Глава 10. Так по–Малфоевски

Когда Гермиона, наконец завершив последние предпраздничные дела старосты, вернулась в спальню, её ждало молчаливое вторжение. На её аккуратно застеленной кровати, как инородное, излучающее странное сияние тело, лежала коробка. Большая, белоснежная, с безупречно завязанным бантом из атласной ленты цвета тёмного изумруда. Сердце Гермионы пропустило удар, а затем застучало с такой силой, что, казалось, отзовётся эхом в тихой комнате. Джинни не было — слава всем древним богам магии. Присутствие подруги в тот момент, когда она открывала бы это, чем бы «это» ни было, было бы равносильно катастрофе. Как объяснить то, в чём она и сама ещё не разобралась? Она не понимала, что было между ними. И, что самое странное, эта неопределённость её больше не мучила, а… устраивала. Она перестала пытаться втиснуть их странную связь в рамки знакомых понятий. Их встречи всегда развивались по одному и тому же, отточенному до автоматизма сценарию. Встреча в заранее оговорённом (или случайно выпавшем) укромном месте. Взгляд, в котором уже не было ни вызова, ни неопределённости — только взаимное, молчаливое узнавание голода. Затем — поцелуй. Не нежный, не исследовательский, как в библиотеке. А первый, яростный, как спусковой крючок. Поцелуй, который не был прелюдией, а был самим действием, взрывом, стиравшим всё лишнее. В нём концентрировалось всё время ожидания, вся накопившаяся энергия. И за ним следовал выброс — быстрый, интенсивный и почти животный. Не было времени на нежности и на длительные ласки. Была только жадная, взаимная потребность сбросить напряжение, достичь той самой точки, где мир на секунду останавливался, а мысли превращались в белый шум. Это могло происходить у стены, на том же пыльном столе в кладовке, в тесном пространстве между шкафами в пустом классе. Одежда сдвигалась ровно настолько, чтобы дать доступ, но никогда не снималась полностью. Это был не секс в привычном смысле. Это был ритуал взаимного разряда. И затем, почти сразу, когда дыхание ещё не выровнялось, а тела всё ещё дрожали мелкой дрожью, — прощальный поцелуй. Короткий, влажный, более мягкий, но лишённый сентиментальности. Он был точкой. Концом главы. И после него они расходились, не оглядываясь, возвращаясь в свои параллельные вселенные. И это было… именно то, что нужно. Чистая физиология, замешанная на адреналине. Адреналин был их главным наркотиком. От тщательно запланированных встреч — когда она, проверяя расписание, мысленно высчитывала его свободные окна, а он, казалось, делал то же самое. И от случайных, спонтанных контактов, которые сводили с ума ещё сильнее. Кратковременный захват в пустом переходе, когда он, проходя мимо, успевал провести рукой под её юбкой, пальцы находили нужное место через тонкую ткань трусиков, и за две секунды вызывали в ней прилив такой силы, что у неё темнело в глазах, а он уже исчезал за поворотом, оставляя её дрожащей и прижавшейся к стене. Или в библиотеке, когда он, делая вид, что ищет книгу на полке позади неё, наклонялся так, что его губы почти касались её уха, а рука ложилась ей на бедро, заставляя её ронять перо. Это была игра в русскую рулетку на публике, где пулей был их взаимный, неутолимый голод. И это их устраивало. Её устраивало. Но во всём этом был странный, почти необъяснимый дисбаланс. Он, казалось, больше давал, чем просил. Он был инициатором, режиссёром, тем, кто задавал время и место. Он тратил явно больше сил на то, чтобы организовать эти встречи, выследить её, спланировать риск. И что он получал взамен? Однажды, уже после, лёжа в своей кровати и глядя в потолок, она нащупала ответ. Ему нравилось не просто физическое удовлетворение. Ему нравился момент. Момент её капитуляции. Тот самый миг, когда её железная воля, её знаменитый контроль, трескались и рассыпались в прах под его руками и губами. Ему нравилось чувствовать, как её тело, всегда такое собранное и напряжённое, становится абсолютно податливым, мягким и отдающимся. Ему нравилась её слабость. Не унизительная, а та, что была следствием чистейшего, неконтролируемого наслаждения. Он ловил её на пике, когда она уже не могла ничего скрыть, и, казалось, пил эту её уязвимость, как самое редкое и дорогое вино. И самое чудовищное, самое порочное было то, что и ей это нравилось. Нравилось позволять себе эту слабость. Нравилось знать, что есть кто-то, кто может так легко, так безжалостно снять с неё этот непосильный груз ответственности и самоконтроля. Нравилось это чувство абсолютной, животной свободы, которое приходило только с ним и только в эти украденные у мира мгновения. Они не говорили о чувствах. Не строили планов. Не давали обещаний. Между ними не было ничего общего. Кроме этого. Кроме этой тёмной, тихой территории взаимного использования и взаимного освобождения. И пока это работало, пока адреналин щекотал нервы, а его руки знали дорогу к её слабости, Гермиона не хотела ничего менять. Не хотела понимать. Ей было достаточно просто чувствовать. Предвкушение, густое и сладкое, как патока, подступило к горлу. И снова этот невидимый электрический разряд — знакомый, тревожный, пьянящий — пробежал от кончиков её пальцев прямо в основание черепа, заставляя волосы на затылке встать дыбом. Руки сами, будто вне её воли, потянулись к ленте. Пальцы, обычно такие ловкие и быстрые, теперь двигались с церемониальной медлительностью, развязывая тугой, идеальный узел. Лента беззвучно соскользнула. Она откинула крышку. Под ней — слой шуршащей, дорогой шёлковой бумаги серебристого цвета. И под ним… Оно. Платье. Тёмно-изумрудный шёлк, тяжёлый и благородный, казалось, вобрал в себя всю глубину ночного леса, весь холодный блеск слизеринских изумрудов. Ткань лежала, излучая тихое, роскошное сияние. Гермиона, затаив дыхание, осторожно приподняла его. Крой был безупречен: приталенный лиф, подчёркивающий линию талии, скромный вырез на тонких, почти невесомых бретелях. Длинная юбка обещала струиться водопадом при каждом движении. Но главное, что заставило её воздух с шумом вырваться из лёгких, была спина. Она была полностью открыта. Глубокий, смелый вырез уходил от лопаток к самой линии талии, обещая обнажить каждый позвонок, каждую извилину мышцы. Гермиона замерла, держа платье перед собой. И в эту секунду, против её воли, перед внутренним взором всплыл образ. Не бала. Не зала. Его руки. Одна — большая, горячая ладонь, покоящаяся плоско на голой, прохладной коже её спины, просто держащая и владеющая. Другая — длинные, уверенные пальцы, медленно поднимающиеся по хребту её позвонков, один за одним, как по клавишам, вызывая дрожь, которую не скроет никто и ничто. Она сглотнула, чувствуя, как по её собственной спине пробегают мурашки в предвкушении этого воображаемого прикосновения. И тогда её взгляд упал на маленький, сложенный пополам квадрат пергамента, лежавший на дне коробки. Не её обычная, слегка потрёпанная бумага, а плотный, дорогой, с едва заметным водяным знаком. Она развернула его. Почерк был знакомым — острым, угловатым, без изысков, но безупречно чётким. «Совсем ничего общего» Три слова. Только три. Но они прозвучали в её голове громче любого признания. Это был их код. Их саркастичная, циничная отмазка, превратившаяся в пароль. В напоминание о том, что их связывает. В издёвку над самим понятием связи. И в то же время — в единственное возможное признание. Это было дерзко до безумия. Властно до оскорбления. Так по-Малфоевски. Этот жест кричал о собственности, о праве, о его уверенности в том, что он может диктовать, как она будет выглядеть в тот вечер, когда официально будет принадлежать кому-то другому. И самое ужасное, самое необъяснимое было то, что её это… заводило. Безумно. Бешено. Она не знала, как назвать то, что бушевало в ней. Это не была любовь — слово казалось слишком мягким, слишком чистым для этой грязной, порочной игры. И не уважение — она не могла уважать его за такой наглый, манипулятивный ход. Но что-то было. Что-то тёмное, цепкое и требовательное. Что-то, из-за чего ей дико, до боли в груди, захотелось увидеть его лицо. Именно в тот момент, когда она войдёт в Большой Зал в этом самом платье. Увидеть, как дрогнет его бесстрастная маска. Как в его холодных глазах вспыхнет тот самый, знакомый только ей, голод. Как он будет смотреть на неё — на своё творение, на женщину, носящую его метку на виду у всего Хогвартса, и при этом официально ему не принадлежащую. Она прижала платье к груди, и шёлк был прохладным и скользким, как его прикосновения. Внезапно Рождественский Бал перестал быть скучной формальностью. Он стал полем битвы. Ареной для их следующей, немой, изысканно-порочной дуэли. И она, держа в руках его вызов, уже знала, что примет его. Она наденет это платье и она войдёт в нем в зал. И она найдёт его взгляд в толпе. Чтобы одним лишь видом своей обнажённой спины в его изумрудном шёлке сказать ему всё, что нельзя сказать словами: «Я твоя. Но только здесь, в этой тайне. И это делает меня сильнее тебя.»