Глава 4. Геометрия возмездия

Гермиона проснулась вовремя — её внутренние часы, отточенные почти семью годами учёбы, не подвели. Но покинуть постель она не спешила. Несколько лишних минут она провела, глядя в алый полог, чувствуя странную, непривычную теплоту, разлитую по всему телу. Тело не болело — оно… ощущалось. Каждая мышца была мягкой и податливой, будто накопившееся за месяцы, нет, за годы напряжение от ответственности, вечного недостатка времени и необходимости быть лучше всех — вдруг испарилось. Или, что более вероятно, трансформировалось. Приняло другую, неприличную форму вчерашнего дикого сброса и обнуления, в котором её тело диктовало свои законы, а её разум… сдался. — Чёрт, Малфой… Эта мысль, как ледяной душ, вернула её с небес на землю, прямо в холодную реальность каменных стен Хогвартса. Тепло сменилось приливом жара стыда, но не только. Под ним шевелилось что-то другое — острый, живой уголёк памяти, который она тут же попыталась затушить. Она вскочила с кровати, как ошпаренная. Утренний ритуал был отлажен до автоматизма: одежда, сумка, учебники. Но у раковины, пока она чистила зубы с почти механическим усердием, её взгляд упал на собственное отражение в зеркале. И она снова увидела их. Метки. Не синяки в полном смысле слова, но тёмные, вишнёвые отпечатки на коже шеи и ключицы, местами переходящие в багровые прожилки. Следы его зубов. Карта её безумия и падения. И признание её вины. Она дотронулась до одного из них кончиком пальца. Кожа была чувствительной, но не болезненной. Это был шрам на её самообладании. И именно этот лёгкий, почти эфемерный след мгновенно высушил последние остатки странного утреннего тепла и разжёг в груди другое, куда более знакомое и грозное пламя — холодную, сфокусированную ярость. Месть. Это слово теперь пульсировало в её висках чётким, неоспоримым ритмом. Цель. Задача. Проект. Занятия прошли как в тумане. Она отвечала на вопросы, делала заметки, следила за дисциплиной на переменах, но её истинное сознание было занято другим. Оно прокручивало возможные сценарии, взвешивало риски и оценивало ресурсы. После последней лекции по Прорицаниям (которую она, как обычно, просидела с выражением вежливого скепсиса) и короткого совещания с профессором МакГонагалл о предстоящем Святочном бале, она наконец обрела желанную свободу. Не в гостиной Гриффиндора или в пустой аудитории. Она направилась в святую святых, в свой истинный дом и арсенал — Библиотеку. Но на этот раз она прошла мимо привычных рядов с учебниками по зельеварению и трансфигурации, и мимо полок с историей магии. Её шаги были твёрдыми и безошибочными. Она спустилась в более тускло освещённый, реже посещаемый отдел. Тот, где пыль лежала на корешках толще, а названия книг были вытеснены на кожу замысловатыми, порой зловещими символами: «Тёмные Артефакты: Каталог и Контрмеры», «Забытые Обряды Проклятий (Том II)», «Психотропная Магия: Этическая Грань». Она нашла уединённый стол в нише, скрытой от посторонних глаз высокими стеллажами. И начала работать. Не как студентка, готовящая эссе, а как стратег, планирующий кампанию. Она вытащила несколько томов, раскрыла их на нужных страницах, сравнивая описания, сложность исполнения, обратимость эффектов и, что важнее всего, — отслеживаемость. Её месть должна была быть изящным ударом шпагой, а не размашистым взмахом дубины. И главное — на острие не должно было остаться её отпечатков. Прошёл, наверное, час. Мысли кружились, складываясь в чёткие, почти математические схемы. И в этот момент в голове прозвучал голос одного из деканов (ей даже показалось, что это был Флитвик, но с неожиданно серьёзной интонацией): «Помните, студенты, что использование магии для издевательств над другими учениками карается строжайшим образом. Наиболее элегантная месть — превзойти обидчика в учёбе, на Турнире трёх волшебников или в будущей карьере. А смех, как известно, лучшее лекарство. Однако, если вы всё же решитесь… пусть ваше искусство будет безупречным и недоказуемым.» Искусство. Безупречность. Недоказуемость. Да, это был именно тот вектор. Она остановилась на описании одного из заклинаний, вчитываясь в сложную диаграмму жестов волшебной палочки, когда свет от лампы на столе померк. На страницу, испещрённую древним текстом, легла чёткая и удлинённая тень. Прежде чем она успела обернуться, голос прозвучал прямо у неё за спиной. Низкий, нарочито бесстрастный, но с тем самым, узнаваемым оттенком ядовитой любезности. Драко Малфой медленно, почти нараспев, прочёл текст, над которым она только что склонилась. — «Проклятие Сострадания». Заклятие, при котором обидчик на короткий период начинает остро чувствовать эмоции тех, на кого он направляет свою злость или насмешки. Захотел кого-то обозвать — сам чувствует волну стыда и унижения. Попытался подставить — ощущает панику и беспомощность жертвы. Это не больно, но это перевоспитывает на уровне нейронов. Крайне сложное в исполнении, почти легендарное заклятье.» В воздухе повисла тишина, густая и тяжёлая. Гермиона не дернулась и не вскрикнула. Её рука, лежащая на странице, лишь слегка напряглась. Затем, с чётким, сухим звуком, она закрыла книгу. Хлопок прозвучал в тишине отдела как выстрел. Она медленно повернулась на стуле. Он стоял слишком близко, нарушая все границы личного пространства. На нём была обычная школьная форма, безупречно сидящая на его фигуре. Ни тени вчерашней расстёгнутой небрежности. Только холодная, отполированная маска. В его глазах светился знакомый огонёк насмешки, но под ним таилось что-то другое — пристальное, изучающее. Он усмехнулся и уголок его рта дрогнул. — Это для меня? — спросил он, кивнув на закрытый том. Гермиона подняла на него взгляд. В её карих глазах не было ни паники, ни стыда, которые он, возможно, ожидал увидеть. Там была та же ледяная ясность, что и за час до этого. Ясность стратега. — Нет, — её голос прозвучал ровно, без дрожи, тихо, но отчётливо. — Ты тоже жертва сложившихся обстоятельств. К тебе это не относится. Она произнесла это как констатацию факта, не извиняясь и оправдываясь. Просто обозначая его место в новой, чудовищной схеме, которую она выстраивала. Он был не целью, а элементом ландшафта. Союзником по несчастью. Или просто нейтральной территорией, которую пока что решено было не атаковать. И в этом равнодушии, в этой холодной переклассификации из «врага» в «посторонний элемент» заключался вызов куда более дерзкий, чем любая вспышка гнева. Она смотрела на него не как на соучастника греха, а как на помеху в библиотеке. И в этой новой роли он чувствовал себя куда менее уверенно, чем в привычной роли преследователя. Она поднялась, и на мгновение их лица оказались в опасной близости, разделенные лишь слоем воздуха, заряженного невысказанным. Она не отпрянула, но и не задержалась, лишь отвернулась к нему спиной, демонстративно принявшись собирать книги со стола. Ее движения были резковаты, но не суетливы. Она выстраивала барьер из привычных действий, из насущной задачи. Малфой нарушил этот хрупкий порядок одним плавным, бесшумным шагом. Расстояние сократилось до критического. Гермиона почувствовала тепло его тела у своей спины, не касаясь, но угрожающее, нарушающее все правила. По спине пробежала мелкая дрожь — не страх, а тревожное, почти приятное возбуждение. Сегодня охотником явно была не она. Она развернулась, отступив на шаг, и села на край стола, создав хоть какую-то физическую дистанцию. Книги она прижала к груди, как щит, как якорь в привычном мире логики и пергамента. — Чего ты хочешь, Малфой? — её голос был тише обычного, но всё ещё не дрожал. — Между нами не может быть никаких отношений. У нас нет ничего общего. Он не отступил. Напротив, его взгляд стал пристальным и изучающим. — Ты права, Грейнджер, — сказал он мягко, почти задумчиво. — Но только в одном: между нами не может быть никаких отношений — это истина. Но то что у нас нет ничего общего? Будь честна сама с собой. Я вот честен. Он поднял руку — движение медленное, почти гипнотическое. Его пальцы не схватили и не оттолкнули. Они поймали. Одну единственную, непослушную каштановую прядь, свисавшую у её лба. Он осторожно, с неподдельным любопытством, провёл её между указательным и большим пальцами, и на его губах появилась не насмешка, а какая-то странная, откровенная улыбка. Улыбка человека, вспоминающего что-то приятное и тайное. Гермиона сглотнула. Комок в горле казался огромным. Его пальцы отпустили прядь и скользнули ниже. Они не ласкали, а исследовали. Кончики его пальцев коснулись её шеи, нащупав точку, где под кожей отчаянно бился предательский пульс. Он прижал к ней подушечку пальца, как учёный, фиксирующий показания прибора, и его взгляд встретился с её. — Что ты хочешь? — повторила она, и в её голосе впервые проскользнула хрипотца. — Тебя, — ответил он. Твёрдо. Без тени сомнения или издёвки. Это было просто заявление. Слово повисло в воздухе, отозвавшись эхом в её памяти. Его вопрос тогда «что ты хочешь?», в пыльной темноте. Её ответ «тебя». Грубый, голодный и животный. Сейчас всё было иначе. Но от этого было только страшнее. Она не сделала первый шаг. И даже не шелохнулась, когда он наклонился. Но она и не пресекла. Она замерла, затаив дыхание, чувствуя, как её собственное тело опять предаёт её: пульс под его пальцем участился, а внизу живота вновь заныла та самая знакомая, постыдная пустота. Зелья давно не было. Значит, это было… её. Его губы, прохладные и сухие, коснулись её кожи. Не в порыве, а с почти научной точностью. Он поцеловал ту самую отметину, что оставил на её шее вчера. Место было выбрано не случайно — это был немой вопрос, напоминание и проверка границ. И затем его губы нашли её губы. Этот поцелуй не имел ничего общего со вчерашним. Не было ярости, отчаяния и борьбы за доминирование. Это было холодное, расчётливое изучение. Его губы двигались медленно, настойчиво, но без агрессии. Он словно заново открывал форму её рта, вкус (зубная паста и чернильный орех), реакцию. Он не пытался взять силой, он предлагал. И ждал. Гермиона стояла, окаменев, её пальцы впились в корешки книг. А её разум кричал, что нужно оттолкнуть его, ударить, убежать. Но её тело… её тело прислушивалось. К ровному, тёплому дыханию, смешавшемуся с её собственным. К точному, уверенному движению его губ. К теплу его руки, которая теперь лежала у неё на талии, не сжимая, а просто ощущая её изгиб под тонкой тканью рубашки. Это было не нападение. Это была беседа на языке, у которого не было слов. Вопрос, заданный прямо в губы: «Помнишь? А сейчас? А что, если без зелья?» И самое ужасное было то, что её тело начало отвечать. Медленно, неохотно, вопреки всем доводам рассудка. Её губы дрогнули, чуть приоткрылись, впуская лёгкий, исследовательский вздох. Она не ответила на поцелуй, но и не отвернулась. Она позволила и изучала его в ответ — странную нежность в этой холодности, скрытое напряжение в его, казалось бы, расслабленной позе, тот неуловимый, смешанный запах, который был теперь и его, и отголоском её вчерашнего безумия. Этот поцелуй был тише крика, но от этого — бесконечно более интимным. В нём не было оправданий в виде зелья. Были только они. Двое врагов, стоящих в тишине библиотеки и открывающих в друг друге неизведанную, опасную и неотразимо манящую территорию. Ледяной анализ, который она строила последние сутки, вдруг дал трещину и рухнул под простым, физическим давлением реальности. Его губы на её губах. Его рука на её талии. Его тепло, его запах, его присутствие, настойчивое и неоспоримое. Мысли, выстроенные в чёткие колонки — «1. Месть», «2. Малфой», — внезапно пошли вразнос. Первый пункт, такой важный час назад, поблёк и отодвинулся на второй план. Далия Розье могла подождать. У Гермионы на месть была куча времени, целая жизнь, чтобы выстроить идеальное, изящное возмездие. Она не сбежит. А вот он… Он был здесь. И сейчас. Теплый, живой, дышащий ей в губы. Он пришёл к ней. Не случайно. Проследил. Нашёл в её последнем убежище — библиотеке. И пришёл с чем? С молчаливым предложением? Нет. То, что она чувствовала сейчас, не было молчаливым. Его тело говорило громче любых слов. Его руки, одна всё ещё лежащая у неё на талии, а другая, опустившаяся ниже, обхватывавшая её бедро, притягивая её с края стола ближе к себе. И самое явное, самое недвусмысленное доказательство — возбуждённая, твёрдая линия, упирающаяся ей в колено через слои ткани. Это был не намёк. Это был ультиматум, написанный на языке плоти. Тишиной это назвать было никак нельзя. Что он предлагал? Стать любовниками? Слово казалось слишком романтичным, слишком большим для того, что было между ними. Слишком чистым. «Трахаться по углам, как какая-то Розье»? Эта мысль вызвала волну презрения, но не к нему, а к самой себе. Потому что, несмотря на презрение, где-то глубоко внутри, в самой тёмной, подавленной части её существа, эта идея не пугала, а… зажигала. Была в ней какая-то отчаянная, грязная правда. Об отношениях, о чём-то публичном, признанном, не могло быть и речи. Они оба это знали. Их миры были параллельными вселенными, враждующими галактиками. Любое сближение грозило взрывом, который уничтожит их обоих в глазах их же сторон. Это было невозможным, абсурдным и самоубийственным. И всё же. И всё же он был здесь. Его поцелуй углубился. Исследовательская медлительность сменилась более уверенным, но всё ещё сдержанным напором. Его язык провёл по линии её губ, прося разрешения войти. И она, к своему собственному ужасу и восторгу, дала его. Её рот приоткрылся навстречу. Это был не страстный порыв, а медленная, почти нерешительная капитуляция. Капитуляция разума перед телом, принципов перед ощущениями. Её руки, всё ещё сжимавшие книги, ослабили хватку. Тяжёлые фолианты с глухим стуком упали на каменный пол, но этот звук потерялся в гуле крови у неё в ушах. Её пальцы, теперь свободные, повисли в воздухе, не зная, куда деться, а затем медленно, будто против своей воли, поднялись и коснулись его груди. Не чтобы оттолкнуть, а чтобы ощутить. Твёрдые мышцы под безупречной рубашкой, учащённый ритм сердца, бившегося в такт с её собственным. Он издал низкий, одобрительный звук, похожий на рычание, глубоко в горле. Его рука на её бедре сжалась сильнее, пальцы впились в её плоть даже через ткань юбки, и он приподнял её, усаживая плотнее на край стола, полностью устраняя последние жалкие сантиметры между ними. Теперь они соприкасались всей линией тел: грудью, животом, бёдрами. Он вошёл в пространство между её колен, и она почувствовала всю силу его желания, прижатую к самой сокровенной части её. Вся библиотека, весь Хогвартс, весь мир сузились до этого маленького стола в тёмном углу, до точки их соприкосновения, до горячего сплетения дыхания. Гермиона закрыла глаза, погружаясь в ощущения. В противоречивую смесь стыда и сладости, отчаяния и жгучего любопытства. Она ненавидела это. Она боялась этого. И она хотела этого с силой, которая перечёркивала все её страхи. Он оторвался от её губ, его дыхание было прерывистым. Серые глаза, обычно такие холодные, теперь пылали тёмным, почти чёрным огнём. Он смотрел на неё, изучая её раскрасневшееся лицо, полуприкрытые веки и влажные от поцелуя губы. — Видишь? — прошептал он хрипло, его голос был грубым от напряжения. — Совсем не «ничего общего». Он не ждал ответа. Его губы снова нашли её, но на этот раз его поцелуй приобрёл оттенок той вчерашней ярости, смешанной с новым, жадным знанием. Это уже не было исследованием. Это было завоеванием территории, которую она только что молча ему отдала. И она, цепляясь пальцами за складки его рубашки, уже не думала о мести, о Далии и о последствиях. Она думала только о нём. О том, как он твёрд. Как он пахнет. Как он хочет её. И о том, как она, вопреки всему на свете, хочет его. Контакт был разорван так же внезапно, как и возник. Не она оттолкнула его — его тело напряглось и отпрянуло само, вырвав рубашку из её ослабевших пальцев. Всё произошло за долю секунды: он стал настороженным, как хищник, уловивший шорох в кустах. — Тссс, — резко выдохнул он, и в его голосе не было страсти, только холодная концентрация. Гермиона, всё ещё пьяная от ощущений, не сразу услышала то, что уловил его натренированный слух. Шаги. Отдалённые, но чёткие, приближающиеся по каменному полу соседнего ряда. Чей-то неторопливый путь между стеллажами, возможно, библиотекаря, или другого засидевшегося студента. Его осторожность, врождённая и отточенная годами жизни в мире, где каждое слово на счету, сработала за них обоих. Внешнее самообладание вернулось к нему мгновенно, как маска, надетая на лицо. Страсть, пылавшая в его глазах секунду назад, угасла, сменившись привычной, ледяной отстранённостью. Он наклонился с поразительной, почти небрежной непринуждённостью, как будто ничего более важного, чем поднять упавшие книги, для него в этот момент не существовало. — Кажется, вы что-то уронили, Грейнджер, — произнёс он громко, нарочито формально, и его голос прозвучал неприлично нормально в наэлектризованном воздухе вокруг них. Гермиона, ведомая чистым инстинктом самосохранения, действовала на автомате. Её руки взметнулись, чтобы поправить сбившуюся блузку, застегнуть лишнюю пуговицу у горла и сгладить складки на юбке. Она спрыгнула со стола, встав на всё ещё слабые ноги, и сделала шаг назад, создавая дистанцию. Разум наконец-то включился, накрыв волной леденящего ужаса. Попасться. Здесь. За поцелуями. С Драко Малфоем. Это был бы не просто скандал. Это был бы крах всего: её репутации, её авторитета, её многолетней борьбы. Это подорвало бы доверие профессоров, насмешки стали бы невыносимыми, а Гарри и Рон… Она даже думать об этом не могла. Но парадоксально, именно этот леденящий страх, эта опасность быть разоблачённой, не гасили огонь внутри, а подливали в него масла. Щекотали самые потаённые, самые тёмные нервы, выманивая наружу то, что уже проснулось и нашло себе лазейки. Её тело было картой этого пробуждения: шея пылала там, где секунду назад были его губы, кожа на бёдрах и под лопатками ныла от памяти его сильных, цепких пальцев. Дыхание всё ещё было сбито, грудь высоко поднималась под тканью блузки, и внезапно эта самая ткань, эта юбка, вся её одежда, опять казалась невыносимо тесной, грубой и чужеродной. Её кожа жаждала воздуха, а под кожей всё пело и гудело от адреналина и неутолённого желания. Он протянул ей стопку книг, его пальцы лишь на мгновение коснулись её. Взгляд, которым он окинул её, был быстрым, оценивающим — проверял, всё ли в порядке, не выдаёт ли её что. В его глазах она прочитала не насмешку, а что-то иное: предупреждение и… странное, общее понимание. Они были соучастниками. В грехе, в опасности и в этой безумной тайне. Шаги уже были совсем близко, обогнули угол дальнего стеллажа. — Спасибо, Малфой, — выдавила она, и её голос звучал хрипло, но достаточно ровно, чтобы сойти за нормальный. — Я… потеряла равновесие. — В следующий раз будьте осторожнее, — отозвался он, кивнув с фальшивой, вежливой скукой. — Книги в библиотеке — не для того, чтобы их швырять об пол. И прежде чем фигура появилась в их поле зрения, он уже разворачивался, чтобы уйти, его осанка была безупречна, а походка — небрежно-медленной, как у человека, просто зашедшего в отдел за справочником. Он растворился между стеллажами, оставив её одну с грудой книг в дрожащих руках, с пылающим лицом и с телом, которое кричало от неудовлетворённости и ждало продолжения, несмотря на весь ужас и весь стыд. Опасность миновала. Но напряжение в воздухе не рассеялось. Оно лишь сгустилось, превратившись в обещание. В невысказанное «до следующего раза». И Гермиона поняла с ужасной, всё поглощающей ясностью, что она этого следующего раза хочет. И что он этого хочет тоже. Игра началась по-настоящему. И правила её были страшными, порочными и неотразимыми.