Часть 1. Рассвет перед выбором

Раннее утро едва коснулось горизонта, когда Лейла уже шла к лесу. Точнее, к забору из проволоки. По идее мэра металл должен быть насыщен электричеством ежечасно. На самом же деле, это лишь слова. Рыжие кудрявые волосы девушки были слегка спутаны, сапоги покрыты утренней росой, а руки ещё чистые, не затёртые работой. В лесу воздух был свежим и влажным, пахло мхом и сырой землёй. Лейла спешила, потому что только с рассветом можно было найти лучшие ягоды, а часть леса после дня уже становилась опасной: туман, скрывающий зыбкие тропинки, и иногда болотца, в которые легко угодить. Она осторожно пробиралась между деревьями, прислушиваясь к шороху листвы. Ветви слегка касались её лица, а корни под ногами прятали маленькие сюрпризы - грибочки, съедобные травы. Лейла собирала всё в маленькие пакетики: ароматные ягоды, сушёные листья трав, редкие съедобные растения, которые продавала потом на рынке. Каждый найденный куст или редкая ягода приносили радость, иногда она попадала на особенно сочные и крупные плоды, словно сама природа улыбалась ей. Это была её маленькая удача, которая могла сделать утренний сбор действительно стоящим. С корзиной, полной лесных даров, Лейла спешила на рынок. Вся эта охота на ресурсы леса была источником заработка для юной девицы, а тем самым для всей ее семьи. Она была старшей сестрой, старшим ребёнком, и при отсутствии отца была кормильцем неполной семьи. Остальные продавцы уже раскладывали свой товар: обрезки угля, старые инструменты, немного овощей, которые кто-то успел вырастить. Лейла устроилась за прилавком, аккуратно раскладывая ягоды и травы, перебирая их, чтобы всё выглядело свежим и аппетитным. Покупатели подходили медленно, кто-то кивал в качестве приветствия, кто-то перебирал товар, присматриваясь к качеству. Девушка улыбалась, стараясь быть дружелюбной, хотя сердце её всё равно тревожно билось. Удача снова улыбнулась ей, один мужчина заметил крупные сочные ягоды и купил их за хорошие по ее меркам деньги. Лейла тихо порадовалась, ведь для семьи каждая мелочь имела значение. Когда торговля подошла к концу, она убрала оставшиеся пакеты и поспешила домой. Дома она быстро смыла с рук и лица следы лесной пыли, аккуратно расчесала волосы и надела единственное более-менее нарядное платье, переданное матерью. Оно было старым, немного выцветшим, но для Лейлы оно стало символом достоинства в этот тревожный день. Затем она разбудила младшего брата Эдрика, помогла ему натянуть одежду и взяла его за руку. Уже час дня. Мать присоединилась к ним, и вместе они вышли на улицу, где серые дома Дистрикта 12 встретили их привычным запахом угля и влажной земли. Он скрывал силуэты полуразрушенных домов и промышленных построек. В воздухе витал резкий запах угля и копоти. Это напоминание о шахтах, в которых многие жители проводили большую часть своей жизни. Трещины на тротуарах, обветшалые крыши, поломанные тележки и пустые бочки создавали ощущение, что здесь время остановилось, и мир вне этих улиц почти не существует. Сегодня день Жатвы. Для жителей Дистрикта это день, когда весь народ с тревогой и страхом собирается на центральной площади у Дворца правосудия. Жатва - это церемония, на которой выбирают будущих трибутов для Голодных Игр: по одному мальчику и одной девочке в возрасте от двенадцати до восемнадцати лет. Жеребьёвка проходит раздельно для мальчиков и для девочек, хотя традиционно сначала вызывают девушек — "Дамы вперед", как любила повторять из года в год Эффи, уроженка Капитолия. Миротворцы, стройные и суровые, с железными шлемами и оружием за спиной, в этот день следили за порядком. Никто не смел нарушить правила: беспокойство и страх людей перемежались с напряжённой тишиной, только изредка прерываемой шёпотом старших, тревожными вздохами взрослых или плачем детей. Жатву показывали по телевизору, и в Капитолии, где богатство и власть затмевают любые моральные ограничения, обычным делом было делать ставки на то, кто станет трибутом. В бедных Дистриктах, таких как шахтерский, участие в Играх было трагедией - каждая пара рабочих рук на счету, а добровольцы почти не встречались. В богатых дистриктах наоборот: участие в Голодных Играх считалось престижной карьерой, там добровольцев было много, в основном профессионалов, подготовленных и амбициозных. Их так и называли. Профи. Люди собирались у Дворца правосудия: женщины в изношенных платьях, дети босиком, мужчины с руками, обожженными угольной пылью, юноши только с шахты, понурые девушки. На площади стояло два больших стеклянных контейнера с записками, в котором переливались маленькие бумажки с именами всех, кто подпадает под возрастное требование. Сердце каждого зрителя сжималось, когда жёсткая рука случайности могла выбрать ребёнка, а вместе с ним будущего трибута. Присутствовать должны абсолютно все, отговоркой может стать только смерть. Лейла крепко держала за руку брата, Эдрика, которому всего двенадцать, и думала о том, что этот год его первый, когда он участвует в выборе трибутов. Сердце её сжималось от страха не только за себя, но и за него. Её брат был ещё ребёнком, любил играть и смеяться, и мысль о том, что он может оказаться среди трибутов, давила на девушку с удвоенной силой. На центральную площадь у Дворца правосудия люди подходили молча, небольшими группами, и становились на свои места. Капитолий использовал эти записи, чтобы подсчитать население и определить, кто подпадает под возрастное требование. Тех, кому от двенадцати до восемнадцати лет, расставляли по возрастным группам на ограждённых верёвками площадках: старшие впереди, младшие сзади. Родственники, держась за руки, выстраивались по периметру. Люди прибывали, площадь становилась тесной, дышать трудно. Она хоть и большая, но не могла вместить всё восьмитысячное население Дистрикта 12. Опоздавших направляли на соседние улицы, где они могли наблюдать за событиями по экранам: Жатва транслировалась в прямом эфире по всей стране. На сцене три стула, кафедра и два больших стеклянных шара для мальчиков и девочек выглядели чуждо и грозно. Всё как всегда. В шарах белые полоски бумаги, аккуратно выведенные почерком чиновников. Лейла не могла отвести глаз, каждая полоска могла стать приговором. Сердце сжималось, дыхание перехватывало от мысли, что могут вытащить имя брата, или её имя. Страх прокрадывался в каждый уголок сознания: страх боли, страха потерять близких, страх бессилия. Она знала, что в бедных дистриктах, где каждый сам за себя, добровольцев почти нет, и шанс выжить минимален. Рыжеволосая оказалась среди сверстников из Шлака. Она чуть кивнула нескольким знакомым, но взгляд её всё время возвращался к стеклянным шарам. Её имя было вписано целых 13 раз - вынужденная мера, чтобы обеспечить свою семью. Если ребёнок не был выбран, когда ему было 12 лет, то на следующий год в "корзине" уже будут две записки с его именем, когда 14 - три записки, когда 15 лет - четыре. И так далее. Участник Жатвы может добавить дополнительные записки со своим именем, чтобы получить тессеры, которые можно потратить на еду. В итоге его шансы попасть на арену резко повышаются. Сердце билось учащённо, ладони потели. Она думала о брате: как он сейчас боится, как может запутаться в толпе, мозг подбрасывал всё более и более воспалённые картинки. Фантазия вырисовывала то, как ребенка выбирают в качестве трибута, хотя его имя и было вписано всего лишь раз в силу юного возраста для этой системы. В толпе таких же юных девиц Лей замечает Селину, свою единственную близкую подругу. Они сталкиваются взглядами. Рыжеволосая поджимает пересохшие губы в напряжении. Она вспоминает, что имя подружки, у которой в семье 5 человек, вписано 36 раз. Удача не на её стороне, это уж точно. Но она может отвернуться и от Лейлы Крей и от самого младшего члена этой семьи. Это лотерея. Абсолютная. Два из трех стульев на импровизированной сцене занимают мэр Андерси, высокий лысеющий господин, и приехавшая из Капитолия Эффи Бряк, женщина-сопроводитель, ответственная за 12 Дистрикт. Эти двое озадаченно перешептываются, беспокойно поглядывая на пустующее место. Так происходит уже как несколько лет. Третий приходит куда позже. Часы пробили два. Мэр выходит к кафедре и начинает свою речь. Ту же, что всегда. Он начинает с истории Панема - страны, поднявшейся из пепла на месте мира, который когда-то назывался Северной Америкой. Его голос звучит размеренно и официально, но за словами проступает память о катастрофе. Он перечисляет засухи, выжегшие землю до трещин, ураганы, срывавшие города с их оснований, пожары, пожиравшие леса и дома, моря, вышедшие из берегов и навсегда похоронившие под водой целые земли. Затем войны: жестокие, бессмысленные, развязанные за жалкие остатки ресурсов, когда люди убивали друг друга не за власть, а за возможность выжить ещё один день. Из этого хаоса, как он вечно говорит, и родился Панем с сияющим Капитолием в центре и тринадцатью дистриктами вокруг него. Капитолий принёс мир и порядок, по крайней мере так гласит официальная история. Но затем пришли Тёмные Времена..Мятеж дистриктов против власти Капитолия. Двенадцать были сломлены, тринадцатый стёрт с лица земли, превращён в предостережение для остальных. После этого был заключён договор: мир, купленный страхом, и наказание, призванное напоминать о цене неповиновения. Голодные игры стали этим напоминанием. Каждый год, в расплату за мятеж, каждый из двенадцати дистриктов обязан отдавать Капитолию по одному мальчику и одной девочке - трибутов. Двадцать четыре ребёнка запирают на огромной арене, где сама природа и ловушки становятся врагами не меньшими, чем другие участники. Там может быть всё что угодно - раскалённый песок, ледяная пустота, ядовитые леса или бездонные воды. В течение может быть даже нескольких недель они вынуждены охотиться друг на друга, сражаться не за славу, а за право остаться в живых. Победитель будет только один. Остальные станут частью истории - безымянной, короткой и трагичной, такой же, как и каждый год до этого. Голодные игры называют праздником, спортивным зрелищем, в котором дистрикты якобы соревнуются между собой. Капитолий любит повторять это слово с особым удовольствием, словно от него кровь на арене становится менее красной, поэтому вся эта речь надоела. Выжившему трибуту обещают безбедную жизнь в родном дистрикте, а самому дистрикту награды: мешки зерна, масло, редкие лакомства вроде сахара. Целый год Капитолий демонстрирует свою "безмерную щедрость", осыпая победителей продовольствием, в то время как остальные дистрикты продолжают считать дни между голодными обмороками и пустыми котлами. —Это время раскаяния и время радости. — под конец объявляет мэр, словно произносит слова молитвы. Затем он переходит к прошлым победителям нашего дистрикта. За семьдесят четыре года их было всего двое. Лейла раздражённо фыркает. Все это прекрасно знают давным давно. Один давно мёртв, второй всё ещё жив, если это вообще можно назвать жизнью, бла-бла-бла. Хеймитч Эбернети выходит на сцену нетвёрдой походкой: немолодой мужчина, покрытый запахом дешёвого алкоголя и пустым взглядом человека, которого когда-то уже убили, просто не до конца. Он бормочет что-то бессвязное и тяжело оседает на третий стул. Толпа встречает его редкими, неловкими аплодисментами. Рыжеволосая юная Крей уже знает его. Лично. Удавалось повстречать его в пабе, когда она пришла предложить управляющему по имени Джон там свой товар: редкое растение. Его дочь тогда была больна, оно бы очень пригодилось. А там светловолосый мужчина, уже изрядно выпивший и несущий какую-то едва связанную между собой, но явно трагичную, чушь. Кажется, сетовал на свою жизнь в пьяном бреду. Цензурных слов, кажется, мало. Тогда он обратил внимание на Лей. Ей в тот год было всего 14. Она суетливо подошла к Джону, предлагая двудомную крапиву. Это многолетнее травянистое растение с мощным корнем и длинным горизонтальным ветвистым корневищем. Листья супротивные, равносторонние, длинночерешковые, простые, цельные, тёмно-зелёного цвета. Широко использовалось при анемии, которая и была у дочери мужчины. Было труднодоступным растением в местном лесу. Хеймитча сквозь пелену опьянения зацепил полный упорства взгляд, а также рыжие кудряшки. И, конечно, осмысленный взгляд глубоких карих с лёгким золотистым отливом глаз. При тёплом свете свечей в помещении они были словно...две искры. —Слышишь, а, Джон, не видишь? Товар то...вон, хороший. Бери уже и плати девчонке. Лейла обратила на него любопытный взгляд, но плотнее закуталась в плащ, неловко ощущая себя рядом с пьяным человеком, особенно, если учесть, какая репутация у сидящего перед них Победителя. В слухи она не верила, а вот то, что он пил, видели все, это факт. А девчонке претила компания пьяного человека рядом. Тем не менее, хозяин заведения, кажется, прислушался к мнению мужчины с соломенными волосами и серыми глазами, и, смирившись, кивнул, взял крапиву и оплатил товар, после чего удалился на верхний этаж паба. Хотел послать старшего сына домой с купленным растением. Лей в этот момент робко взглянула на Эбернети, прочистила горло, опустила взгляд в пол, покрытый царапинами, и сказала громче, чем хотела: —Спасибо Вам.. —Не каждый день меня благодарят, обычно шарахаются и обвиняют в смерти всех трибутов, что я курировал. —Винят Вас?...Почему не- —Капитолий? — опередил девчонку тот, словно, если бы это сказала она, были бы последствия. Хотя, может, так и было бы, кто знает, где лишние глаза и уши находятся. Пьяница громко рассмеялся, потерев ладонью лицо и покачал головой. —Потому, что люди в основном очень глупы, искорка. Вот и всё. Запомни это. Пригодится в жизни. Эффи Бряк, как всегда сияющая и неунывающая, выходит к кафедре. Жёлтые волосы, безупречная улыбка, яркий костюм - всё в ней кричит о мире, где страдания существуют только на экранах. Она произносит своё фирменное приветствие с безупречной радостью, будто обращается не к обречённым детям, а к зрителям на празднике: —Поздравляю с Голодными играми! И пусть удача всегда будет на вашей стороне! Её слова тонут в тяжёлой тишине площади, где каждый понимает: удача здесь - лишь другое имя для смерти. Она произносит неумолимо радостную речь о том, как же она "рада" присутствовать тут, хотя все тут знают, что она только и ждёт, когда ее переведут в более престижный и приятный для взора Дистрикт. Наконец, пора тащить жребий. Эффи, хлопая ресницами, довольно взвизгивает: —Сначала девушки! — и спешно идет к девичьему шару. Она опускает руку внутрь, жеманно перемешивает несколькими движениями рук записки там. Вся площадь затаила дыхание. Кажется, что в это мгновение весь народ сплоченно пропустил один удар сердца. У Лейлы от страха кружится голова, кажется, что земля вот-вот уйдет из-под ног. И не зря. Капитолийка достаёт белоснежный лист и, расправив его, высоким голосом объявляет злосчастное имя: —Лейла Крей!