Глава 5. Исследование территории

Этот поцелуй, этот немой, но более красноречивый, чем любые слова, диалог кожей и дыханием, перевернул не только её внутренний мир. Он изменил ландшафт. Хогвартс, знакомый до последнего скрипа половицы, до узора на каждом витражном стекле, вдруг предстал перед Гермионой в новом свете. Это была уже не просто школа, не крепость знаний и её личная крепость. Это стало полем для потенциальных встреч. Картой с тайными маршрутами. Она шла по коридорам, и её взгляд, обычно устремлённый вперёд с целеустремлённостью старосты, теперь скользил по сторонам, аналитический и жадный. Глубокий арочный проём, скрывающий нишу со скульптурой горгульи. Поворот лестницы, ведущий в заброшенную башенку над астрономическим классом. Тёмный промежуток между высокими шкафами в кабинете заклинаний, задернутый пыльным пологом. Даже та самая, пахнущая мылом и сыростью каморка для швабр, которая тогда вызывала лишь содрогание, теперь рисовалась в её воображении не как место позора, а как… убежище. Узкое, тесное, лишённое всякой романтики, но зато своё. Их тайное. И в тот момент, когда она выходила из библиотеки, её распирающее, не находившее выхода желание устроило бы и это. Следующие несколько дней она прожила в состоянии обострённого, почти болезненного восприятия. Мир стал гиперреальным. Занятия шли своим чередом. Она отвечала на вопросы, писала конспекты, делала замечания первокурсникам, но под этим слоем нормальности бушевала иная жизнь. Она видела его. На другом конце Зала во время ужина — он небрежно что-то говорил Блейзу Забини, и его пальцы покручивали ручку ножа. На уроке зельеварения — его спина, напряжённая в сосредоточении над котлом, тонкая рубашка, натянутая на лопатки. В коридоре — мельком, когда он проходил мимо с группой слизеринцев, и его взгляд, холодный и ничего не выражающий, скользнул по ней, не задерживаясь ни на секунду дольше, чем того требовала протокольная враждебность. Но она-то знала. Она видела в этой безупречной маске крошечный изъян — едва уловимую тень в уголке его глаз, когда их взгляды всё-таки встречались. Мгновенное напряжение в его челюсти, прежде чем он отворачивался. Он играл свою роль безупречно и от этого их молчаливая игра становилась только острее. Она стала изучать его расписание по косвенным признакам. Когда зал Слизерина пустел после завтрака? В какие дни у них совпадали свободные от обязательных занятий окна? Где могла задержаться команда слизеринских игроков после вечерних тренировок. Знакомые с первого курса места обрели двойное дно. Забалконная галерея в библиотеке теперь представлялась не тихим уголком для учёбы, а местом, где за высокими стеллажами можно было бы остаться невидимым. Теплица номер три с её густыми, тропическими зарослями папоротников — не лабораторией по гербологии, а джунглями, где можно потеряться. Даже гулкие, вечно людные главные лестницы — и те таили в себе риск: стремительный, ничем не примечательный для посторонних глаз контакт при проходе навстречу друг другу. Рука, едва задевающая руку. Плечо, на миг касающееся плеча в толчее. Взгляд, брошенный через плечо, когда он уже уходил вниз, а она поднималась наверх. Она ловила себя на том, что представляет его рядом. Не в романтическом смысле. Четко и физически. Его тело, прижимающее её к холодному камню в одном из бесчисленных закоулков и её дыхание у неё на шее в полутьме заброшенного класса. Его руки, снимающие с неё эту невыносимо тесную одежду где-нибудь в пыльной комнате с забытой мебелью на седьмом этаже. Неважно где. Главное — рядом. И без свидетелей. И в этих фантазиях всегда присутствовала та самая лёгкая, щекочущая нервы нотка опасности. Шаги за дверью или отдалённый голос. Риск, что их найдут. Этот риск не охлаждал желание, а подстёгивал его, придавая всему оттенок запретности и остроты, которую не дало бы ни одно безопасное, уединённое место. Это был голод, замешанный на адреналине. Она стала охотником, изучающим повадки своей дичи и территорию, на которой можно её поймать. И эта дичь, как она чувствовала кожей, играла с ней в ту же игру. Ожидание следующего хода, следующей случайной (или не очень) встречи, следующей возможности нарушить все правила и снова погрузиться в тот омут, — стало фоновым гулом её существования, тише, но навязчивее, чем любая мысль о мести. Месть могла подождать. А это… это ждать не хотело. * * * Драко хотел её. Это было не новое чувство — всегда, с самого первого курса, в её сторону исходила какая-то раздражающая, притягательная энергия, которую он маскировал презрением. Но сейчас это «хотеть» перестало быть абстрактным. Оно стало конкретным, физическим и навязчивым. Оно встало у него в горле костью, мешающей думать. Впервые за последние несколько лет ни одна мысль не занимала его так постоянно и так деструктивно. Не планы на будущее, не интриги отца, не поддержание статуса в Слизерине. Только она. Её образ въелся в сетчатку, вскакивал перед глазами в самые неподходящие моменты: во время обсуждения тактики квиддича, при попытке разобраться в сложном зелье, даже когда он просто смотрел в окно. Он забывал слова в середине предложения, терял нить разговора. Его разум, обычно острый и расчётливый, теперь постоянно возвращался к одной точке. Он смотрел на девушек в зале, на их одинаковые серые юбки, и ни одна из них не вызывала в нём такого мгновенного, животного импульса — сорвать, разорвать, просто грубо задрать на спину и взять то, что он уже однажды взял, но что теперь казалось ещё более желанным. В его воображении он делал это снова и снова, в разных обстановках, и каждый раз это было не просто фантазией, а чётким, детализированным планом, который тело стремилось немедленно воплотить. Он ловил себя на том, что предвкушает их случайные, ничего не значащие для постороннего глаза встречи. Проход мимо в коридоре. Один стол на уроке Защиты. Мгновение, когда их взгляды могли пересечься в Большом Зале. И он впервые в жизни искренне сожалел, что они не на одном факультете, что у них так мало общих дисциплин. Каждый урок, где её не было, был потраченным впустую временем. Он наблюдал. Внимательно, с хищной сосредоточенностью. Он изучал её ритуалы. Как она пьёт утренний тыквенный сок, аккуратно, не проливая, и как потом, если капелька всё же теряется на её нижней губе, она её замечает и быстро, почти незаметно, проводит по ней кончиком языка. Этот простой, бытовой жест сводил его с ума. Он представлял себе этот язык. Горячий, влажный и настойчивый. У себя во рту. На своей коже. Он видел, как её пальцы, тонкие и уверенные, перелистывают страницы фолиантов в библиотеке, с каким почтительным трепетом она обращается с древними томами. И тут же его разум рисовал картину, как эти же пальцы, такие же бережные и неторопливые, подходят к его груди и начинают расстёгивать пуговицы на его рубашке, одна за другой, медленно и изучающе. Терпение, с которым она делала бы это, было бы для него самой изощрённой пыткой и самым сладким предвкушением. Он сглотнул, чувствуя, как голод по ней подступает комком к горлу, а тепло разливается внизу живота, становясь навязчивым, требовательным давлением. Он откинулся на спинку стула на уроке истории магии, пытаясь казаться небрежным, в то время как под столом его пальцы судорожно сжимались в кулаки. Он думал и анализировал. Это было единственное, что хоть как-то усмиряло хаос внутри. Он строил стратегию. Где? Когда? Как поймать её? Желательно — неожиданно. Застать врасплох. В каком-нибудь укромном, но не полностью безопасном месте. Потому что он был уверен — ей это понравится. Ей понравился тот ужас, тот восторг, тот полный крах контроля в тёмной кладовке. Ей понравилась та опасность, что висела в воздухе библиотеки. Она, эта идеальная, правильная Грейнджер, в глубине души жаждала именно этого — чтобы её выбили из колеи, лишили той железной хватки, которой она держалась всю свою жизнь. И он, Драко Малфой, был идеальным инструментом для этого. Он был её запретным плодом, её тёмным зеркалом, её живым воплощением всего, против чего она боролась. И именно поэтому, когда он касался её, она отвечала. Она теряла контроль. И, чёрт возьми, ей это нравилось. Он позволил себе маленькую, почти невидимую улыбку, глядя на её спину через несколько рядов парт. Скоро, думал он. Скоро он найдёт подходящий момент. И на этот раз он не позволит никаким шагам прервать их. На этот раз он доведёт начатое до конца. И посмотрит в её глаза в тот момент, когда последние остатки её гордого самообладания рассыплются в прах. От его рук. От его губ. Только от него.