Глава 6. Падение в старом хранилище

Пятничные вечера. Обходы территории после отбоя. Раньше Гермиона ненавидела их всей душой. В эти часы замок сбрасывал с себя маску строгого учебного заведения и начинал дышать чем-то другим. Тяжёлым, тёплым и запретным. Воздух в дальних крыльях, казалось, был пропитан самими запахами — пороховой смесью пыли, старого дерева, пота и… похоти. Именно в один из таких вечеров она и наткнулась на Далию Розье, застав её врасплох в компании какого-то старшекурсника. Стыд, возмущение, холодная ярость — вот что она чувствовала тогда. Теперь всё было иначе. Она шла по коридорам старого, редко посещаемого крыла, и её шаги были не такими твёрдыми, как у старосты, исполняющей долг. Они были осторожными, почти крадущимися. Она не выискивала нарушителей. Она прислушивалась. К скрипу половиц, к далёким голосам, доносящимся из жилых башен, к гулу ночного ветра за толстыми стенами. Она изучала акустику пустых залов и оценивала глубину теней в арочных проёмах, мысленно отмечала двери, ведущие в подсобные помещения или заброшенные классы. Это был уже не монотонный дозор. Это была разведка. И её вела не ответственность, а та самая неутолённая, назойливая жажда, которая уже несколько дней туманила её некогда кристально ясный разум, заставляя кровь петь в висках низким, настойчивым гулом. Мысли о мести отошли на дальний план, превратившись в холодный, отложенный проект. Сейчас в ней правил древний и простой инстинкт. Она жаждала не справедливости, а прикосновения. Не наказания для обидчиков, а повторения того, что было в библиотеке. Только на этот раз — до конца. Она так погрузилась в это странное, обострённое состояние и в прослушивание тишины, что пропустила главное — другой звук. Бесшумный шаг за спиной. Нападение было стремительным и безжалостным в своей эффективности. Её вскрик был подавлен на полпути, захлёбываясь в чужой, тёплой ладони, плотно прижатой к её губам. Паника вспыхнула на секунду — древний страх быть пойманной и атакованной. Но почти мгновенно её сменило другое, дикое узнавание. Запах. Травы, холодного воздуха, дорогого мыла и под всем этим — его. Малфоя. Её тело не стало сопротивляться. Оно обмякло в захвате, позволив сильным рукам подхватить её за талию и буквально оторвать от пола. Он прижал её спиной к своей груди, и она почувствовала всю твёрдую, неоспоримую силу его торса и его рук. Он не нёс её — он увлекал, властно и стремительно, в ближайший открытый проём. Дверь старой аудитории, ныне превращённой в склад, захлопнулась за ними с глухим, окончательным стуком, поглотив последние звуки коридора. Только тогда её ноги снова коснулись пыльного пола. Но свободы не было. Ладонь, закрывавшая её рот, не отпустила, а поползла вниз по её шее. Пальцы впились в неё с такой уверенной силой, что заставили её голову запрокинуться назад, обнажая горло. Её затылок уткнулся в его плечо, и она увидела его лицо. Оно было так близко. Его дыхание, горячее и неровное, обжигало её щёку. А глаза… В полутьме кладовки, в слабом свете, пробивавшемся из-под двери, они были не серыми, а почти чёрными. И в них пылал тот самый голод, который она чувствовала в себе. Голод по ней. Он не говорил ни слова. Он просто смотрел, а его рука на её шее была и владением, и вопросом. Его сердце, та самая мышца, что билась так яростно у неё под лопаткой через тонкие слои их одежды, говорило громче любых слов. Ту-дум. Ту-дум. Быстро, мощно и в унисон с её собственным. Гермиона замерла. Весь мир сузился до этого тёмного хранилища, до пыльного воздуха, пахнущего старой шерстью ковров и древесиной, до груды силуэтов сломанной мебели вокруг. Но больше всего — до точки, где их тела соприкасались. Его грудь — её спина. Его рука — её шея. Его бёдра — её ягодицы. Одежда была жалкой, ничтожной иллюзией границы. Она ничего не скрывала, а лишь подчёркивала линии, тепло и напряжение. Она прислушалась к своему телу, к этой внутренней пустоте, что снова пробудилась и заныла, требуя заполнения. Она прислушалась к его сердцу, бьющемуся в такт с её паникой и желанием. И поняла, что не боится. Не хочет вырваться. Она ждала. Ждала его следующего шага. Зная, что какой бы он ни был, она не скажет «нет». Потому что в этой тесной, пыльной темноте, прижатая к нему, она снова была не Гермионой Грейнджер, старостой и всезнайкой. Она была просто женщиной. И он был просто мужчиной. И между ними не было ни вражды, ни принципов. Была только эта невыносимая, восхитительная тяга. * * * Драко чувствовал каждую клеточку её тела, прижатого к нему. Оно не было напряжённым или сопротивляющимся. Наоборот — оно было податливым, отзывчивым и готовым. Под его ладонью на её талии он ощущал, как её дыхание стало глубже, как грудь под тонкой тканью блузки наполнилась, стала упругой и твёрдой. И тепло… От её кожи начинал исходить тот самый, едва уловимый, но такой узнаваемый запах — сладковатый, густой, животный аромат желания. Тот самый, по которому он скучал эти дни, как по самому сильному наркотику. Каждая клетка его собственного тела кричала, требуя немедленного, грубого удовлетворения. Пульс стучал в висках и ниже, в паху, создавая невыносимое, требовательное давление. Но он заставил себя не торопиться. Не повторять хаос первой встречи. На этот раз он хотел смаковать. Хотел растянуть каждый момент, каждое ощущение, чтобы выгравировать их в памяти. Его рука, всё ещё лежавшая у неё на шее, медленно, почти ласково провела по коже, чувствуя, как под его пальцами бегут мурашки. Затем пальцы скользнули вниз, к воротнику её блузки. Он нащупал первую пуговицу. Маленькую, костяную. Методично, с почти хирургической точностью, он расстегнул её. За ней — следующую. И следующую. Каждый щелчок крошечной застёжки, каждый освобождённый дюйм кожи был маленькой победой, шагом к обнажению той тайны, что манила его. — В этот раз обойдёмся без жертв, — прошептал он ей в самое ухо, и его голос, низкий и хриплый от сдерживаемого напряжения, заставил её содрогнуться всем телом и сглотнуть комок в горле. Он говорил об одежде. О барьерах. О том, что в прошлый раз было порвано и смято в спешке. На этот раз он делал всё осознанно. Освободив последнюю пуговицу, он взялся за полы её блузки и медленно, не торопясь, вытащил их из-под пояса юбки. Ткань разошлась, обнажив живот, тонкую полоску лифчика и рёбра. Его ладони, тёплые и чуть шершавые, наконец коснулись обнажённой кожи её боков, её талии. Гермиона вздрогнула, и по её телу пробежала долгая, судорожная дрожь — смесь холода от воздуха и жара от его прикосновений. Её голова всё ещё была запрокинута на его плечо, глаза закрыты, губы приоткрыты в беззвучном стоне. Она тонула в ощущениях: в твёрдости его тела за её спиной, в медленном, исследующем движении его рук по её бокам, поднимающихся к рёбрам, скользящих по краю лифчика. И в этот самый момент, когда мир для неё сузился до точки их соприкосновения, реальность напомнила о себе. В узкую щель под дверью, туда, где лежала полоска тусклого света из коридора, мелькнули тени. Чьи-то шаги. Неторопливые, приближающиеся. Дыхание Гермионы замерло в груди. Сердце, только что бившееся в такт страсти, теперь устроило бешеную гонку от внезапного приступа паники. Её тело напряглось, готовое отпрянуть, но его руки — одна на её животе, другая, поднявшаяся и прикрывшая её рот снова, — удержали её на месте с железной силой. Он пригнулся ещё ниже, его губы почти касались её уха. — Тихо, — выдохнул он, и в его голосе не было страха, только сосредоточенная, почти радостная опасность. — Они пройдут. Они замерли в самой гуще теней, среди нагромождения старой мебели. Шаги за дверью стали громче. Слышны были приглушённые голоса, смех — вероятно, пара таких же, как они, ищущих уединения студентов, или патруль старост. Свет из-под двери на мгновение померк, закрываемый чьими-то ногами. В это мгновение предельной уязвимости, когда их могли обнаружить в любую секунду, желание внутри Гермионы не погасло. Оно вспыхнуло с новой, ослепительной силой. Острая, почти болезненная смесь страха и возбуждения заставила её прижаться к нему ещё сильнее, почувствовать всю его готовность, его твёрдость у себя в спине. Его рука на её животе сжалась, впиваясь пальцами в кожу, и это было не больно, а… правильно. Это был якорь в этом шторме ощущений. Шаги задержались на мгновение у двери, и её сердце, казалось, остановилось. Затем они стали удаляться, затихая вдалеке по коридору. Тишина, наступившая после, была оглушительной. Напряжение не спало, а превратилось в нечто иное — в электрическое, вибрирующее обещание. Он медленно убрал руку с её губ. Его собственное дыхание было тяжёлым и горячим у неё в волосах. — Видишь? — прошептал он, и в его голосе снова зазвучала та самая, опасная усмешка. — Куда интереснее, когда есть шанс быть пойманными. И прежде чем она успела что-то сказать или осмыслить, его руки снова пришли в движение. Но теперь уже не было места медлительности. Адреналин и вынужденное ожидание разожгли огонь до предела. Он резко развернул её к себе, и в полутьме его глаза горели, как у волка. Всё «смакование» было отброшено. Остался только голод. Их общий, неутолимый голод. И в этой пыльной, тёмной комнате, пахнущей секретами и стариной, они наконец позволили ему вырваться на свободу. Его руки, уже не сдерживаемые осторожностью, стали твёрдыми и решительными. Он стянул с неё блузку резким, почти грубым движением, выворачивая тонкие рукава наизнанку. Ткань, ещё хранившая тепло её тела, бесшумно шлёпнулась на пыльный пол где-то рядом. Гермиона даже не успела содрогнуться от прохлады воздуха — потому что его пальцы уже скользнули по её спине, под тканью лифчика. Они не искали, не мялись — они знали, куда идти. Ловко, с одной уверенной попытки, он расстегнул крошечные крючки. Освобождение было мгновенным и тонкие бретельки соскользнули с её плеч, и ткань, сдерживавшая грудь, ослабла. Но он не бросился на неё, как тогда, в пылу и первой ярости. Нет. Он заставил себя сделать паузу. Сделал её для неё. Его руки, освободив её от лифчика, поднялись, чтобы обхватить её лицо. Он наклонился, и его губы нашли её губы не в захвате, а в напоминании. Этот поцелуй был другим. Глубоким, влажным, настойчивым, но… знакомым. Как будто они не расставались с момента библиотеки, а просто прервались на паузу, чтобы перевести дыхание. Его язык коснулся её, и она ответила тем же, её руки взметнулись, чтобы вцепиться в его волосы, сбить с них излишний, холодный лак. В этом поцелуе была вся история их последних дней: тоска, наблюдение и невыносимое ожидание. И она растворялась в нём, теряя последние остатки стыда и сопротивления. Одной рукой он продолжал держать её за лицо, углубляя поцелуй, а другой нащупал в её волосах тугую резинку, удерживающую непокорные кудри в подобии порядка. Он потянул, и резинка соскользнула. Он провёл пальцами по её коже головы, распутывая и освобождая прядь за прядью, давая им ту самую дикую свободу, которую он видел тогда, в зловещем свете факелов, когда она шла на него, как фурия. Гермиона встряхнула головой, и каштановые волны рассыпались по её обнажённым плечам и спине, приобретая новую, первозданную форму. Они пахли её шампунем, пылью этой комнаты и теперь — им. Этот жест, такая простая вещь — распущенные волосы — казался в этот момент самым интимным разоблачением. И только тогда, когда поцелуй достиг такой глубины, что у неё закружилась голова, его руки двинулись дальше. Они скользнули с её лица, по её шее, плечам и обнажённой спине. Ладони были горячими и шершавыми, они оставляли на её влажной от возбуждения коже невидимые следы владения. Он обнял её за талию, прижимая к себе так, что она почувствовала каждую выпуклость и впадину его тела через одежду. А затем одна рука опустилась ниже, к её юбке. Он не стал задирать её грубо, как в прошлый раз. Его пальцы нащупали боковую застёжку. В тишине комнаты, нарушаемой только их тяжёлым, сплетённым дыханием и шелестом одежды, раздался резкий, металлический звук. Зззззз-ззззззз. Звук расстегивающейся молнии. Он прозвучал в её голове не как бытовой шум, а как эхо — низкое, вибрирующее и окончательное. Это был звук падения последней преграды. Звук согласия. Звук того, что обратного пути нет. Юбка, освобождённая, стала сползать с её бёдер, тяжёлая и не нужная. Она упала к её ногам, образовав тёмный круг на полу. И вот она стояла перед ним в полутьме, в луже собственной одежды, обнажённая с распущенными волосами, с губами, распухшими от его поцелуев, и с глазами, в которых уже не было места разуму — только тёмное, бездонное отражение его собственного желания. Он оторвался от её губ, чтобы посмотреть. Посмотреть на то, что он сделал. И на то, что она ему позволила. Его взгляд был медленным, пожирающим, почти невыносимым в своей интенсивности. Он скользнул по её лицу, по шее, задержался на обнажённой груди, на изгибе талии, на линии бёдер, очерченных теперь только тонким шелком трусиков. — Вот, — прошептал он хрипло, и в этом одном слове была и победа, и благодарность, и ненасытный голод. — Теперь ты настоящая. И его руки снова потянулись к ней, чтобы стереть и эту последнюю, жалкую иллюзию границы. Разрешение было дано без слов — в её порывистом движении, в дрожащих пальцах, которые вцепились в подол его чёрной футболки. Драко не мешал. Он лишь слегка приподнял руки, позволив ей снять с него эту преграду. Ткань скользнула вверх, обнажая сначала плоский живот с чёткими линиями мышц, затем грудь и плечи. И вот он был перед ней — весь, от лохматых светлых волос, спадающих на лоб, до узких, аристократичных бедёр в чёрных брюках. Его кожа была бледной в полумраке, горячей на ощупь, будто натянутой над сталью. Гермиона прижалась к ней, и контраст температур — её прохладная, взволнованная кожа к его пылающей — заставил её выдохнуть стон прямо ему в губы. Он видел это нетерпение, эту дрожь желания, и оно соответствовало его собственному. Он не стал ждать. Сильные руки подхватили её за бёдра, и он поднял её, как перышко, понеся к ближайшему массивному столу, чья тёмная поверхность виднелась среди хлама. По пути его губы не отпускали её, поцелуй становился глубже, влажнее, превращаясь в единое, непрерывное слияние дыхания и слюны. Затем её голые ягодицы коснулись неожиданно холодной, пыльной деревянной столешницы. Она вздрогнула, и этот холодный шок, резкий и неожиданный, пронзил её насквозь. Он прошёл от точки соприкосновения внизу живота вверх, к груди, заставляя кожу покрыться мурашками, а соски — болезненно, восхитительно затвердеть, выступив тёмными точками на бледной коже. Она ахнула, оторвавшись от поцелуя. Но он не дал холоду овладеть ею. Его голова склонилась, и тёплый, влажный рот накрыл одну из заострённых, чувствительных вершин. Губы обхватили, язык закрутился вокруг, а затем лёгкое, точное посасывание заставило её выгнуться на столе с немым криком. Боль и наслаждение смешались в один ослепительный спазм. Он перешёл ко второй груди, отдавая ей такое же пристальное, безжалостное внимание, пока всё её тело не превратилось в одну сплошную струну напряжения, натянутую от кончиков пальцев ног до макушки. И пока его рот и язык занимались её грудью, его рука, свободная, уверенная, скользнула между её бёдер. Пальцы нашли край тонких шёлковых трусиков, последнюю жалкую преграду, и без церемоний отодвинули их в сторону. Воздух коснулся самой сокровенной, влажной и горячей части её, и она содрогнулась. Затем он коснулся её. Не грубо, а с той же методичной, изучающей точностью. Один палец провёл по всей длине её складок, собирая доказательства её желания, а затем, без предупреждения, погрузился внутрь. Глубоко. Твёрдо. В такт движению его языка у неё на груди. Гермиона вскрикнула, запрокинув голову назад. Её руки откинулись за спину, упираясь ладонями в пыльный стол, открывая ему всё своё тело — изогнутые дугой рёбра, вздымающуюся грудь, дрожащие бёдра. Она была полностью открыта, полностью уязвима и полностью его. И это было не унизительно. Это было освобождающе. Тихие, прерывистые стоны начали вырываться из её горла с каждым движением его пальца внутри, с каждым круговым движением его большого пальца снаружи, находившего тот самый чувствительный узелок и принимавшегося за него с безжалостной, виртуозной точностью. Она теряла почву под ногами в прямом и переносном смысле. Мир сузился до этой тёмной комнаты, до холодного стола под её ладонями, до горячего рта на её груди и до руки между её ног, которая вела её к краю с такой уверенностью, будто знала эту дорогу наизусть. Она металась под ним, её пальцы впились в края стола, её дыхание стало хриплым, прерывистым рыком. Она не просила его остановиться. Она не могла бы, даже если бы захотела. Она могла только чувствовать, тонуть и ждать того неизбежного падения, к которому он её так мастерски вёл. И по тому, как ускорилось его дыхание у неё на груди, по тому, как его палец внутри неё нашёл особенно чувствительное место и прижался к нему, она знала — он тоже на краю. И он собирается взять её с собой. Он убрал руку в самый критический момент, когда волна уже поднялась и готова была обрушиться, оставив её в мучительной, висящей в пустоте нерешительности. Она издала жалобный, протестующий стон, но он заглушил его своим ртом, в то время как его свободные руки занялись застёжкой его брюк. Невыносимо долгие секунды щелчка пряжки, шипения молнии — и вот он освободил себя. Она почувствовала его горячую, твёрдую плоть у себя на внутренней стороне бедра, и её собственное тело вздрогнуло в ответ, сжимаясь в мучительном ожидании. И тогда он вошёл. Не как тогда, в пылу нападения и ярости. Он вошёл медленно, но неуклонно, не оставляя ей выбора и не спрашивая. Он заполнил её полностью, до самого предела, и на миг они оба замерли, поражённые интенсивностью ощущения. Ему было тесно, горячо, невыносимо хорошо — об этом говорил его низкий, сдавленный стон, вырвавшийся ей в шею. Его пальцы впились ей в ягодицы не лаской, а владением, железной хваткой, и он притянул её к себе со скрипом кожи по пыльной столешнице, стирая последние миллиметры между ними. Они слились воедино в пошлом, неприличном, невероятно возбуждающем соединении на этом старом столе среди хлама. И он начал двигаться. Не спеша, но с глубокой, нарастающей силой. Каждое движение возвращало ей ту самую нарастающую волну, которую он так безжалостно прервал. Оно не просто возвращало — оно множило её, усложняло, наполняло новыми оттенками. С каждым толчком она чувствовала не только физическое заполнение, но и то, как её собственное тело сжималось вокруг него в ответ, как будто узнавая, приветствуя и требуя больше. Гермиона прижалась к нему грудью, её обнажённая кожа терлась о его, смешивая пот, тепло и запахи. Её руки обвили его шею, пальцы вцепились в волосы на затылке, в плечи, вскарабкивались по напряжённым мышцам спины, цепляясь, словно она была утопающей. Она не могла оставаться пассивной. Её бёдра сами начали встречать его движения, её тело изгибалось, подчиняясь древнему, неотменимому ритму. Она кусала его за плечо, чтобы заглушить стоны, но они вырывались всё равно — хриплые, сдавленные, полные такого откровенного наслаждения, что от них у неё самой закладывало уши. Дрожь снова поползла по её телу, начинаясь где-то глубоко внизу, в самом их соединении, и разливаясь горячими волнами по животу, груди и кончикам пальцев. Она чувствовала, как он ускоряется, как его дыхание становится прерывистым и горячим у неё в волосах, как его хватка на её бёдрах становится почти болезненной. Он был везде. В ней. Над ней. Вокруг неё. Его запах, его звуки и его сила. И эта сила не подавляла — она освобождала. Освобождала от необходимости думать, контролировать и быть Гермионой Грейнджер. Здесь, на этом столе, она была просто женщиной, которую неистово, безоговорочно трахают. И которая так же неистово, безоговорочно трахает в ответ. Ее финал приближался, неумолимый, как прилив. Он чувствовал это по тому, как сжималось её тело, по её сломанным стонам, по тому, как её ногти впивались ему в спину. Он наклонился, чтобы поймать её взгляд в полутьме. Его глаза были дикими и потемневшими от страсти. — Со мной, — приказал он хрипло, и это не было просьбой. Это был приговор и обещание. И она, глядя в эти глаза, кивнула, не в силах вымолвить ни слова. И когда следующая волна накрыла её, сметая все мысли, все границы, она не закрыла глаза. Она смотрела на него. И видела, как его собственное лицо искажается рычащей гримасой высшего наслаждения, когда он следует за ней в бездну, заполняя её собой в последнем, мощном толчке. Они падали вместе, в унисон, в этом пыльном, тёмном хранилище, и мир вокруг на мгновение перестал существовать. Были только они, их сплетённые тела и оглушительная, всепоглощающая тишина взаимного уничтожения.