Глава 11. Смотреть, но не трогать

Торжество Рождественского бала было для Гермионы в первую очередь работой. Она знала каждую мелочь: во сколько заиграет оркестр, когда подадут трюфели, в какой момент МакГонагалл поднимет бокал за здоровье и успехи студентов. Протокол, график, список обязанностей старосты — всё это было отпечатано в её голове чёткими, не вызывающими эмоций строчками. Личного, эмоционального присутствия от неё это действо не требовало. Можно было бы прийти попозже, отсидеться в уголке, наблюдая за выполнением плана. Но она торопилась. Потому что дала слово Невиллу. Его робкое, искреннее приглашение стать его спутницей на первую часть вечера она приняла не как романтический жест, а как акт доброй дружбы. Он нервничал, ему нужна была опора. И она, всегда надёжная, не могла ему отказать. Это был её долг — но на этот раз не перед школой, а перед человеком. Подготовка к балу ощущалась странным, новым ритуалом. Не суетливым волнением, а скорее неторопливым, почти медитативным действом. Она стояла перед зеркалом в трусиках и лифчике, борясь с непокорными, пышными кудрями. Обычно она просто собирала их в хвост или пучок. Сегодня же она с помощью заклинаний и невидимок укладывала их в сложную, но на удивление элегантную причёску. Часть волос была закручена в мягкий узел на затылке, откуда выбивались несколько намеренно выпущенных, живых локонов, обрамляющих лицо и шею. Работа требовала терпения, и это терпение было приятным. Она создавала не образ, а доспехи. Платье лежало на кровати, ожидая своего часа. Тёмно-изумрудный шёлк казался в полумраке спальни живым существом, излучающим тихую, уверенную силу. Когда она наконец надела его, ткань оказалась холодной и тяжёлой, но мгновенно приняла тепло её тела. Бретельки были тонкими, как паутина, но держались надёжно. И когда она повернулась к зеркалу, чтобы увидеть спину, её дыхание на мгновение замерло. Открытое пространство от лопаток до самого копчика казалось огромным, уязвимым и невероятно соблазнительным. Она провела ладонью по собственной коже, чувствуя под пальцами мурашки, и мысленно представила, как это пространство будет выглядеть при свечах. Пустое, — подумала она с какой-то дерзкой уверенностью. Ждущее. Серебристые туфли-лодочки на тонком, но удобном каблуке идеально дополнили ансамбль. Они делали её выше, а походку — более плавной и уверенной. Макияж она наложила умеренный, лишь подчеркнув глаза и скулы. Но губы… Губы она выкрасила в алый, насыщенный оттенок, который никогда бы не выбрала для обычного дня. Это был вызов самой себе. Она смотрела на своё отражение с полуоткрытым алым ртом и не могла понять — это властное влияние платья, диктующего свою эстетику, или же первые, робкие признаки того самого внутреннего хищника? Того дикого, голодного существа, что он в ней разбудил и которое теперь всё чаще скреблось изнутри, требуя выхода. Эти губы словно говорили: «Смотри, но не смей трогать. Разве что…» Когда она, накинув лёгкую накидку, встретилась с Невиллом в гостиной, его реакция стала первым внешним подтверждением её трансформации. Его глаза, обычно добрые и немного рассеянные, выразили мягкий, сдержанный шок. Он не сказал ничего пафосного, лишь смущённо пробормотал: «Ты выглядишь… совсем по-другому, Гермиона. Очень красиво». И в его взгляде не было привычной ей братской простоты — было почтительное, чуть растерянное восхищение перед незнакомкой. Большой зал Хогвартса преобразился в таинственный, сверкающий зимний лес. Мраморные стены искрились инеем, хрустальные люстры, зачарованные мерцать, как гроздья ледяных сосулек, отбрасывали тысячи холодных бликов. Воздух звенел от смеха, позвякивания бокалов и первых аккордов оркестра. Всюду стояли заснеженные, сияющие волшебным светом ели, а с высокого потолка медленно падали лёгкие, не тающие снежинки. Гермиона вошла под руку с Невиллом, ощущая на себе десятки взглядов. Она улыбалась, кивала знакомым, но её собственный взгляд уже автоматически, с привычной ему настойчивостью, начал сканировать толпу. Искал не нарушителей порядка. Искал один-единственный, холодный, оценивающий взгляд, который один имел значение в этот вечер. Она была готова к работе. И готова к игре. В её новом, изумрудном, с алой меткой на губах, обличье. Найти его в толпе было несложно. Он был как магнитная аномалия в однородном поле праздника — точка притяжения, вокруг которой всё казалось менее значимым. Стандартная слизеринская четвёрка: он, Блейз Забини, Теодор Нотт и, конечно, Пэнси Паркинсон, прилепившаяся к его боку в серебристом платье, слишком вычурном для её возраста. Она что-то говорила, запрокинув голову и заливаясь своим фальшивым смехом. Но Драко был один. Физически — среди них, в центре группы, но энергетически — в абсолютной, ледяной изоляции. Его поза была расслабленной, одна рука в кармане брюк, в другой он держал бокал, но не пил, а лишь медленно вращал его, наблюдая, как игристый эль переливается в свете люстр. Его взгляд скользил по залу с тем же выражением скучающего превосходства, что и всегда, но в нём была какая-то новая, напряжённая внимательность. Их глаза встретились через весь зал, через толпу танцующих, через мерцание свечей и падающий снег. Не столкновение, а точное, мгновенное сцепление. Взгляд, как удар тока. Уголок его губ дрогнул. Это была едва уловимая, почти интимная улыбка, понятная только ей. В ней читалось: «Долгопупс? Серьёзно, Грейнджер?» Было в этом и презрение к её выбору кавалера, и какое-то странное… облегчение? Как будто неопасность её спутника была ему на руку. И в этой улыбке было безмолвное, но ясное признание: платье. Он видел его. Видел, как оно лежит на ней. Как тёмный шёлк обволакивает каждый изгиб, как открытая спина мерцает под светом люстр, будто отдельная, запретная территория. Он смотрел на то, что создал. На нём самом был безупречный чёрный костюм-тройка, под который была надета белоснежная, идеально отглаженная рубашка. Никаких вызывающих галстуков или булавок — только строгость, дорогая ткань и безукоризненный крой, подчёркивавший его высокую, подтянутую фигуру. Их образы — её изумрудная, чувственная тайна и его чёрно-белая, аристократичная отстранённость — смотрелись бы вместе поразительно. Как две стороны одной медали. Как инь и ян. И эта мысль, что они могли бы быть парой, что они соответствовали бы друг другу в этой изысканной оппозиции, была одновременно восхитительной и мучительной. Первая половина вечера, обещанная Невиллу, прошла гладко, почти механически. Они выпили по бокалу игристого, обменялись парой слов с другими однокурсниками. Потом были танцы. Невилл, краснея до корней волос, пригласил её. Его рука на её талии была почтительной и неуверенной, пальцы едва касались ткани платья. А когда речь зашла о том, куда положить вторую руку… это стало почти комичной проблемой. Он замер, его взгляд метнулся к её обнажённой спине, и на его лице отразился настоящий ужас. Прикоснуться к такой наготе было для него слишком интимно, слишком смело. В конце концов, он осторожно положил свою ладонь ей на плечо, чуть выше линии платья, и они закружились в вальсе — она, грациозная и прямая в своём великолепии, он — милый, неловкий и совершенно не представляющий, какое сокровище ведёт в танце. Гермиона улыбалась ему, говорила ободряющие слова, но её периферийное зрение, всё её существо было приковано к той точке в зале. Она чувствовала на себе его взгляд, как физическое прикосновение. Он не следил за ними постоянно, но каждый раз, когда она поворачивалась в танце, его глаза были там, на ней. Он наблюдал. Оценивал. И в его взгляде не было ревности к Невиллу. Было что-то другое. Нетерпение. Вопрос. «Когда же этот спектакль закончится, и ты будешь по-настоящему моей?» Каждый раз, когда её спина поворачивалась к нему, открывая всю длину позвоночника, она чувствовала, как по её коже пробегает волна тепла, будто от невидимого луча. Она знала, что он видит это. Знает, что она это знает. Их немой диалог продолжался посреди блеска и музыки, и с каждым оборотом в танце, с каждым глотком воздуха, наполненного ароматом хвои и воска, напряжение между ними натягивалось всё сильнее, как тетива лука, готового выпустить стрелу.