Часть 2. Маленькая буря на пороге большого торнадо

Лейле было восемь, когда старший брат впервые позволил ей пойти в лес. Именно позволил, хотя, в Дистрикте 12 никто ничего по-настоящему не позволял. Джаред просто понял, что она готова. Что страх в её глазах больше не парализует, а держит в тонусе как натянутая струна. Утро было серым и сырым. Лейла стояла у порога, сжимая в руках книгу - не настоящую, не из типографии, а собранную юношей из клочков бумаги, старых ведомостей и обрывков шахтёрских инструкций. Он аккуратно прошил страницы грубой ниткой, а на обложке угольным карандашом вывел: "Растения. Ягоды. Всё для выживания". Почерк у него был неровный, но старательный, он писал так, будто каждая буква должна была когда-нибудь защитить её. —Не спеши.. — сказал он тогда, присев перед ней на корточки и поправляя ремешок на сумке. —Если не уверена, не трогай. Если сомневаешься, уходи. Лес не любит торопливых. Джаред всегда говорил с ней серьёзно. Не утаивал, не упрощал. Он не делал вид, что мир добрый, но и не пугал её намеренно. Он просто готовил. Он был старше Лейлы на одиннадцать лет - высокий, жилистый, с вечно усталыми глазами и тихой улыбкой. Работал в шахте с пятнадцати. Возвращался поздно, пропахший углём и потом, но всегда находил силы сесть рядом с ней, выслушать, что она сегодня узнала, что её злит, что пугает. Он умел быть тёплым, даже когда весь день провёл под землёй. Лей шла по лесу, повторяя его голос в голове. Перелистывала страницы, водила пальцем по рисункам. Эти ягоды можно есть, если снять кожицу. Эти только если варить. Эти никогда. На полях были пометки, иногда почти ласковые: Лейла, не перепутай. Иногда были мрачные: Лучше голод, чем яд. Когда она вернулась, перепачканная, с порезами на руках и маленькой горстью ягод, Джаред ничего не сказал. Он просто обнял её крепко, по-настоящему. И это было важнее любой похвалы. С возрастом он начал учить её драться. Не потому что хотел, а потому что знал, что ей когда-то придётся. Учил бить вблизи, быстро, без красивых движений. Учил уходить от захватов, использовать вес противника, целиться туда, где больнее всего. —Послушай, если убежать нельзя..— говорил он. — ты не имеешь права колебаться. Она запоминала. Когда девчонке исполнилось двенадцать, брат не вернулся. Обвал в шахте случился днём. Сухие слова, от которых мир стал пустым. Его вынесли вечером. Накрытого, неподвижного. Лейла стояла слишком прямо для девочки своего возраста и смотрела, не плача. Она плакала позже - ночью, в подушку, так, чтобы мать и младший брат не слышали. Он оставил ей две книги. Одну - про растения, уже почти истёртую. Вторую - тонкую, с короткими записями: как прятать еду, как вязать узлы, как пережить холод. И серьги - тонкие, асимметричные, с янтарными каплями. Он подарил их незадолго до смерти, сказав, что выменял у проезжего торговца за часть пайка и старую шахтёрскую флягу. —Янтарь тёплый. — сказал он тогда. — Даже когда вокруг холодно. Словно искорки будут на тебе. После его смерти Лейла стала другой. Тише. Собраннее. Ответственнее. Она любила Джареда не так, как любят воспоминания, она носила его в себе. Иногда ей кажется, что всё, чем она стала, это продолжение его рук, его слов, его заботы. Имя звучит не как слово, как разлом. Лейла не сразу понимает, что произошло. Звук доходит до неё с задержкой, будто пробивается сквозь плотную толщу воды. Несколько мгновений мир ещё держится: солнце слепит глаза, площадь дышит жаром, кто-то рядом переступает с ноги на ногу. Всё выглядит почти нормально. Почти. А потом что-то внутри неё обрывается. Страх не накрывает волной, он расползается. Тихо, уверенно, как холод, поднимающийся из земли. Она чувствует, как он касается лодыжек, голеней, медленно ползёт выше, лишая чувствительности. Колени становятся чужими, тяжёлыми. Тело отказывается слушаться, будто больше не принадлежит ей. Девушка ловит себя на нелепой мысли: я не готова. К играм, к самому факту, что её выбрали. Мысли путаются, цепляются одна за другую, рвутся. Перед глазами вспыхивают обрывки: лесная тропа, грязные руки после рынка, запах мокрой земли, страницы книги Джареда. Всё это всплывает и тут же исчезает, как будто память сама пытается защитить её, не давая удержаться ни за что. Страх меняет вкус воздуха. Он становится сухим, металлическим. Дышать трудно, каждый вдох требует усилия. Сердце колотится слишком быстро, неправильно, словно пытается вырваться и убежать первым. Лейла вдруг понимает: она боится не смерти. Смерть - это точка. Конец. Быстро или медленно, но всё равно конец. Гораздо страшнее другое - время между. Дни, наполненные ожиданием удара. Ночи, когда нельзя закрыть глаза. Арена, которая будет наблюдать, как она ошибается, спотыкается, устаёт. Камеры. Взгляды. Осознание, что каждый её страх станет развлечением. Это и есть настоящий ужас - быть увиденной в слабости. Толпа начинает двигаться, и это движение окончательно лишает её иллюзий. Люди расступаются, образуя проход, и Лей ощущает, как её буквально выдавливают из прежней жизни. Серьги тянутся вниз, напоминая о себе тяжестью. Янтарь тёплый, как говорил Джаред. И это тепло сейчас кажется издёвкой, последним живым прикосновением к миру, в который ей больше не принадлежать.. Она ощущает, как её отделяют, вынимают из общего пространства, как будто вынимают занозу из пальца. И в этом разломе взгляд сам собой цепляется за знакомое лицо. Мать. Она стоит чуть в стороне, будто не верит, что это происходит на самом деле. Лицо у неё искажено отчаянием. Не громким, не истеричным, а глухим, смертельно усталым. Губы дрожат, руки сжаты так сильно, что костяшки побелели. В её взгляде нет слёз, только пустота и немой крик, от которого Лейле становится физически больно. Она резко отводит глаза. Ещё шаг, и она видит брата. Он стоит среди своих ровесников, слишком маленький для этого дня, слишком неподвижный. Его будто заморозили. Глаза расширены, рот приоткрыт, но он не издаёт ни звука. В этом ступоре есть что-то страшное, это не детский плач, не паника, а полное, абсолютное непонимание. Он смотрит на сестру так, словно ждёт, что она сейчас скажет, что всё это ошибка. Что она вернётся. И вот тогда страх наконец обретает форму. Доски сцены оказываются под ногами слишком быстро. Лейла даже не помнит, как поднялась по ступеням. Здесь, наверху, воздух другой: суше, горячее, пропитанный напряжением и чужими взглядами. Она чувствует их кожей, как прикосновения - липкие, тяжёлые, неотводимые. Ноги дрожат. Это не образно, по-настоящему. Колени будто вот-вот подогнутся, и Лей отчаянно напрягает мышцы, вспоминая всё, чему учил старший брат: стой ровно, если падаешь, значит уже проиграла. Эффи Бряк стоит рядом. Слишком близко. От неё пахнет сладкими духами и чем-то искусственным, не имеющим ничего общего с этим местом. Улыбка у неё широкая, отточенная, как маска. —Поздравляю, дорогая! — звенящим голосом произносит она, наклоняясь к Лейле так, будто это праздник, а не приговор. —Назови, пожалуйста, своё имя и фамилию.— говорит та, словно сама только что не произносила их. Микрофон оказывается перед лицом слишком резко, девушка смотрит на него несколько секунд, прежде чем понимает, что должна говорить. Горло сжимается, язык кажется чужим, тяжёлым. Скажи. Просто скажи. Она делает вдох. Короткий, судорожный. —Лейла.. — голос выходит хриплым, тише, чем она ожидала. Приходится сглотнуть. —Лейла Крей. Слова падают вниз, в толпу, и исчезают без ответа. Тишина становится почти оглушающей. Никто не аплодирует. Не потому что не принято, а потому что неловко. Потому что жалко. Потому, что каждый на площади понимает: это не профессиональный боец, это просто девочка из Шлака, чьё имя выпало в этой жестокой лотерее. Лейле кажется, что если она сейчас закроет глаза, то упадёт. В животе холодно и пусто, будто её вывернули изнутри. Сердце колотится так сильно, что отдаётся в висках. Края сцены расплываются, лица сливаются в одно серое пятно. И именно тогда она поднимает взгляд. Третий стул. Хеймитч Эбернети сидит, развалившись, как человек, которому всё давно безразлично. Щетина, помятое лицо, тяжёлое дыхание. В руке фляга, которую он не успел спрятать. Его глаза мутные, пьяные, скользят по площади без интереса.. и вдруг останавливаются. На ней. Это длится всего секунду, но юная Крей чувствует это так ясно, будто её ударили. Его взгляд фокусируется, проясняется. Он смотрит не как на очередное имя, не как на статистику. Он узнал. Глаза. Рыжие кудри. Серьги. Совсем не симметричные, но оттого привлекательные, необычные. Осмысленный, суетливый взгляд медово-карих глаз. Хеймитч чуть приподнимает голову. Его губы дёргаются не в улыбке, а в чём-то похожем на вымученный оскал от боли. Он смотрит на неё долго, слишком внимательно, и Лейла вдруг понимает: он видит не только её страх. Он видит, что с ней будет. От этого становится ещё хуже. Её мутит. Мир качается, как будто сцена плывёт. Девчонка сжимает пальцы до боли, цепляясь за ощущение реальности. Янтарные камни в серьгах почти обжигающие, это последняя ниточка, за которую она держится. Тишина всё ещё стоит. Эффи неловко хлопает в ладоши первой, задавая ритм, но хлопки выходят редкими, рассыпаются, не складываются в звук. — А теперь..— по-прежнему поёт капитолийка, сияя улыбкой, слишком яркой для этого утра, —мы выберем мальчика, который с честью представит наш двенадцатый Дистрикт на Голодных играх! Её голос звенит, как тонкое стекло, и Лейле кажется, что если прислушаться, можно услышать, как оно вот-вот разобьётся, но нет. Оно крепкое. Крепче, чем человеческие судьбы. Рыжеволосая стоит неподвижно. Она не может сделать ни шага, ни жеста. Ноги будто вросли в сцену, стали её частью - такой же безмолвной и обречённой. Руки висят вдоль тела, пальцы немеют. Даже страх будто замер, сгустился в плотный, тёмный ком где-то под рёбрами. Эффи опускает руку в шар. Шуршание бумажек - тихое, сухое - заполняет всё пространство. Этот звук разрастается, множится, будто его становится слишком много, будто он лезет в голову, в грудь, в горло. Эффи медлит. Конечно, она медлит. Она всегда это делает. Пальцы с безупречным маникюром перебирают бумажки, будто выбирают украшение. Потом резкое, уверенное движение. Клочок бумаги оказывается в её руке. Пауза. Лейла чувствует, как сердце ударяется о грудную клетку. Не быстро, а тяжело, глухо, словно пытается проломить себе выход. В глазах темнеет по краям. Воздух становится вязким, плотным. Дышать трудно. —Нашим вторым трибутом становится..— начинает женщина с сияющим париком на голове. В этот миг девушка перестаёт слышать всё, кроме собственного пульса. Он гремит в ушах, заглушая мир. Она не моргает. Не может. Боится, что если моргнёт, что-то станет окончательным. —Эдрик Крей. Имя падает, как топор. Ничего не происходит сразу. Нет вспышки, нет взрыва. Есть только пустота - оглушающая, ледяная. Будто кто-то вырвал из Лей внутренности и оставил зияющую дыру. Эдрик. Её братик. Её мир. В груди что-то рвётся..беззвучно, без крови, но с болью такой силы, что кажется, что тело не выдержит. Лейла стоит, всё ещё стоит, но теперь это похоже на насилие над самой собой. Каждая секунда как пытка. Она смотрит в толпу. Не потому что хочет. Потому что взгляд сам находит его. Эдрик среди мальчиков. Слишком худой. Слишком маленький для этого слова - "трибут". Его лицо застывшее, бледное, глаза широко раскрыты. Он не плачет. Он просто смотрит на сцену, на неё, будто ищет подтверждение тому, правда ли это всё. И Лейла понимает, что он понял. Он понял даже раньше, чем она. Горло сжимается так сильно, что становится больно глотать. Слёзы подступают, но не текут, будто и они застыли. Её мутит еще сильнее. Желудок скручивается, поднимая волну тошноты, от которой темнеет в глазах. "Я должна была..." Мысль обрывается. "Я должна была защитить." Воздух вырывается из груди судорожным, рваным вдохом. И тогда из неё вырывается крик. Он не громкий сразу. Он начинается как хрип, как боль, которая не помещается внутри. Толпа замирает. Никто не аплодирует. Никто не двигается. Даже Миротворцы будто на секунду колеблются. Все смотрят на неё, на девочку, которая уже названа, и девочку, у которой только что отняли всё. Та чувствует, как по щекам наконец текут слёзы - горячие, неконтролируемые. Они капают на платье, оставляя тёмные пятна. В горле жжёт. Её трясёт, но она всё ещё не двигается. Не может. Если она сделает шаг, она рухнет. Если откроет рот ещё раз, захлебнётся собственным криком. Она видит мать в толпе - согнутую, сломанную, будто из неё вынули позвоночник. Но этот образ проходит мимо, как тень. Всё внимание Лейлы приковано к одному: к осознанию, которое медленно, мучительно врезается в неё. Они идут вместе. На этот раз Капитолий забрал у одной семьи обоих детей. Страх становится физическим. Он давит на грудь, сжимает горло, проникает под кожу. Эдрик выходит из строя не сразу. Сначала он будто не понимает, что должен двигаться, словно слова Эффи не имеют к нему никакого отношения. Никто не смотрит ему в глаза. Кто-то опускает голову, кто-то делает вид, что разглядывает мостовую под ногами. Потом Эдрик делает шаг. Он маленький,слишком маленький для сцены, для этого дня, для этих слов. Его плечи напряжены, руки сжаты в кулаки так крепко, что костяшки белеют. Он идёт, спотыкаясь, будто земля под ногами стала неровной, зыбкой. Каждый шаг даётся ему с усилием, но он идёт. Не плачет. Только губы дрожат, и дыхание сбивается, выдавая его страх сильнее любых слёз. Лейла видит это и больше не выдерживает. Как только мальчишка поднимается по ступеням, она срывается с места. Это не движение разума, это тело, которое больше не слушается. Она делает шаг навстречу и тут же падает на колени перед ним, обхватывая его так крепко, будто если сжать сильнее, можно спрятать его от всего мира. —Э-Эдрик...— вырывается у неё, почти беззвучно. Она прижимает его голову к груди, зарывается лицом в его волосы, пахнущие пылью и утренним холодом. Руки дрожат, но не отпускают. В этот миг она забывает, где находится. Есть только он - тёплый, живой, её брат. Её ответственность. Её боль. Эдрик сначала застывает, а потом тоже вцепляется в неё, цепляясь за платье, как за единственную опору. Его пальцы судорожно сжимаются в ткани, и Лей чувствует, как он начинает тихо всхлипывать, не громко, будто боится, что за это его накажут. Толпа молчит. Со стороны сцены за ними наблюдает Хеймитч. Его взгляд - мутный, пьяный, но в нём вдруг появляется резкая, трезвая ясность. Он смотрит на них долго, слишком долго, и в этом взгляде нет ни насмешки, ни безразличия. Только понимание. И что-то ещё - тяжёлое, старое, как шрам, который никогда не заживает. Он знает, что это значит. Он видел это слишком много раз. Бряк переминается с ноги на ногу. Улыбка на её лице становится натянутой, почти трескается. Она явно не знает, что делать с этой тишиной, с этим объятием, которое выбивается из праздничного сценария. —Ну..— говорит она наконец слишком звонко, слишком громко, —Посмотрите, какая трогательная семейная поддержка! Это...это очень важно - держаться вместе, правда? Она смеётся коротко, неловко, будто сама слышит фальшь в своём голосе. —Уверена, вы станете замечательной командой для нашего дистрикта! Никто не смеётся в ответ. Лейла не поднимает головы сразу. Но потом медленно отстраняется от Эдрика и поднимает глаза в толпу. И встречается взглядом с Селиной Брукс. Её голубоглазая подруга с волосами цвета вороньего крыла стоит среди девочек, прижав руки к груди. Лицо Селины бледное, губы приоткрыты, глаза блестят от непролитых слёз. В этом взгляде столько всего сразу, что Крей становится больно дышать: страх, беспокойство, бессильная жалость, любовь, которую невозможно выразить словами. Брюнетка едва заметно качает головой, будто отказываясь принимать происходящее, будто хочет сказать, что это неправильно, так не должно быть. Лейла смотрит на неё всего секунду, но этой секунды хватает, чтобы окончательно понять: она больше не просто девочка из Дистрикта 12. она трибут. И всё, что было раньше - дом, рынок, лес, подруга, братство - остаётся по ту сторону сцены, куда уже не вернуться. Лейла помнила этот день так, будто он был вчера, хотя ей тогда было всего семь лет, первый школьный звонок для неё казался целым событием. Она села в первый ряд за небольшую парту у окна, где солнечные лучи падали на её рыжие кудрявые волосы, рассыпаясь золотистыми искрами. Сердце ёкнуло, но не от страха, а скорее от любопытства. Всё было новым: скрипучие полы, запах свежих тетрадей, разноцветные мелки в коробках, шумные детские голоса, перемешанные с шумом школьного двора. Девочка наблюдала за другими детьми. Большинство уже нашли друзей, а кто-то болтал, смеялись, бегали. Но Лейла не чувствовала себя чужой. Она всегда умела держаться спокойно и уверенно - сдерживать радость и осторожно изучать мир вокруг. И тут её взгляд наткнулся на девочку с аккуратной косичкой и большими блестящими глазами, которая стояла немного в стороне и держала затертый блокнот перед собой. Та явно тоже была одна. Лей улыбнулась ей чуть смущённо, но искренне. —Привет. — сказала девочка тихо, как только подошла ближе. Крей кивнула, улыбаясь шире. —Лейла. — представилась она. —Рада познакомиться. —Я Селина! — ответила девочка. —Пойдём, я покажу где наш класс. И Лейла пошла за ней, ощущая, что рядом кто-то хороший, безопасный. Они медленно шли по классу, рассматривая парту, шкафы с учебниками, расписание на доске. Селина рассказывала тихо и весело, улыбаясь, и Лейла почувствовала, как сердце немного успокаивается. С тех пор девчонки оказались неразлучными, конечно, в классе у них обеих было достаточно знакомых, да и в самой школе тоже, но ближе всего они общались только друг с дружкой Мэр неловко зачитывает монотонным голосом "Договор с повинными в мятеже дистриктами" по всем правилам и канонам мероприятия. Лейла не слышит. Ей не до того. Она обнимала брата так крепко, будто могла удержать его здесь, будто силой своих рук была способна остановить происходящее. Его плечи были узкими, ещё по-детски хрупкими, и это ощущение резало изнутри сильнее любой боли. Лейла чувствовала, как он дрожит. Его лоб упирался ей в ключицу, и она машинально склонила голову, прижимаясь щекой к его волосам, впитывая этот запах..пыль, мыло, утро. Дом. "Почему мы?" — мысль возникла внезапно и сразу стала навязчивой, болезненной. Почему именно их имена, вырванные из стеклянных шаров, словно насмешка? За что им обоим? За что сразу двоим из одной семьи? Лей пыталась найти ответ, перебирая в голове всё подряд, будто это было задачей, которую можно решить, если думать достаточно долго. Но никакая причина не складывалась в ясную картину. Совпадение было слишком жестоким, слишком точным, будто кто-то нарочно ткнул пальцем именно в них, проверяя, сколько боли может вынести один дом. Голос мэра продолжал звучать - размеренный, официально-торжественный, чужой. Он говорил о долге, о порядке, о том, что произносилось здесь каждый год, и от этого Крей становилось только хуже. Она чувствовала, как внутри поднимается горячая, удушающая волна, не слёзы, нет. Ярость и отчаяние вперемешку, слишком большие, чтобы вырваться наружу. Когда голос мэра наконец умолк, тишина повисла над площадью на краткое, почти священное мгновение, словно сам воздух затаил дыхание. Затем раздались первые ноты гимна. Гулкие, тяжёлые, они прокатились над головами собравшихся, как медленный приговор, от которого невозможно уклониться. Лейла вздрогнула, но тут же выпрямилась. Она не отпустила Эдрика, лишь сменила хватку. Её руки скользнули к его плечам, крепко сжимая, почти больно, будто ей нужно было убедиться, что он всё ещё здесь, всё ещё настоящий. Она осторожно отстранила его ровно настолько, чтобы видеть лицо мальчика. Лейла встала прямо, расправив плечи. Движение вышло неосознанным, почти рефлекторным,в позе было уйму напряжения, от девушки словно исходил электрический ток. Гимн звучал всё громче. Его пафосные ноты резали слух, казались издевательством. Лей стояла, глядя перед собой, но не видела ни людей, ни сцены. Перед глазами плыл мир, как будто кто-то медленно заливал его водой. Она чувствовала, как внутри всё сжимается в тугой, болезненный узел. Ноги стали ватными, но она не позволила себе пошатнуться. Её пальцы сильнее впились в плечи брата, и только это удерживало её здесь, в настоящем. Как только последние ноты гимна оборвались, тишина не наступила, её тут же разорвал сухой, отрывистый приказ. Миротворцы двинулись вперёд почти синхронно, как заведённый механизм, не глядя в лица, не делая различий. Всё произошло слишком быстро, будто кто-то резко дёрнул занавес. Лейла даже не сразу поняла, что их уводят. Чужая рука коснулась её локтя не грубо, но настойчиво, без права на отказ. Она инстинктивно сжала плечо Эдрика сильнее, прежде чем позволила себя повести. Его шаги были неровными, запаздывающими, словно тело двигалось отдельно от сознания. Они шли рядом, почти вплотную, и это было единственное, что удерживало девушку от паники: он всё ещё здесь, всё ещё рядом. Двери Дворца правосудия сомкнулись за ними с глухим, окончательным звуком. Коридоры внутри казались нереальными, слишком чистыми, слишком просторными, с гладкими стенами и мягким светом, который не давал ни одной тени спрятаться. Здесь не было запаха угля, сырости или пыли, к которым рыжеволосая привыкла с детства. Воздух был ровный, стерильный, чужой. Каждый шаг отдавался эхом, будто они шли не по зданию, а по пустоте. Их обоих завели в одну комнату без объяснений, без слов. Просто потому, что они брат и сестра. Потому что так было проще. Дверь закрылась. Лейла огляделась. Комната была просторной, почти роскошной по меркам Дистрикта 12. Мягкий ковёр приглушал шаги, стены были обиты светлой тканью, а не голым камнем. Вдоль стены стоял диван с аккуратными подушками, столик с графином воды и стаканами, большое окно с плотными шторами. Всё выглядело так, будто здесь не прощаются навсегда, а просто ждут гостей. Это злило. Эдрик стоял посреди комнаты, почти не двигаясь. Его руки висели вдоль тела, пальцы слегка подрагивали. Лейла подошла ближе, встала перед ним, положила ладони ему на плечи как на площади, как минуту назад, убрала с его лица волосы такого же кирпичного оттенка как и у нее самой. — Сядь...— тихо сказала она, хотя голос звучал глухо, будто не её. Он послушался, опустился на край дивана. Лей села рядом, слишком близко, почти прижавшись. Она чувствовала, как он дышит - часто, поверхностно, будто боится вдохнуть глубже. Время тянулось вязко, мучительно. Каждая секунда была наполнена ожиданием, от которого ломило в груди. Дверь открылась. Мать вошла не сразу, словно ей понадобилось усилие, чтобы переступить порог. Девушка увидела её и на мгновение перестала дышать. Мама выглядела старше, чем утром. Лицо осунулось, губы дрожали, глаза были красными, но сухими, слёз не осталось, они закончились ещё на площади. Кажется, она еще никогда не была так разбита, Лейла думала, что хуже состояния матери в день, когда отец ушел, уже не будет. Девочке тогда было 7. Женщина сделала несколько шагов и остановилась, глядя сразу на двоих. — Мои..— выдохнула та, и голос сорвался. Эдрик вскочил первым. Он бросился к матери, уткнулся лицом ей в живот, вцепился в платье так, будто боялся, что она исчезнет. Мама обняла его, прижала к себе, гладя по волосам дрожащими руками. Лейла поднялась медленнее. Она смотрела на них и чувствовала, как внутри всё крошится. Потом мать потянулась и к ней. Объятие было крепким, отчаянным, таким, каким обнимают не для утешения, а для того, чтобы запомнить. Лейла уткнулась лицом в материнское плечо и впервые за всё это время позволила себе закрыть глаза. Запах был родной - мыло, ткань, дом. Это резануло сильнее всего. —Прости..— шептала мать, снова и снова, будто вина была её. —Прости меня, не уберегла… — Мам. — Лейла попыталась говорить ровно, но голос дрогнул. —Послушай. Ты должна..ты должна быть сильной. Слова звучали почти нелепо. Но она знала, что если не скажет этого сейчас, не скажет никогда. Она отстранилась и посмотрела матери в глаза. —Ты должна беречь себя. Ради него. — она кивнула на младшего. —И ради меня. Мать всхлипнула, закрыла лицо ладонями. Эдрик снова прижался к Лей, будто ища защиты, которой она уже не могла дать. Они говорили мало. Время давило, миротворцы за дверью не торопили, но их присутствие чувствовалось - невидимое, неумолимое. Каждое слово казалось либо слишком мелким, либо слишком тяжёлым. Лейла запоминала всё: трещинку на стене, складки на материнском платье, тепло плеча брата. Она понимала, что это прощание может быть последним. Когда дверь снова открылась, Лейла не вздрогнула. Она уже знала, что это случится. Миротворец коротко кивнул. Пора. Мать снова обняла их обоих, отчаянно, как будто пыталась вобрать в себя целиком, оставить здесь, спрятать. Потом её руки ослабли и она ушла, оставив после себя пустоту. Дверь открылась снова. Мягко, почти неслышно, но Лейла сразу поняла, кто это. Она узнала Селину ещё до того, как та сделала шаг в комнату. Возможно, по тому, как в воздухе вдруг появилось ощущение тепла, чего-то знакомого, не принадлежащего ни дворцу, ни правилам, ни этой невыносимой церемонии. Подружка вошла неуверенно, будто боялась нарушить чужое пространство. Её глаза были красными, ресницы слипшимися от слёз, которые она явно пыталась сдерживать до последнего. В руках она сжимала что-то маленькое, завернутое в кусочек ткани. Увидев девушку, она остановилась, и её сердце дрогнуло, будто вся сдержанность рассыпалась в один миг. —Лей.. — прошептала она, и голос сорвался. Лейла сделала шаг навстречу, и они обнялись сразу, без слов, без паузы. Объятие было тёплым, настоящим, таким, какие бывают только между теми, кто знает друг друга с детства. Девушка с глазами цвета лазури уткнулась лицом в плечо Крей и заплакала - тихо, неровно, так, будто слёзы копились слишком долго и теперь не могли остановиться. —Это не должна была быть ты... — всхлипывала та. — Ты...ты сильная, ты умная...пожалуйста...попытайся выжить...вы оба. Лейла закрыла глаза и прижала подругу крепче. Её собственные слёзы жгли изнутри, но она не дала им выйти. Не сейчас. —Послушай..— тихо сказала она. — Я сделаю все, чтобы брат выжил... хочу, чтобы ты знала....я ни секунды не жалела о том, что мы с тобой познакомились... Селина кивнула, вытирая лицо тыльной стороной ладони, и отстранилась, будто вспомнив, зачем пришла. Она протянула Лейле свёрток. —Я...ну, хотела, чтобы у тебя было что-то от дома. От меня. — сказала она, дрожа. — Это моё. Но теперь пусть будет твоё. Лей развернула ткань. Внутри оказался тонкий кожаный шнурок с маленьким, аккуратно вырезанным деревянным листом - простым, но тёплым на ощупь, отполированным временем и руками. Ничего дорогого. Но в этом было всё. —Я носила его всегда, — добавила Лина. — Он приносит удачу. Ну..хотя бы немного. Тебе пригодится. Лейла сжала подарок в ладони так, будто боялась, что он исчезнет. —Спасибо. — прошептала она. — Я буду беречь его. Они снова обнялись, теперь короче, но крепче, словно стараясь вложить в это мгновение всё, что не успели сказать за годы дружбы. Потом Селина повернулась к Эдрику. Он стоял чуть в стороне, напряжённый, испуганный, и, увидев, как та опустилась перед ним на колени, растерянно моргнул. —Ты очень храбрый. — сказала она мягко, стараясь улыбнуться сквозь слёзы. — И у тебя самая лучшая сестра на свете. Слушай её, хорошо? Она обняла его осторожно, бережно, будто боялась сломать. Мальчик неловко ответил, уткнувшись лицом ей в плечо, и тихо всхлипнул. Селина гладила его по спине, шепча что-то едва слышное, почти молитву. Когда она поднялась, времени уже почти не осталось. Это чувствовалось без слов. Селина посмотрела на Лейлу в последний раз. В её взгляде было всё - страх, любовь, надежда и то безмолвное обещание помнить. —В-возвращайся. — сказала она, едва шевеля губами. Дверь открылась снова. Миротворец ждал. Селина кивнула, будто принимая неизбежное, и вышла, оглянувшись на пороге. Дверь закрылась. Комната снова стала слишком большой и слишком тихой. Лейла сжала подарок в руке, после чего прижала тот к сердцу, и положила руку на плечо братишки. После того как дверь закрылась за Селиной, тишина в комнате стала другой, не просто пустой, а звенящей, будто мир нарочно задержал дыхание. Лейла всё ещё стояла на том же месте, сжимая в ладони деревянный подарок, и вдруг поймала себя на том, что её мысли ускользают куда-то в сторону, прочь от стен Дома правосудия, прочь от камер, от неизбежного. К отцу. Это произошло внезапно и почти против воли. На какую-то короткую, глупую секунду Лейле показалось, что сейчас дверь откроется снова, и на пороге появится он - неловкий, постаревший, с этим виноватым выражением лица, которое она помнила ещё с детства. Что он всё-таки придёт. Хотя бы сейчас. Она тут же сама себя одёрнула. Мартин никогда не приходил. Когда Лей была совсем маленькой, она ещё не до конца понимала, что происходит. Помнила только, как однажды утром отец собирал вещи слишком долго и не смотрел ей в глаза. Как мать, тогда ещё Элиза была внешне молодая, почти девичья, с гладкой кожей и живыми, яркими глазами, стояла у окна и делала вид, что просто смотрит на улицу. Элиза тогда улыбалась чаще. Или Лейле так казалось. Потом Мартин ушёл. К другой женщине. Без скандалов, без криков, оттого было ещё больнее. Он просто исчез из их жизни, оставив за собой редкие воспоминания и пустоту, которая с годами только становилась привычнее. Девушка смотрела на дверь, зная, что она больше не откроется. И действительно, вместо отца пришли миротворцы. Её и Эдрика вывели из комнаты вместе. никого уже не было, время прощаний закончилось. Лейла крепко держала брата за руку, будто если отпустит хоть на миг, его могут отнять прямо сейчас. Снаружи их ждал автомобиль. Рыжеволосая остановилась, глядя на него с непониманием. Машины она никогда не видела. Эдрик тоже застыл, широко раскрыв глаза. —Это..для нас? — шёпотом спросил он. Лейла не ответила. Их аккуратно усадили внутрь, дверь закрылась с глухим, окончательным звуком. Машина тронулась. Снаружи всё сразу наполнилось движением. Камеры. Репортёры. Объективы, направленные прямо в лицо. Старшая из детей Крей почувствовала, как внутри неё поднимается знакомая тошнота, но заставила себя выпрямиться. Она смотрела вперёд, не плакала, не прятала лицо. Брат учил её этому с детства: покажешь слабость - тебя сожрут. Эдрик вёл себя иначе. Он жался к ней, иногда вздрагивал от вспышек, пытался отвернуться, но каждый раз натыкался взглядом на очередную камеру. Его губы дрожали, он часто моргал, будто не мог поверить, что всё действительно происходит. Пока машина ехала, Лейла уже начала считать. Не минуты - варианты. Она думала о воде. О еде. О том, как прятаться. Как держать братишку рядом. Как не дать ему паниковать. Как закрывать его собой, даже если это будет означать конец для неё. Мысли были холодными, почти чужими, но только они не давали ей окончательно сорваться. Когда автомобиль остановился у станции, их снова вывели под камеры. И тогда девушка увидела поезд. Она замерла. Он был огромным. Гладкий, тёмный, с блестящими металлическими боками, отражающими свет и людей. Окна сияли, двери выглядели так, будто вели не внутрь вагона, а в другой мир, недосягаемый, роскошный, слишком красивый для тех, кого он должен был увезти на смерть. Эдрик ахнул. —Лей.. — выдохнул он, не в силах отвести взгляд. Они подошли к двери и остановились. Их не торопили. Камеры снимали. Секунды тянулись мучительно долго. Лейла чувствовала себя выставленной напоказ экзотической зверушкой, редким, несчастным экспонатом. Она стояла прямо, держа брата за плечи, и думала о том, что назад дороги уже нет. Наконец им позволили войти. Двери закрылись за их спинами, и шум снаружи оборвался. Поезд начал уносить их прочь.