Глава 7. Карта одержимости

В этот раз, когда пыль осела, а тишину нарушали только их тяжёлые, постепенно выравнивающиеся вдохи, не наступило ледяного шока. У Гермионы не было приступа паники, парализующего стыда, мгновенного желания бежать и сжечь за собой все следы. Напротив, было странное, глубокое и почти животное спокойствие. Пот на их телах начал остывать, делая кожу липкой и чувствительной. Сердца, отзвучавшие бешеную симфонию, теперь бились в спокойном, утомлённом ритме. И только тогда Гермиона медленно, неохотно ослабила хватку. Её пальцы, впившиеся в его волосы, разжались, скользнув по влажным прядям на затылке. Она оторвалась от его плеча, на которое уронила голову, и откинулась назад, опершись на локти на прохладную столешницу. Он всё ещё был внутри неё, но уже мягкий и уходящий. Их тела были сплетены в позе полной, утомлённой близости. И она позволила себе посмотреть. Не отвернуться сгорая от стыда, а рассмотреть. Её взгляд скользнул по его лицу — по влажному от пота виску, по полуприкрытым ресницам, по губам, всё ещё приоткрытым в тяжёлом дыхании. Затем ниже. На его шею, где алели свежие, чёткие следы её зубов. На его плечи и спину, изрисованные длинными, красными царапинами — свидетельствами её неконтролируемых схваток наслаждения. Её пальцы медленно провели по одной из них на его предплечье, чувствуя подушечками приподнятую, воспалённую кожу. Она увидела отпечатки своих ногтей на его боках, на ягодицах, там, где она вцепилась в него, пытаясь притянуть ещё глубже, ещё ближе. Это была карта её одержимости. Её дикости. И это больше не пугало её. Напротив. На её губы медленно, почти против её воли, наползла улыбка. Не счастливая и не нежная. А властная и удовлетворённая. Улыбка охотницы, видящей свою метку на добыче. Улыбка женщины, осознавшей, какую силу и какой след она может оставить на этом холодном, высокомерном теле. Она улыбалась не ему, а себе и этому открытию. Он заметил эту улыбку. Его полуприкрытые глаза приоткрылись полностью, и в них мелькнула тень удивления, а затем — понимания и тёмного, откликающегося одобрения. Он не засмеялся, не отпустил язвительную шутку. Он просто приподнял руку и большим пальцем мягко, но неумолимо приподнял её подбородок, заставляя её смотреть прямо на него. Заставляя эту новую, властную улыбку сиять ему прямо в лицо. — Нравится? — спросил он хрипло, его голос был низким от усталости и нового, странного тембра — не насмешки, а почти… уважения. Её улыбка стала лишь шире, в глазах вспыхнул вызывающий огонёк. Она кивнула, едва заметно. Не словами, а всем своим существом. Да. Мне нравится. Мне нравится то, что я с тобой сделала. Он проследил за её взглядом, скользнувшим снова по его царапинам, и сам позволил себе лёгкую, кривую усмешку. — Совсем дикарка, — пробормотал он, но в его тоне не было осуждения. Было признание. Затем он медленно, с тихим вздохом, вышел из неё. Ощущение потери было физическим, почти болезненным. Но пустота теперь была другой — не тревожной, а… насыщенной. Наполненной памятью. Он отошёл от стола, его движения были немного скованными, и поднял футболку, возвращая её на место. Но делал это без спешки, без того сгорающего от стыда желания скрыться, которое было в прошлый раз. Он был здесь, с ней, в этом их грязном, пыльном, постыдном убежище, и, казалось, был в этом полностью. Гермиона тоже спустилась на ноги, её колени слегка подкашивались. Она подняла с пола своё смятое бельё, свою юбку и блузку. Одеваясь, она чувствовала на своей коже следы его ладоней, его губ и его зубов. И снова улыбнулась про себя. Это была не рана. Это был трофей. Когда она была почти одета, он повернулся к ней. Его лицо снова стало маской, но теперь она знала, что скрывается под ней. Знакомый огонёк вернулся в его глазах. — В следующий раз, — сказал он тихо, — я выберу место потеплее. И здесь пыль. И с этими словами, которые были и жалобой, и обещанием новой встречи, он открыл дверь, проверил коридор и, не оглядываясь, скрылся в темноте. Гермиона осталась стоять среди старой мебели, поправляя последнюю пуговицу на блузке. Она больше не чувствовала себя осквернённой. Она чувствовала себя… заново рождённой. С новой силой внутри. С новым знанием о себе. И с твёрдым, жгучим предвкушением того «следующего раза». Она шла по пустому, погружённому в предрассветную синеву коридору. Воздух здесь был прохладным, чистым и вымытым ночной тишиной. Она остановилась, прислонившись спиной к холодному камню, и сделала глубокий, полный вдох. Это был не просто вдох. Это был символический акт освобождения. В лёгкие ворвался не только воздух — казалось, внутрь втягивалось и само ощущение той темницы, в которой так долго томилось её истинное «я». Темницы графиков, безупречной успеваемости, правильности, вечной внутренней цензуры, запрещавшей ей быть просто человеком. Со слабостями. С похотью. С тёмной, животной радостью. Внешне, конечно, ничего не изменилось. Та же Гермиона Грейнджер, староста, лучшая ученица своего курса. Но внутри… Внутри поселилась новая, спокойная уверенность. Ей нравилось это странное, лёгкое чувство «без обязательств». Их связь не имела названия. Она не была обязана ему ничем — ни объяснениями, ни нежностью, ни будущим. Он тоже ничего не был ей должен. Это был просто выпуск пара. Освобождение чего-то тёмного, примитивного, что нашло в нём своё идеальное отражение. Способ снять стресс и напряжение, которые копились в ней годами, как в перегретом котле. Она нашла человека, с которым можно было быть… голой. Не только физически. А по-настоящему. Царапающейся, стонущей, требовательной, дикой и — что самое важное — абсолютно свободной от самой себя. Когда она под утро, за час до первого луча солнца, скользнула в спальню Гриффиндора, в её голове даже не мелькнула мысль о душе. Обычный ритуал очищения, смывания следов, казался сейчас кощунством. Она не хотела стирать это. Она хотела оставить это на себе, как тайный знак и как напоминание. Она тихо потянула за шнур, и тёмно-алый полог её кровати мягко опустился, отгородив маленький квадратный мир от спящих подруг. Её личное убежище внутри общего пространства. В полумраке, освещённом лишь слабым светом угасающего ночника, она разделась. Полностью. Сначала блузка, затем юбка, потом бельё. Впервые за все годы в Хогвартсе она осталось абсолютно обнажённой в своей кровати. И не чувствовала ни стыда, ни страха, что её увидят. Она чувствовала стабильность. Спокойствие. И право. Она погрузилась под прохладное одеяло, но оставила снаружи одну ногу — от бедра до ступни. Кожа на бедре ещё хранила память: тепло его ладоней, синяки от его пальцев, царапины от пыльного стола. Она провела по этому месту кончиками пальцев, слегка и едва касаясь, а потом провела чуть резче, оставив лёгкие белые полоски ногтей. Тело отозвалось — не болью, а эхом наслаждения, тихим, внутренним трепетом. И снова на её губах, в темноте, появилась та самая властная, довольная улыбка. В этот момент в пологе появилась узкая щель, пропустившая внутрь пушистый оранжевый комок. Живоглот, её кот, проскользнул внутрь с тихим мурлыканьем. Он прошёлся по кровати вдоль её ног, его холодный нос и усы изучающе тыкались в её кожу. Он обнюхал её лодыжку, колено и бедро. Она пахла сейчас не только собой. Пахла пылью, потом, мужчиной. Пахла Драко. Кот, казалось, задумался. Он поднял морду, его зелёные глаза в полутьме смотрели на неё оценивающе. Затем, не найдя угрозы в этом новом, сложном запахе, он продолжил путь, дошёл до её лица, ещё раз обнюхал её шею и щёку, и наконец, с довольным урчанием, улёгся на своё привычное место — у неё в ногах, свернувшись тёплым бубликом. Его принятие было последним знаком. Его не отпугнул чужой запах. Значит, в нём не было ничего плохого. Ничего опасного для её маленького мира. Гермиона закрыла глаза, погружаясь в тёплую, безопасную тьму под пологом. Она вдыхала воздух, в котором смешались запахи старой ткани, кошачьей шерсти и… его. Этот запах был слабым, но отчётливым. Он витал вокруг неё, как призрак и как обещание. Она представила, будто он здесь. Не касаясь её. Просто присутствуя. Стоя в темноте у её кровати, наблюдая, как она спит. Или лежа рядом, разделяя это тесное, тёплое пространство. И тогда, на самой грани сна, когда сознание уже начало расплываться, в её голове возник странный, тихий, совершенно неуместный вопрос. Он всплыл, как пузырь из глубины, и лопнул, оставив после себя лишь лёгкое, щекочущее недоумение. «А каково было бы… уснуть и проснуться с ним?» Мысль была абсурдной. Невозможной. И опасной. И от этого — бесконечно манящей. С этим вопросом, висящим в воздухе её убежища, смешавшимся с его запахом на её коже, Гермиона Грейнджер наконец позволила сну унести себя в мир, где правила и реальность уже не имели такой власти над её снами.