванная блузка не закрывалась, лифчик все так же был бесцеремонно стянут вниз, обнажая кожу, покрытую красными, жгучими отметинами от его губ и зубов. Каждое из этих ощущений — холод, боль, неприкрытая нагота — было отдельным ударом молота по хрустальному куполу ее самообладания. Она не смотрела на него. Не могла. Ее взгляд упирался куда-то в область его груди, в мятую, влажную от ее дыхания и пота ткань рубашки. Она слышала, как он шевелится. Резкий звук молнии, когда он застегивал штаны и шуршание ткани. Этот бытовой, приземленный звук был громче любого заклинания. Он воздвигал первую, непреодолимую стену между «тогда» и «сейчас». Между тем, что было, и тем, что есть. И тогда его рука появилась в ее поле зрения. Длинные, бледные пальцы, сильные и точные. Они не схватили грубо. Они двинулись к ее подбородку почти медленно, давая ей шанс отпрянуть. Но она замерла, парализованная наступающим стыдом и леденящим ужасом. Пальцы коснулись ее кожи — все еще горячей, влажной — и приподняли ее лицо, заставляя посмотреть вверх. Она встретилась с его глазами. Серые, как дождевая туча, они были лишены привычной насмешки и ледяного презрения. Но в них не было и тепла, не было нежности, которую она, в безумии зелья, возможно, подсознательно искала. В них была буря другого рода. Глубокое, почти шоковое недоумение. Темная, неотсортированная ярость — на нее, на себя и на ситуацию. И, самое главное, безмолвный, жгучий вопрос. Он не звучал вслух, но читался в каждом изгибе его бровей, в жесткой линии сжатых губ: «И что теперь, Грейнджер? Что дальше?» Он молчал. Слова, похоже, застряли у него в горле, заложником той же немой сцены. Его привычный арсенал — язвительные комментарии, колкости, оскорбления — оказался бесполезен перед лицом того, что произошло. Ни одно из этих слов не подходило по размеру и не покрыло бы масштаб катастрофы. Ее собственный разум, этот только что вернувшийся аналитический аппарат, лихорадочно работал, пытаясь найти выход, оправдание и решение. Но все пути заканчивались тупиком. Она стояла перед Драко Малфоем, полураздетая, с его отметинами на коже, с его запахом, въевшимся в ее собственную плоть, и не знала абсолютно ничего. Что дальше? Позвонить в колокольчик? Притвориться, что ничего не было? Обвинить его? Но она сама набросилась на него. Сама втолкнула его сюда. Сама сказала «тебя». Что дальше? Выйти отсюда и попытаться жить как раньше? Как будто этот разрыв в ткани реальности можно просто зашить иглой безразличия. Или… Посмотреть в эти серые глаза и увидеть в них что-то, кроме врага? Но она видела только врага. Врага, с которым она только что разделила самое интимное и самое дикое своё падение. Губы ее задрожали. Не от желания. От накатывающей паники. И от осознания полной, абсолютной беспомощности. Она выдернула подбородок из его пальцев, отведя взгляд и уставившись на трещину в каменном полу. — Отойди, — ее голос прозвучал хрипло, чужим шепотом, лишенным всякой силы, какой-то жалкой пародией на ее обычный тон. Он не отошел сразу. Он продолжал смотреть на нее, дыша чуть тяжелее обычного. Потом, медленно, как будто каждое движение давалось с трудом, он шагнул назад, давая ей пространство. Но это пространство теперь было заполнено не воздухом, а тяжелым, густым молчанием и тысячью невысказанных вопросов, висящих между ними, как лезвия. Что дальше? Разум Гермионы, этот блестящий инструмент, спасающий ее и ее друзей десятки раз, выдавал только одну пульсирующую, паническую мысль: «Беги. Просто беги. Пока не поздно». И, собрав последние остатки сил, натягивая на себя лоскутья собственного достоинства вместе с разорванной блузкой, она это и сделала. Рывком оттолкнулась от стены, не глядя на него, нащупала за спиной ручку двери и вывалилась в освещенный факелами коридор, оставив его одного в темноте кладовки, с запахом их греха и его безмолвным и яростным вопросом.