Часть 4. Начало конца

‎Лейла ещё несколько секунд смотрела вслед Эффи, пока та не скрылась за поворотом коридора. Даже когда дверь закрылась, в купе будто остался её голос. Он был слишком бодрый, слишком живой, слишком неуместный. Все слова она сказала с таким воодушевлением, словно речь шла о каком-то празднике, а не о том, что двое детей теперь должны были готовиться к тому, чтобы попасть на арену. Именно это больше всего выводило Лейлу из себя. Не яркая одежда заядлой жительницы столицы, не её странные интонации, не эта вечная улыбка, а то, насколько легко женщина могла вести себя так, будто всё происходящее было чем-то нормальным. ‎Лей смотрела на закрытую дверь и чувствовала, как внутри поднимается раздражение. Как можно говорить о завтраке, подготовке и встречах со стилистами, когда вчера они стояли на сцене и слышали свои имена? Как можно считать этот день важным и даже радостным? Для Эффи это был очередной этап. Очередная Жатва. Очередная пара детей, которых нужно отвезти в Капитолий и представить зрителям. А для них этот день был границей между прошлой жизнью и новой, где каждый следующий шаг мог стать последним. ‎Но при этом девушка понимала, что Бряк не была настоящим источником её ненависти. Та не выбирала их судьбу. Не она придумала Игры и не она бросала детей на арену. Возможно, в своей странной манере она даже пыталась помочь им. Но Лейле было сложно принять эту помощь, когда она приходила в форме улыбки и красивых слов. Слишком уж много было в этом чего-то фальшивого. ‎—Она всегда такая? — тихо спросил Эдрик. ‎Рыжеволосая перевела взгляд на брата. Он сидел на краю кровати, всё ещё немного сонный, но уже полностью осознавший, где находится. В его лице оставалось что-то от того мальчишки, который ещё недавно бегал по дому, помогал ей с травами и задавал бесконечные вопросы обо всём подряд. Но теперь он был здесь. В поезде. По дороге туда, откуда возвращались далеко не все. ‎—Какая? — со вздохом спросила девушка. ‎Эдрик нахмурился, пытаясь объяснить. ‎—Будто ничего плохого не происходит. ‎Лейла на секунду замолчала. Потому что это было именно то, что её мучило. Для них происходило самое страшное событие в жизни. А для людей вроде Эффи...просто часть привычного порядка. ‎—Наверное..для неё ведь это просто работа. — тихо сказала она. ‎Хотя сама не была уверена, что это объяснение её успокаивает. ‎Лейла посмотрела на брата и мягко кивнула в сторону двери. ‎—Иди к себе пока. Мне нужно переодеться. Ты тоже оденься к завтраку ‎Эдрик не сразу поднялся. Он посмотрел на неё внимательным взглядом, будто хотел убедиться, что сестра всё ещё рядом и никуда не исчезнет. ‎—Ты придёшь на него? ‎ ‎Лейла сразу поняла, что он спрашивал не про еду, он спрашивал, будет ли она рядом. ‎—Конечно. — ответила она без колебаний и даже постаралась улыбнуться. ‎Только после этого он немного расслабился. Младший Крей взял свои вещи и вышел в соседнее купе. Перед тем как дверь закрылась, он ещё раз посмотрел на неё, и в этом взгляде было столько доверия, что Лейла почувствовала тяжесть внутри. ‎Она не могла позволить себе сломаться. Не сейчас. ‎Когда дверь за Эдриком закрылась, тишина стала почти оглушающей. Впервые за утро никто не смотрел на неё, не ждал от неё спокойствия, не пытался понять, что она чувствует. Можно было хотя бы на несколько минут перестать изображать сильную. ‎Лейла подошла к вещам и достала одежду. Всё снова казалось чужим. Чистая ткань, аккуратно сложенные вещи, всё это богатство, которого дома никогда не было. ‎Как будто новая одежда могла сделать их положение менее ужасным. ‎Она медленно переоделась в повседневное коричневое платье с короткими рукавами, стараясь не смотреть на своё отражение. Но всё равно подняла взгляд. ‎Перед ней стояла та же Лейла...рыжие кудри, усталые глаза, тонкие руки, привыкшие работать. Только теперь на ней было что-то другое. Теперь на неё смотрели не как на девочку, которая продаёт растения на рынке и знает лес лучше многих взрослых. ‎Теперь она была трибутом. ‎Единственное, что возвращало ощущение себя прежней, были серьги. ‎Лейла осторожно взяла их и надела. Маленькие металлические украшения казались почти невесомыми, но для неё они значили больше, чем всё вокруг. ‎Джаред. Он не оставил ей богатства. Не оставил большого дома или денег. Он оставил ей знания, книги, свои слова и эти серьги, которые когда-то сделал особенными только потому, что подарил их ей. ‎"Страх не делает тебя слабой. Он просто напоминает, что тебе есть что терять." ‎Тогда она не понимала этих слов. ‎Теперь понимала. ‎Лей глубоко вдохнула и поправила волосы. Она не знала, сможет ли выиграть. Не знала, сможет ли защитить Эдрика. Не знала, что ждёт их впереди, но знала, что должна идти, потому что в соседнем купе был её младший брат, потому что дома была мать, потому что Джаред когда-то верил в неё. ‎Она вышла из своего купе и подошла к двери Эдрика. На секунду задержала руку на ручке, а потом постучала. ‎—Эдрик. — позвала она. — Нам пора. Ты всё? ‎Эдрик вышел из своего купе спустя несколько минут после стука. Вид у него был уже более собранный, хотя Лейла сразу заметила, что эта собранность была скорее попыткой казаться спокойнее, чем настоящим спокойствием. На нём была одежда, которую им подготовили в поезде: чистая рубашка, тёмные брюки и аккуратная кофта поверх, всё слишком новое и непривычное для мальчика, который привык к простым вещам из Дистрикта 12. Он выглядел аккуратно, почти как ребёнок из другой жизни, и именно это почему-то резало Лейле сердце сильнее всего. Ещё вчера он был в старой одежде, испачканной после улицы, с растрёпанными волосами и улыбкой, а теперь его одели для чужого зрелища. ‎—Готов? — тихо спросила Лейла. ‎Эдрик пожал плечами, но протянул ей руку. ‎Это было их молчаливое соглашение с самого детства. Когда становилось страшно, они держались рядом. ‎Лейла сжала его ладонь и повела за собой по коридору поезда. Она всё ещё не могла привыкнуть к тому, насколько всё здесь отличалось от дома. Пол под ногами не скрипел, стены блестели, воздух был тёплым и чистым. Даже обычный проход к завтраку выглядел так, будто они оказались внутри какого-то дворца. Всё вокруг напоминало ей, насколько далеко они были от своего Дистрикта. ‎Когда они вошли в вагон-ресторан, Лей на мгновение замедлила шаг. Здесь было ещё роскошнее. Большие окна показывали мелькающий пейзаж, столы были накрыты так аккуратно, что ей почти стало неудобно садиться за них. Она сразу заметила Эффи Бряк. Женщина уже сидела за столом, спокойно попивая кофе и изучая что-то в своём блокноте с расписанием. Её губы иногда двигались, будто она беззвучно проговаривала планы на день: тренировки, встречи, интервью. ‎За другим столом сидел Хеймитч Эбернети. ‎Лейла остановила взгляд на нём всего на секунду, но этого хватило. ‎Он выглядел так, как она и ожидала после вчерашнего. Уставший, помятый, с растрёпанными волосами и тяжёлым взглядом человека, который давно перестал удивляться чему-либо. От него всё ещё исходил запах алкоголя, и было видно, что он уже успел выпить даже с самого утра. Его движения были немного медленнее, чем должны были быть, взгляд мутноватым, но при этом цепким. В нём не было той праздничной улыбки Эффи и почему-то это казалось Лейле даже хуже. ‎Потому что Хеймитч выглядел человеком, который всё понимает, который знает, куда они идут. ‎Лейла мельком посмотрела на свободное место рядом с Эффи и сразу отвернулась. Садиться к ней казалось бессмысленным. Она не была готова снова слушать этот бодрый голос, эти попытки сделать всё нормальным и красивым. Сейчас ей нужен был кто-то, кто хотя бы не притворялся, что всё хорошо. ‎Поэтому она повела Эдрика к столу Хеймитча. ‎—Можно? — спросила она скорее из вежливости, чем ожидая ответа. ‎Мужчина поднял на них глаза. ‎Несколько секунд он молчал, будто пытался вспомнить, кто перед ним а потом криво усмехнулся. ‎—А куда вам ещё идти? ‎Лейла не ответила, они сели напротив него. ‎Почти сразу им принесли завтрак. И это снова вызвало странное чувство. ‎На подносах было больше еды, чем их семья иногда видела за несколько дней. Свежий хлеб, фрукты, яйца, мясо, сыр, горячая каша, напитки. Всё выглядело настолько избыточным, что Лейла сначала просто смотрела на это. ‎Она привыкла считать сколько осталось еды дома, на сколько дней хватит муки, можно ли купить что-то Эдрику, можно ли отложить хоть немного. А здесь перед ней лежало столько всего, будто еда никогда не была проблемой. ‎Эдрик тоже сначала не притронулся. ‎Он смотрел на стол почти с растерянностью. ‎—Ешь. — твёрдо и тихо сказала Лейла. ‎Мальчик послушно взял кусок хлеба. ‎Она тоже начала есть, хотя сначала почти не чувствовала вкуса. Организм требовал еды после бессонной ночи, но мысли были заняты другим. ‎Хеймитч сидел напротив и лениво пил что-то из бутылки. Он выглядел так, будто алкоголь был не развлечением, а привычным щитом между ним и всем остальным миром. ‎—Значит.. — протянул он, переводя взгляд с неё на Эдрика. — У нас семейная пара. ‎Лейла нахмурилась. ‎—Мы брат и сестра. ‎—Я заметил. ‎Он сделал глоток. ‎—Просто редко бывает, чтобы сразу двое из одной семьи. ‎В его голосе не было насмешки, только усталость. ‎Лейла почувствовала, как внутри неприятно кольнуло. ‎—Вы будете помогать нам? ‎Хеймитч поднял взгляд. ‎—Сразу к делу? ‎—А есть смысл ходить вокруг? ‎На секунду уголок его губ дёрнулся. ‎—Нет. Нет смысла. ‎Он откинулся на спинку стула. ‎—Тогда слушай внимательно. ‎Лейла напряглась. ‎—На арене забудь про красивые истории. Забудь про то, что ты сильная, потому что умеешь драться или ставить ловушки. Там каждый считает себя сильным. ‎Она молчала. ‎—Самые опасные - не всегда самые большие. Иногда самый тихий человек рядом с тобой ждёт момента, когда ты отвернёшься. ‎Его взгляд стал чуть яснее даже сквозь алкоголь. ‎—Думай. Всегда думай. Не бросайся спасать кого-то просто потому, что тебе жалко. ‎Лей сжала вилку, она понимала, о чём он и ей это не нравилось. ‎Потому что она уже знала: если Эдрик окажется в опасности, она бросится к нему. ‎Хеймитч будто прочитал это по её лицу. ‎—Вот это, — он указал на неё пальцем, — твоя самая большая проблема. ‎—Забота о брате? ‎—Нет. ‎Он усмехнулся. ‎—То, что ты думаешь сердцем раньше, чем головой. ‎Эти слова задели. ‎Потому что Джаред говорил ей почти то же самое. ‎Только мягче. ‎—Но именно это иногда помогает людям выжить. — тихо добавил Хеймитч. ‎Девушка посмотрела на него внимательнее. ‎На секунду за этим пьяным, раздражающим человеком она увидела не победителя Игр из рассказов Капитолия, а кого-то, кто слишком хорошо знал, о чём говорит. ‎И это пугало. ‎Потому что если даже такой человек выглядел сломанным после арены, то что ждало их? ‎Хеймитч сидел, лениво развалившись на стуле, словно весь разговор давно перестал его интересовать. На столе возле его локтя стояла почти полная бутылка крепкого алкоголя. Дорогого, капитолийского, в тяжёлом стекле с золотистой этикеткой. Он машинально провёл по её горлышку пальцами, открутил пробку и, даже не воспользовавшись стаканом, сделал несколько крупных глотков прямо из бутылки. ‎Лейла наблюдала за этим молча. ‎Каждый новый глоток почему-то раздражал её всё сильнее. ‎Перед ней сидел человек, которого много лет называли единственной надеждой Дистрикта 12. Человек, переживший арену. Единственный, кто действительно понимал, что их ждёт. И именно он сейчас топил собственную память в алкоголе, пока двое детей пытались понять, как остаться в живых. ‎Хеймитч вытер губы тыльной стороной ладони и, будто ничего особенного не произошло, посмотрел на неё. ‎—И главный совет, искорка... ‎Он говорил спокойно, слишком спокойно. ‎—Выживи. ‎Лейла замерла. ‎Несколько секунд она просто смотрела ему в глаза, ожидая продолжения. ‎Но он лишь снова поднёс бутылку ко рту и что-то внутри неё оборвалось. ‎Медленно поднявшись из-за стола, девушка обошла его. Ни Эдрик, ни Эффи сначала даже не поняли, что происходит. Хеймитч лениво проследил за её движением краем глаза, продолжая держать бутыль в руке. ‎В следующую секунду тонкие пальцы уверенно сомкнулись на стекле и одним резким движением Лейла вырвала бутылку у него из руки. Наставник даже не попытался удержать её, а лишь удивлённо приподнял бровь. Эдрик резко вскочил со своего места. ‎—Лейла.. ‎Но старшая Крей уже направлялась к большому керамическому горшку, стоявшему у окна вагона. В нём рос высокий цветок с длинными серебристо-зелёными листьями и необычными тёмно-синими соцветиями. Наверное, кто-то из Капитолия поставил его здесь просто для красоты. Лейла не колебалась ни секунды. Она перевернула бутылку и янтарная жидкость с тихим журчанием полилась прямо в землю. Запах крепкого алкоголя мгновенно смешался с ароматом влажной почвы. ‎Эффи вскочила так резко, что её блокнот упал на пол. ‎—О нет! Это же... это же лунная азалия! Её привозят из...она невероятно редкая... ‎Никто даже не посмотрел в её сторону. Алкоголь продолжал исчезать в земле. Лейла держала бутылку до тех пор, пока из неё не вытекла последняя капля и только после этого она спокойно поставила пустое стекло рядом с горшком. ‎В вагоне-ресторане воцарилась тишина. ‎Один из официантов застыл с подносом в руках. Эдрик смотрел на сестру широко раскрытыми глазами. Даже стук колёс будто стал громче. ‎Лейла медленно повернулась, подошла обратно к столу, остановилась напротив Хеймитча и впервые заговорила совершенно спокойным голосом. ‎—А теперь... ‎Она выдержала короткую паузу. ‎—Попробуйте быть серьёзным наставником. ‎Несколько секунд мужчина не двигался. ‎Он смотрел сначала на пустую бутылку, потом на цветок, потом снова на Лейлу. Она ожидала чего угодно. Что он закричит, что грубо выругается, что потребует вернуть бутылку, но вместо этого Хеймитч неожиданно тихо рассмеялся. Совсем недолго. Без веселья, скорее от удивления. Он медленно поднялся со стула и подошёл почти вплотную. ‎От него всё ещё пахло алкоголем, но теперь взгляд стал заметно яснее. ‎—Знаешь... — негромко произнёс он. — За последние лет десять мне угрожали. Меня проклинали. На меня кричали. Один парень даже пытался ударить. ‎Он слегка наклонил голову. ‎—Но никто... ‎Его взгляд скользнул к пустой бутылке. ‎—Никто ещё не лишал меня выпивки. ‎Лей не отвела глаз. ‎—Значит, пора было начать. ‎Хеймитч несколько секунд молчал. ‎Настолько долго, что Эдрик уже начал нервно переминаться с ноги на ногу, а потом на лице ментора появилась едва заметная улыбка. ‎Не насмешливая, не пьяная. Совсем другая. ‎—Вот теперь вижу. ‎Лейла нахмурилась. ‎—Что именно? ‎—Что ты не сломаешься после первого удара. ‎Он сложил руки на груди. ‎—Большинство трибутов хотят, чтобы я их пожалел. Другие надеются, что я скажу им волшебные слова. Некоторые уже считают себя мёртвыми. ‎Он покачал головой. ‎—А ты только что отобрала у единственного живого победителя его бутылку, потому что решила, что он плохо выполняет свою работу. ‎На мгновение в вагоне снова стало тихо. Хеймитч медленно кивнул, будто соглашаясь с какой-то мыслью. ‎—Очень глупый поступок. ‎Девушка ничего не ответила. ‎—И очень смелый. ‎Он впервые посмотрел на неё так, словно видел перед собой не просто испуганную девушку с Жатвы. ‎—Значит..характер у тебя есть. ‎Он сделал шаг назад. ‎—Осталось сделать так, чтобы этот характер не убил тебя раньше, чем чужой нож. Начнем с простого....слушайся меня без вопросов, это тебе ясно? ‎Девушка слегка кивнула. ‎—Через несколько минут мы прибываем. Попытайтесь понравиться людям в Капитолии. ‎Он заметил отвращение на лице старшей Крей, которое возникло молниеносно после этих слов. ‎—Знаю, это будет...ну, мягко говоря, невыносимо, но среди всех этих людей могут быть люди, которые вам полезны, ясно? ‎Лей кивает. ‎Поезд продолжал нестись вперёд с той же мягкой, почти убаюкивающей плавностью. После напряжённого разговора в вагоне-ресторане никто больше не произносил ни слова. Эффи, словно ничего необычного не произошло, подняла с пола свой блокнот, поправила идеально уложенные розовые локоны и снова принялась что-то быстро записывать, время от времени недовольно поглядывая на испорченный цветок. Хеймитч сидел чуть поодаль, уставившись в окно, где отражалось его собственное помятое лицо. Он больше не просил выпить и не отпускал привычных колкостей. Казалось, мысли его были где-то далеко. Лейла же сидела неподвижно, крепко переплетя пальцы с рукой Эдрика. Она чувствовала, что брат до сих пор слегка дрожит после случившегося, хотя отчаянно пытался этого не показывать. За окном мелькали привычные леса, редкие деревни, горные склоны, а затем местность постепенно начала меняться. Деревьев становилось всё меньше, холмы — выше, а впереди медленно вырастала огромная тёмная скала, прорезанная единственным идеально ровным отверстием. Оно казалось неестественным, словно кто-то огромным ножом рассёк гору насквозь. Поезд не снижал скорости. Наоборот, казалось, он только сильнее разгонялся. ‎Через несколько секунд состав с оглушительным грохотом влетел внутрь тоннеля. ‎Темнота накрыла поезд мгновенно. ‎Не было плавного перехода, не было сумерек, только ослепительный солнечный свет, а затем абсолютная чернота. Даже роскошный вагон словно изменился. Стёкла окон перестали пропускать свет, превратившись в зеркала, в которых отражались испуганные лица пассажиров. Металл вокруг загудел. Гул усиливался с каждой секундой, отражаясь от каменных стен и возвращаясь обратно многократным эхом. Создавалось ощущение, будто поезд мчится внутри огромного колокола, а тысячи невидимых молотов одновременно бьют по его стенкам. Пол под ногами едва заметно вибрировал. Посуда на столах тихо дребезжала. Где-то впереди послышался глухой скрежет колёс, и Эдрик инстинктивно сильнее прижался к сестре. ‎Лейла тоже не могла избавиться от странного ощущения тревоги. Она никогда прежде не была в подобных местах. Этот тоннель казался бесконечным. За окнами не проносились даже каменные стены, лишь иногда в темноте вспыхивали редкие технические лампы, выхватывая на долю секунды мокрый гранит, по которому медленно стекали струйки воды. Затем снова наступала непроглядная чернота. От однообразного гула постепенно начинало звенеть в ушах. ‎В какой-то момент девушке показалось, что поезд не едет вперёд. ‎Что он спускается всё глубже под землю, под толщу холодного камня. ‎Эта мысль ударила неожиданно больно. ‎Перед глазами вспыхнуло лицо Джареда. ‎Шахта. ‎Обвал. ‎Темнота. ‎Лейла резко отвела взгляд от окна, чувствуя, как неприятный холод пробегает вдоль позвоночника. Она слишком хорошо знала рассказы шахтёров о том, что чувствует человек, когда над ним смыкаются сотни тонн породы. Старший брат однажды сказал ей, что хуже самой смерти бывает только ожидание её в полной темноте, когда ты слышишь собственное дыхание и понимаешь, что помощи уже не будет. ‎Она невольно сильнее сжала ладонь Эдрика. Тот ничего не спросил, просто ответил таким же крепким пожатием. ‎Время в тоннеле словно перестало существовать. Казалось, прошло уже минут десять, хотя на самом деле гораздо меньше. Постепенно грохот начал стихать. Скорость уменьшалась. Поезд больше не мчался, а плавно катился вперёд. Впереди, где ещё секунду назад царила непроглядная тьма, появилась тонкая серебристая полоска света. Она медленно расширялась, становилась всё ярче, пока наконец не ослепила пассажиров. ‎Поезд вырвался наружу. ‎Девушка невольно прикрыла глаза рукой. После долгого пребывания во мраке солнечный свет казался почти болезненным. Когда зрение наконец привыкло, она замерла. ‎Перед ней лежал Капитолий. ‎Никакие рассказы не могли подготовить человека к подобному зрелищу. ‎Город словно не принадлежал тому же миру, что и остальные дистрикты. Огромные здания из стекла и полированного металла уходили так высоко вверх, что их вершины терялись в лёгкой дымке. Одни переливались золотом, другие отливали бирюзой, третьи были покрыты зеркальными панелями, отражавшими небо так, что казалось, будто сами небоскрёбы растворяются в облаках. Между башнями тянулись прозрачные переходы, по которым неспешно двигались люди. Над улицами беззвучно проносились небольшие летательные аппараты. Повсюду сверкали фонтаны, вода в которых поднималась на десятки метров и переливалась всеми цветами радуги. Даже деревья здесь казались искусственными. Они были идеально ровные, подстриженные, с густыми кронами без единого сухого листа. Цветочные клумбы больше напоминали произведения искусства. Лейла увидела растения таких оттенков, существование которых раньше даже не могла представить: насыщенно-синие, серебристые, почти чёрные, ярко-оранжевые. Некоторые цветы были размером с человеческую голову. ‎В памяти мгновенно всплыла мать, осторожно делившая последний кусок хлеба на троих. ‎Вспомнился рынок, старые деревянные прилавки, изношенные ботинки, вечно холодный дом, сырая крыша, через которую во время дождя постоянно капала вода. ‎Здесь же всё буквально кричало о богатстве. Таком богатстве, которое невозможно было даже представить человеку из Дистрикта 12. ‎Поезд начал плавно замедляться. Впереди показалась станция. ‎Нет. ‎Это было нечто гораздо большее. ‎Высокие белоснежные колонны подпирали огромную стеклянную крышу, переливающуюся на солнце тысячами бликов. Пол перрона был выложен светлым камнем, отполированным настолько идеально, что в нём отражались проходящие люди. Вдоль платформы стояли скульптуры, украшенные живыми цветами, а между ними журчали небольшие декоративные водопады. Всё пространство выглядело так, будто его строили не для железнодорожной станции, а для приёма королевской семьи. ‎Но сильнее самой архитектуры Лейлу поразили люди. Их было невероятно много. ‎Платформа оказалась заполнена почти полностью. Мужчины, женщины, подростки, маленькие дети...они все столпились вдоль специальных ограждений, ожидая прибытия поезда. Они были одеты так ярко, что казались живыми пятнами красок. На ком-то сверкали платья, расшитые драгоценными камнями, на других были костюмы с металлическими вставками, переливающимися при каждом движении. Волосы самых невероятных цветов: ярко-синие, лиловые, серебряные, кислотно-зелёные...они казались здесь чем-то совершенно обычным. Некоторые люди украшали лица блёстками и сложными узорами, другие носили длинные искусственные ресницы или линзы, из-за которых глаза светились золотом или фиолетовым. ‎Поезд ещё не успел полностью остановиться, а толпа уже пришла в движение. ‎Люди начали оживлённо показывать на окна. ‎Кто-то подпрыгивал, стараясь первым разглядеть прибывших трибутов. Многие улыбались, некоторые махали руками, дети возбуждённо тянули родителей за рукава, что-то быстро говоря и смеясь, несколько девушек прижимали к груди красочные буклеты с эмблемой Голодных игр, очевидно надеясь получить автографы будущих участников. Мужчины что-то азартно обсуждали между собой, внимательно всматриваясь в окна вагонов, словно уже оценивали шансы каждого трибута. ‎Лейла почувствовала, как внутри поднимается тяжёлое, почти физическое отвращение. Они смотрели не на людей, не на детей, они смотрели на будущих участников представления. На тех, чьи смерти совсем скоро будут обсуждать за ужином, чьих любимчиков будут выбирать, на кого будут делать ставки. ‎Эдрик медленно подошёл вплотную к окну. Его лицо отражалось в стекле рядом с ликующей толпой. Мальчик долго молчал, не в силах отвести взгляд от происходящего. Потом тихо, почти шёпотом, произнёс: ‎—Лейла... ‎Она посмотрела на него. ‎—Они...рады. ‎Эти два слова прозвучали страшнее любого крика. ‎Потому что были правдой. ‎Толпа действительно радовалась их приезду. Не потому, что хотела спасти этих детей. Не потому, что сочувствовала им. ‎Для жителей Капитолия начался долгожданный праздник. ‎И поезд, только что прибывший на станцию, привёз главную его часть. ‎ ‎Лейле показалось, что прошло не меньше часа с тех пор, как они покинули поезд. На самом деле времени миновало совсем немного. Едва они ступили на платформу, их разделили с Эдриком и повели в разные стороны. Последним, что успела увидеть девушка, был испуганный взгляд младшего брата, который всё ещё пытался найти её глазами среди десятков капитолийцев. Она едва заметно улыбнулась ему, надеясь, что этой улыбки хватит, чтобы хоть немного его успокоить, после чего двери за её спиной закрылись. ‎Следующее помещение оказалось настолько светлым, что поначалу Лейле пришлось сощуриться. Белый мрамор, зеркальные стены, бесчисленные лампы под потолком, всё сияло так, словно здесь не существовало ни единой пылинки. Воздух был наполнен сладковатым ароматом каких-то духов, масел и цветов, от которого почти сразу начинала кружиться голова. Близился Парад Трибутов, как обычно. ‎—Ох, ну наконец-то! — раздался звонкий голос. — Посмотрите на неё! ‎—Какая хорошая кожа! — тут же подхватил другой. ‎—И волосы... настоящие! Представляете? ‎—Бедняжка...но мы сейчас всё исправим. ‎Лей даже не успела понять, кто произнёс какую фразу. Вокруг неё уже кружили трое людей, двигавшихся с такой скоростью, словно репетировали этот танец всю жизнь. ‎Первой была невысокая женщина с невероятно длинными ресницами, украшенными крошечными блестящими камнями. Её губы переливались насыщенным фиолетовым цветом, а волосы были уложены в сложную конструкцию, напоминающую распустившийся цветок. ‎—Я Вения! — радостно объявила она, будто знакомилась не с будущей участницей смертельных Игр, а с давней подругой. ‎Высокий худощавый мужчина рядом с ней театрально поклонился. ‎—Флавий. ‎Третья, пухленькая женщина с волосами нежно-мятного оттенка и нарисованными золотыми веснушками, широко улыбнулась. ‎—Октавия! Мы будем делать тебя красавицей! ‎Лейла промолчала. ‎Её усадили в мягкое кресло раньше, чем она успела возразить. ‎—Какая прелесть, — восхищённо проговорила Вения, осторожно приподнимая подбородок девушки. — Эти скулы! Только немного усталости... но это поправимо. ‎—И синяки под глазами, — цокнул языком Флавий. — Совершенно недопустимо. ‎—Бедный ребёнок совсем не отдыхал, — сочувственно вздохнула Октавия. ‎"Конечно не отдыхала..." — с горечью подумала Лейла. — "Меня вчера отправили умирать." ‎Но вслух не сказала ничего. ‎На неё тут же накинули тонкую белую накидку. Вения принялась наносить на лицо прохладный прозрачный гель, пахнущий цитрусами. Он приятно охлаждал кожу, но сама девушка не могла расслабиться ни на секунду. Ей казалось унизительным сидеть неподвижно, пока совершенно чужие люди касаются её лица, волос, рук так, будто она вещь, которую нужно привести в товарный вид. ‎Тем временем Флавий уже колдовал над её волосами. ‎—Они такие густые... ‎—И совершенно необработанные! — ахнула Октавия. ‎—Именно это сейчас снова входит в моду! Натуральность! Правда, натуральность должна выглядеть дорого. ‎Все трое весело рассмеялись собственной шутке. ‎Через несколько минут Лейла уже окончательно потеряла счёт всем процедурам. Её волосы несколько раз вымыли душистыми шампунями, после чего нанесли какие-то масла, от которых локоны стали непривычно мягкими и блестящими. Затем кожу лица покрыли десятком кремов, масок и сывороток. Казалось, каждому участку тела здесь предназначалось своё отдельное средство. ‎Потом началось то, чего она боялась больше всего. ‎—Так... теперь волосы, — бодро объявила Вения. ‎Лейла нахмурилась. ‎—Какие волосы? ‎—Все лишние, милая. ‎Вения поставила перед креслом небольшую тележку с баночками тёплого воска, полосками ткани и флаконами с успокаивающими маслами. ‎—Потерпишь совсем немного, — ласково сказала она. — Потом кожа будет идеальной! ‎Лейла ничего не ответила. ‎Тёплый воск ложился на кожу быстрыми уверенными движениями. Затем следовал короткий рывок. Процедура была неприятной, местами довольно болезненной, но девушка почти не реагировала. Лишь иногда пальцы непроизвольно сильнее сжимали подлокотники кресла. ‎—Какая терпеливая! — восхищённо заметила Октавия. ‎—Ни разу не ойкнула! —звонко удивился мужчина. ‎—Обычно трибуты начинают жаловаться уже через минуту. ‎Рыжеволосая едва заметно усмехнулась. ‎Если бы они хоть день прожили в Дистрикте 12, подумала она, то поняли бы, насколько смешной кажется подобная боль человеку, который вырос рядом с шахтами, топором, холодом и постоянным голодом. ‎Постепенно раздражение стало уступать место другому чувству. ‎Она начала присматриваться к этим троим. ‎К тому, как искренне они радовались удачно подобранному крему. ‎Как переживали из-за маленького покраснения на коже. ‎Как восхищались естественным цветом её волос. ‎В их словах не было жестокости. ‎Не было злорадства. ‎Они действительно считали, что делают хорошее дело. ‎И вдруг Лейла поняла простую, неприятную мысль. ‎Они не виноваты, что родились здесь. ‎Им с детства показывали только этот мир. Мир, где главной бедой считается устаревший цвет теней, а самым страшным событием дня - испорченная причёска. Они никогда не просыпались от холода в доме без отопления. Никогда не видели, как шахтёров выносят из-под завалов. Никогда не боялись Жатвы. Их собственная жизнь тоже была построена Капитолием, просто не на страхе, а на бесконечной роскоши. ‎От этой мысли стало только тяжелее. ‎Потому что ненавидеть их оказалось неожиданно трудно. ‎Они были такими же винтиками огромной машины. ‎Просто гораздо лучше отполированными и умеющими красиво отполировать других. ‎Дверь за троицей закрылась мягко, почти беззвучно. Их голоса ещё несколько секунд доносились из коридора. Октавия что-то восторженно рассказывала о новом показе, Вения смеялась так звонко, словно не покинула комнату, где только что готовили к смерти очередного ребёнка, а Флавий перебивал обеих, уверяя, что перламутровые ткани окончательно вышли из моды. Постепенно их разговор растворился где-то вдали, уступив место непривычной тишине. Лейла впервые за последние несколько часов осталась одна. Она медленно выдохнула, сама не замечая, насколько сильно всё это время была напряжена. Казалось, даже стены перестали давить. Не было больше бесконечного щебетания, сладких духов, постоянных прикосновений чужих рук и восторженных возгласов. Только тихий гул вентиляции и её собственное дыхание. Девушка подошла к одному из огромных зеркал. Несколько секунд она просто смотрела на своё отражение, словно пыталась убедиться, что перед ней действительно она. Внешне почти ничего не изменилось, но вместе с тем изменилось всё. Исчезли шероховатости на руках, кожа выглядела непривычно гладкой, волосы свободно спадали на плечи блестящими волнами. Всё выглядело...красиво. Настолько красиво, что самой Лейле стало не по себе. Она вдруг поймала себя на мысли, что Капитолий умеет делать удивительную вещь: он способен заставить человека забыть, зачем всё это происходит. Стоило окружить смерть дорогими тканями, ароматными маслами и улыбками, и она будто переставала казаться смертью. Но стоило только закрыть глаза — и перед внутренним взором вновь возникал Эдрик. Маленький испуганный мальчишка, которого сейчас точно так же готовят где-то в соседней комнате. Эта мысль мгновенно вернула её к реальности. ‎Прошло около двух минут. Лейла уже начала думать, что о ней просто забыли, когда в дверь негромко постучали. Не резко, не требовательно, а так спокойно и уважительно, словно человек по ту сторону не хотел вторгаться без разрешения. ‎—Войдите, — негромко сказала она. ‎Дверь открылась. ‎На пороге стоял мужчина, которого Лейла прежде никогда не видела. Первое, что бросилось ей в глаза - он совершенно не походил на остальных жителей Капитолия. Конечно, по меркам Дистрикта Двенадцать его одежду всё равно можно было назвать дорогой: идеально сидящий тёмный костюм, без единой складки, лёгкие кожаные ботинки, тонкие часы на запястье. Но среди капитолийцев он выглядел почти...скромно. Волосы были естественного тёмно-каштанового цвета, аккуратно подстрижены без сложных конструкций и блёсток. На лице не было толстого слоя косметики, лишь тонкая чёрная подводка подчёркивала глаза, делая взгляд чуть выразительнее. Никаких вычурных украшений, драгоценных камней или нелепых красок на коже. Если бы Лейла встретила его где-нибудь на улице, она бы не сразу догадалась, что перед ней человек из Капитолия. ‎Однако сильнее внешности её удивило другое. ‎Он двигался совершенно иначе. ‎Не суетился. ‎Не размахивал руками. ‎Не говорил раньше, чем успел войти. ‎После Вении, Флавия и Октавии, которые словно одновременно жили сразу в пяти разговорах, это спокойствие ощущалось почти странным. Мужчина тихо прикрыл за собой дверь, остановился в нескольких шагах от девушки и только после этого внимательно посмотрел на неё. Не оценивающе, не свысока, не как покупатель смотрит на товар. Скорее так, как художник впервые рассматривает чистый холст, пытаясь понять, что на нём может появиться. ‎—Лейла Крей? — спросил он спокойным, негромким голосом. ‎—Да... ‎Он едва заметно улыбнулся. ‎—Меня зовут Цинна. С сегодняшнего дня я твой стилист. ‎Несколько секунд они просто смотрели друг на друга. Лейла ожидала продолжения...восторгов по поводу её внешности, разговоров о моде, очередных фраз вроде "мы сделаем из тебя настоящую красавицу", но ничего подобного не последовало. Вместо этого Цинна медленно прошёлся взглядом по комнате, заметил оставленные командой подготовки баночки и полотенца, после чего вновь перевёл взгляд на девушку. ‎—Вения, Флавий и Октавия постарались, — спокойно произнёс он. — Они умеют делать свою работу. ‎Лейла лишь коротко кивнула. ‎—Это мои первые Голодные игры, — неожиданно продолжил мужчина. — Первый год, когда я работаю стилистом трибутов. ‎Эти слова заставили девушку удивлённо поднять брови. ‎—Правда? ‎—Правда. ‎Он сказал это без тени волнения, словно говорил о самой обычной вещи. ‎—Многие удивляются, когда узнают об этом. Обычно новичкам стараются доверять более..простые обязанности. ‎—Тогда почему вы здесь? ‎На этот раз Цинна ответил не сразу. Он подошёл к окну, несколько секунд смотрел на крыши Капитолия, будто подбирал нужные слова, а затем негромко произнёс: ‎—Потому что я сам попросил назначить меня в Дистрикт Двенадцать. ‎Лейла нахмурилась ещё сильнее. ‎—Зачем? ‎Уголки его губ едва заметно дрогнули. ‎—Не знаю, какой ответ ты ожидаешь услышать. Но это правда. Я сам сделал этот выбор. ‎Он не стал объяснять дальше. ‎И почему-то это показалось Лейле куда честнее любых красивых речей. ‎Цинна подошёл к креслу, на котором аккуратно лежал длинный светлый халат из мягкой ткани, и легко коснулся его рукой. ‎—Если не возражаешь, переоденься, пожалуйста, в халат. После всех процедур тебе наверняка будет гораздо удобнее. А мне хотелось бы спокойно обсудить церемонию открытия. Обычно стилист просто сообщает трибуту, что тот наденет, но.. — он на мгновение замолчал и снова посмотрел ей прямо в глаза. — Мне кажется, образ должен нравиться не только зрителям. Он должен нравиться человеку, который его носит. ‎Эти слова застали Лейлу врасплох. ‎За весь день никто ни разу не спросил её мнения. ‎Все вокруг говорили, что нужно делать, куда идти, как стоять, что надевать, когда улыбаться. Никому даже в голову не приходило, что у неё могут быть собственные мысли. И теперь перед ней стоял совершенно незнакомый мужчина из Капитолия, который впервые за сегодняшний день разговаривал с ней так, словно видел перед собой не трибута, а обычную семнадцатилетнюю девушку. ‎Лейла ещё несколько секунд неподвижно стояла на месте, пытаясь понять собственные ощущения. Этот человек был странным. Не таким, как остальные жители Капитолия, которых ей довелось увидеть за сегодняшний день. Он не суетился, не улыбался натянуто, не говорил с ней так, словно перед ним стояла кукла, которую предстояло красиво упаковать. И именно поэтому доверять ему было труднее всего. За всю жизнь девушка успела понять одну простую вещь: самые опасные люди далеко не всегда выглядят опасными. ‎Она молча кивнула и скрылась за высокой ширмой. На небольшом деревянном стуле уже лежал длинный светло-кремовый халат из невероятно мягкой ткани. Лейла осторожно провела по нему ладонью. Материал оказался таким гладким, что пальцы почти не чувствовали его. Никогда прежде ей не доводилось прикасаться к чему-то подобному. Даже праздничное платье, которое мать когда-то собственноручно перешивала из старой юбки соседки, казалось грубым мешком по сравнению с этим халатом. ‎Несколько минут спустя она вышла обратно. Халат свободно опускался почти до щиколоток, мягко обволакивая фигуру и оставляя ощущение странного тепла. Он был лёгким, почти невесомым, словно сотканным не из ткани, а из облака. Девушка машинально запахнула его плотнее, всё ещё чувствуя себя непривычно без своей обычной одежды. Та была простой, местами заштопанной, пахла лесом, дымом и домом. Здесь же от ткани исходил лёгкий аромат каких-то белых цветов, незнакомых Лейле. ‎Цинна дождался, пока она подойдёт, после чего спокойно открыл дверь. ‎—Пойдём. Нам будет удобнее поговорить в соседней комнате. ‎Они вышли в просторный светлый зал. В отличие от процедурной, здесь не было десятков зеркал и бесконечных баночек с косметикой. Комната выглядела удивительно уютной. Почти всю её занимали два длинных дивана молочного цвета, стоявшие друг напротив друга. Между ними располагался низкий широкий столик из тёмного дерева с идеально гладкой поверхностью, в которой отражался свет больших окон. На стенах висели несколько картин с незнакомыми Лейле пейзажами - горные озёра, заснеженные вершины, густые леса, слишком красивые, чтобы быть настоящими. Всё помещение словно специально создавали для спокойных разговоров. ‎Цинна жестом предложил ей сесть. ‎Лейла осторожно опустилась на край дивана, привычно сохраняя прямую осанку. Мужчина устроился напротив. Несколько секунд между ними царило молчание. Не неловкое, а какое-то удивительно спокойное. Затем Цинна слегка наклонился вперёд и нажал почти незаметную кнопку, встроенную сбоку в столик. ‎Послышался едва слышный щелчок. ‎Лейла непроизвольно перевела взгляд вниз. ‎Стол словно ожил. Его верхняя часть плавно разошлась в стороны, открывая скрытый внутри механизм. Откуда-то снизу медленно поднялась широкая полка, заставленная посудой из тонкого белоснежного фарфора. Всё происходило настолько плавно и бесшумно, что девушке на мгновение показалось, будто она наблюдает какой-то фокус. ‎Она невольно подалась вперёд. ‎—Как... — только и смогла тихо произнести она. ‎Цинна едва заметно улыбнулся. ‎—Обычный стол. ‎Обычный. Лейла едва удержалась, чтобы не усмехнуться. В её мире обычный стол представлял собой тяжёлые деревянные доски, сколоченные Джаредом много лет назад. Одну ножку приходилось постоянно подпирать сложенным куском дерева, иначе стол начинал шататься. Во время ужина мать всегда первой проверяла, не раскачивается ли он сильнее обычного. ‎Перед ней же сейчас стояло настоящее чудо. Полка окончательно поднялась и Лейла медленно перевела взгляд на еду. ‎Перед ней находилась большая тарелка с тонкими ломтиками ещё тёплого белого хлеба, поверхность которого блестела от растопленного масла. Рядом лежали маленькие булочки с золотистой корочкой, посыпанные какими-то семенами. На отдельном блюде красовались несколько сортов сыра - белоснежный, почти кремовый, насыщенно-жёлтый, с голубыми прожилками. Были здесь и тонкие ломтики запечённого мяса с ароматными травами, небольшие рулетики из ветчины, свежие овощи, идеально ровно нарезанные, мисочки с густым ягодным вареньем, прозрачным мёдом и ореховой пастой. ‎В центре стояла широкая ваза с фруктами. Настоящими. Или нет. Ярко-красные яблоки, крупные груши, виноград без единого испорченного зёрнышка, персики, покрытые нежным бархатистым пушком, даже клубника. ‎Лейла смотрела на неё дольше всего. ‎Она не могла вспомнить, когда в последний раз ела клубнику досыта. ‎Наверное...Никогда. ‎Рядом исходил паром чайник с каким-то душистым напитком, пахнувшим мятой, цитрусами и ещё чем-то сладким. Отдельно стоял кофейник, маленький кувшин со сливками, несколько видов сахара и даже стеклянный графин с густым апельсиновым соком такого насыщенного цвета, что он казался почти нереальным. ‎Девушка медленно провела взглядом по всему этому великолепию. ‎Перед глазами неожиданно всплыло совсем другое утро. ‎Их маленькая кухня. ‎Холодная настолько, что зимой дыхание превращалось в пар. ‎Мама стояла у старой чугунной плиты и молча помешивала жидкую кукурузную кашу в закопчённом котелке. Она всегда старалась сделать вид, будто каша получается именно такой, какой должна быть. Но Лейла прекрасно знала правду. Если в доме заканчивалась крупа, мать просто доливала больше воды. Иногда настолько много, что ложка почти не встречала сопротивления. Чтобы дети не замечали этого, Элиза добавляла в кашу мелко нарезанные лесные яблочки или сушёные листья мяты. Не потому, что так было вкуснее. А потому, что это хотя бы придавало еде запах. ‎Лейла вспомнила, как однажды утром они втроём - она, Джаред и Эдрик - сидели за этим самым столом. Старший брат незаметно подвинул свою миску младшему, сказав, что успел перекусить перед работой. Тогда она поверила. Только спустя годы девушка поняла, что Джаред весь тот день провёл в шахте голодным. Просто потому, что семилетнему Эдрику нужно было расти. ‎От этих воспоминаний у неё вдруг сжалось горло. ‎Перед ней стоял стол, за которым можно было досыта накормить, наверное, несколько семей из Дистрикта 12. ‎И всё это предназначалось двум людям. ‎Трибуту. ‎И её стилисту. ‎Мысль была настолько чудовищной, что аппетит исчез, не успев появиться. Лейла медленно подняла взгляд на Цинну. ‎Мужчина молчал. Он не стал убеждать её попробовать еду и не произнёс привычного капитолийского: «Ты должна этим наслаждаться». Он лишь внимательно посмотрел на девушку, затем спокойно налил себе немного чая и только после этого негромко сказал: ‎—Каждый год я видел трансляции Жатвы. Видел трибутов. Но смотреть по экрану и сидеть напротив человека...это совсем разные вещи. ‎Лей подняла на него глаза. ‎—Мне жаль, что ты оказалась здесь, — произнёс он так просто, будто говорил очевидную истину. — И жаль, что роскошь, которую ты сейчас видишь, появляется в вашей жизни только потому, что кто-то решил превратить вашу смерть в представление. ‎Эти слова прозвучали неожиданно. ‎Не потому, что были какими-то необычными, а потому, что юная Крей впервые услышала их от человека из Капитолия. ‎Она ничего не ответила, лишь только слегка отвела взгляд. ‎Цинна не стал развивать эту тему. ‎—Но раз уж мы не можем изменить правила... — продолжил он спустя несколько секунд. — Остаётся сделать всё возможное в их пределах. ‎Он положил ладони на стол. ‎—С твоим братом работает моя коллега. Её зовут Порция. Очень талантливая девушка. ‎—Эдрик... сейчас с ней? ‎—Да. Думаю, примерно в эту самую минуту они тоже обсуждают костюм. ‎Лейла едва заметно выдохнула. ‎По крайней мере, брат сейчас был не один. ‎— Мы с Порцией решили, что ваши наряды должны быть единым целым. Чтобы зрители, едва увидев вас, сразу понимали: это брат и сестра. Чтобы вас невозможно было представить порознь. ‎Девушка внимательно слушала. ‎—Все ждут, что трибуты из Двенадцатого снова выйдут шахтёрами. Чёрные комбинезоны, каски, угольная пыль...Каждый год одно и то же. Они привыкли видеть именно это. ‎На губах Цинны появилась едва заметная улыбка. ‎—Поэтому мы этого делать не будем. ‎Лейла нахмурилась. ‎—Тогда что? ‎Он на мгновение замолчал, словно мысленно представляя будущий образ. ‎—Когда люди слышат слово "уголь", они думают о грязи. О чёрной пыли. О шахтах. Но никто не вспоминает, что уголь сначала был деревом. Что глубоко внутри него всегда скрывался огонь. ‎Эти слова заставили девушку задуматься. ‎—Ваш Дистрикт добывает топливо, которое согревает весь Панем. Без вас не было бы света. Не было бы тепла. Не было бы самого Капитолия. ‎Он говорил спокойно, но в голосе чувствовалась убеждённость. ‎—Поэтому вы не будете изображать шахтёров. Вы станете самим огнём, который рождается в глубине угля. ‎Лейла медленно подняла голову. ‎—Представь длинное платье цвета раскалённого металла. Не красное...нет. Глубокий чёрный шёлк, будто только что вынутый из шахты кусок угля. Но стоит свету коснуться ткани, как по ней начинают пробегать тонкие золотые и янтарные отблески. Словно внутри темноты медленно просыпается пламя. ‎Он говорил, а перед глазами девушки невольно возникал этот образ. ‎—Корсет будет словно выточен из чёрного обсидиана. Лёгкий, почти невесомый, но создающий ощущение прочности. От талии ткань станет постепенно меняться: сначала тёмно-серая, затем графитовая, потом вспыхнет медными, янтарными и золотыми оттенками. Нижний край юбки будет казаться настоящим пламенем. ‎Лейла слушала, не понимая половины и забыв о еде. ‎—А поверх плеч... ‎Цинна слегка развёл руками. ‎—Почти прозрачная накидка из тончайшей ткани. Настолько лёгкой, что при каждом движении она будет колыхаться, как дым над костром. ‎Несколько секунд в комнате стояла тишина. ‎Затем взгляд стилиста неожиданно остановился на ушах девушки. ‎Он слегка наклонился вперёд. ‎—Можно? ‎Лейла непонимающе посмотрела на него. ‎Цинна осторожно указал пальцем на серьги. Маленькие серебряные искры. ‎Рыжеволосая машинально коснулась их пальцами. ‎—Красивые. Можно будет сделать сложную высокую прическу, чтобы выделить украшение.. — размышлял он. — Они что-то значат? ‎Девушка несколько секунд молчала. ‎— Их сделал мой старший брат. ‎Цинна больше ни о чём не спросил и понимающе кивнул. ‎Он снова посмотрел на серьги, после чего тихо произнёс: ‎—Мы обязательно оставим их. ‎—Обычно стилисты подбирают украшения сами. ‎—Обычно. ‎Он слегка улыбнулся. ‎—Но эти серьги уже рассказывают историю лучше любого украшения, которое я мог бы заказать. ‎Девушка невольно крепче сжала маленькую серебряную искру. ‎—Более того... — задумчиво продолжил Цинна. — Теперь я понимаю, чего не хватало образу. ‎Он поднялся с дивана и медленно прошёлся по комнате, словно уже видел будущий костюм. ‎—По подолу платья будут рассыпаны крошечные золотые огни. Совсем маленькие. Почти незаметные издалека. Но когда камеры приблизятся, зрители увидят, что всё платье будто усыпано искрами, вылетающими из пылающего угля. Добавить это быстро и несложно. ‎Он остановился и снова посмотрел на девушку. ‎—И тогда никто не поймёт, где заканчивается платье... и где начинаются эти серьги. ‎Лейла невольно коснулась их снова. ‎Впервые с момента Жатвы ей показалось, что память о Джареде не придётся прятать. ‎Она выйдет с ней на глазах у всего Панема и пусть никто, кроме неё, не узнает, что две маленькие серебряные искры были подарены братом, который однажды научил её выживать. ‎Для самой Лейлы этого было достаточно. Несколько следующих часов пролетели так быстро, что Лейла почти перестала замечать время. Стоило разговору с Цинной закончиться, как её вновь окружили Вения, Флавий и Октавия. Казалось, эти трое обладали неиссякаемым запасом энергии. Они вновь защебетали одновременно, перебивая друг друга, обсуждая какие-то последние штрихи, цвет теней, оттенок помады, длину подола и ещё десятки вещей, смысл которых ускользал от девушки. —Скорее, скорее! До парада совсем немного! —Собрать волосы, срочно! —Нет, сначала лицо! —Осторожнее с серьгами! Лейла уже не сопротивлялась. Она сидела неподвижно, позволяя чужим рукам делать свою работу. Её лицо покрывали тончайшими слоями косметики, настолько лёгкой, что она почти не ощущалась на коже. Исчезли даже едва заметные следы бессонной ночи. Скулы стали чуть выразительнее благодаря мягким теням, ресницы осторожно подкрасили, а на веки нанесли дымчатые графитовые оттенки, плавно переходившие в лёгкое золотистое сияние у внутренних уголков глаз. Всё выглядело удивительно сдержанно. После увиденных ею капитолийцев Лейла ожидала ярких красок, блёсток и чего-то вызывающего, однако Цинна явно настоял совсем на другом. —Он сказал, чтобы глаза оставались... настоящими.. — объяснила Вения, осторожно растушёвывая последние штрихи. — Представляешь? Настоящими. Очень необычное пожелание. Флавий тем временем занимался причёской. Длинные кудрявые рыжие волосы девушка привыкла носить распущенными, сейчас же прядь за прядью поднимались наверх. Ловкие пальцы стилиста работали быстро и уверенно, закрепляя локоны невидимыми шпильками. Постепенно волосы превращались в сложную высокую причёску, напоминавшую языки пламени, закрученные восходящими спиралями. От висков оставили лишь несколько тонких мягких локонов, обрамлявших лицо и смягчавших строгие линии укладки. Прическа специально открывала шею и уши. Когда Флавий закончил, Вения довольно улыбнулась. —Именно так. Лейла подняла взгляд к зеркалу. Теперь серебряные серьги, подаренные Джаредом, сразу бросались в глаза. Маленькие искры будто действительно висели в воздухе. Свет ламп отражался в отполированном металле, и казалось, что внутри каждой вспыхивает крохотный огонёк. Цинна оказался прав. Их не стали заменять. Наоборот. Весь образ будто существовал только для того, чтобы зритель обязательно заметил эти две маленькие серебряные искры. Когда пришло время надевать платье, Лейла невольно задержала дыхание. Оно оказалось ещё красивее, чем она представляла по рассказу Цинны. Сначала Вения помогла затянуть корсет. Он действительно напоминал гладкий обсидиан - глубокий, почти чёрный, но стоило свету упасть под другим углом, как по поверхности начинали пробегать тончайшие графитовые отблески. Корсет плотно облегал фигуру, подчёркивая тонкую талию, однако был удивительно лёгким и совершенно не сковывал дыхание. Затем расправили юбку. Она начиналась густым угольно-чёрным цветом. Настолько насыщенным, что ткань словно поглощала свет вокруг себя. Но ниже оттенок постепенно менялся. Сначала появлялись едва заметные серые переливы, затем графит сменялся тёмной бронзой, бронза - насыщенным медным сиянием, а у самого низа ткань буквально вспыхивала янтарными, золотыми и огненно-оранжевыми языками. Создавалось впечатление, будто платье рождается из угля и прямо на глазах превращается в пламя. По всему подолу были рассыпаны тысячи крошечных металлических нитей и мельчайших кристаллов. Издалека они почти не различались, но стоило девушке сделать шаг, как каждый из них ловил свет и вспыхивал. Казалось, вокруг её ног непрерывно кружатся настоящие искры. Поверх платья закрепили полупрозрачную накидку. Настолько тонкую, что она почти не ощущалась на плечах. При каждом движении ткань мягко колыхалась, словно лёгкий дым, поднимающийся над только что разгоревшимся костром. Лейла медленно подошла к зеркалу и несколько секунд она просто не могла отвести взгляд. Из отражения на неё смотрела незнакомка. Высокая, стройная, с прямой осанкой. Тёмное платье удивительно подчёркивало её серо-зелёные глаза. Волосы, поднятые вверх, открывали тонкую шею, а серьги-искры теперь действительно стали центром всего образа. Они будто связывали его воедино. Казалось, что именно из них рождаются те самые золотые огоньки, которыми был расшит весь подол. Лейла машинально коснулась одной серьги. Пальцы нащупали металл, который всегда тут же теплел от прикосновений хозяйки. И в памяти тут же всплыло лицо Джареда. Она словно снова услышала его голос. "Пока в тебе есть хоть одна искра, никогда не сдавайся." Грудь болезненно сжалась. Если бы брат сейчас увидел её...Наверное, сначала бы долго молчал, а потом обязательно улыбнулся. Тихий стук в дверь заставил девушку обернуться. —Можно? — раздался знакомый голос Цинны. —Да. Он вошёл вместе с Порцией. Высокая молодая женщина держала за руку Эдрика. Лейла даже не сразу узнала брата. Мальчик застыл на пороге, явно чувствуя себя неловко в непривычной одежде. Он то и дело одёргивал рукава, словно надеялся сделать костюм менее заметным. В отличие от платья сестры его наряд был построен иначе, но сразу было понятно, что они принадлежат одной паре. На Эдрике был идеально сидящий чёрный костюм из плотной ткани с длинным сюртуком, линии которого напоминали шахтёрскую форму лишь отдалённо. Грудь пересекали тонкие металлические вставки цвета тёмной стали, будто скрытые жилы угля. От плеч к локтям плавно спускались графитовые узоры, а края длинного плаща постепенно переходили из чёрного в глубокий медный, затем в янтарный и золотой, словно огонь медленно поднимался снизу вверх. По внутренней стороне плаща мерцали такие же крошечные искры, что украшали платье Лейлы. Когда мальчик сделал шаг, казалось, будто за ним тянется шлейф из раскалённых угольков. На груди серебрилась небольшая брошь в форме язычка пламени. Порция с гордостью улыбнулась. —Выглядите как одно целое. Эдрик наконец поднял голову и посмотрел на сестру. Его глаза округлились. —Лей... — тихо выдохнул он. — Ты... Он запнулся. —Очень красивая. Девушка улыбнулась впервые за весь день по-настоящему, тепло. — Ты тоже. Мальчик смущённо опустил взгляд. Цинна и Порция переглянулись. Кажется, именно такого впечатления они и добивались. Когда брат и сестра встанут рядом на колеснице, никто не увидит просто девушку и мальчика из Дистрикта Двенадцать. Зрители увидят две искры, родившиеся в самой глубине угольной шахты. Две части одного пламени. За дверями уже слышались шаги организаторов, голоса сопровождающих и приглушённый шум десятков трибутов, готовящихся к церемонии открытия. Совсем скоро им предстояло выйти к колесницам, а затем впервые предстать перед всем Панемом. Для Капитолия это был праздник, начало самого ожидаемого зрелища года. Для Лейлы же с каждым новым шагом всё отчётливее становилось ощущение, что это не парад. Это было торжественное шествие людей, которых весь мир уже заранее проводил на смерть. Это было началом конца. ‎ ‎