Глава 7: Хогвартс

В Хогвартсе больше не звенели колокола. Гермиона Грейнджер заметила это не сразу — на третий или четвёртый день после того, как школа открылась заново. Раньше она просыпалась под перезвон башенных часов, под привычный, уютный гул, который означал: мир на месте, расписание действует, жизнь идёт. Теперь часы молчали. Их то ли сняли, то ли заглушили заклятием — никто не объяснял, а спрашивать она не решалась. В новом Хогвартсе вопросы были не запрещены — они были неуместны. Как яркая одежда на похоронах. Она сидела в гриффиндорской гостиной — вернее, в том, что от неё осталось. Багряные знамёна исчезли. Золотые кисти содрали. В камине по-прежнему горел огонь, но кресла стояли иначе — ровными рядами, а не кружком, будто кто-то невидимый запретил им сдвигаться. Комната стала общей — Слизерин, Когтевран, Пуффендуй, все, кто остался, жили теперь здесь, — и это называлось «объединением факультетов», но пахло надзором. Удобнее следить, когда все под одной крышей. Гермиона понимала это. Она многое понимала теперь — и от этого понимания не становилось легче. — Ничего нового, — сказал Рон, падая в соседнее кресло. Лицо его осунулось за лето, веснушки проступили резче, как трещины на старой фреске. — МакГонагалл не выходит из кабинета. Флитвик преподаёт только чары для быта — никакой боевой магии. Снейпа вообще не видели с начала недели. Говорят, в Министерстве. — Понятно, — сказала Гермиона, хотя ничего понятно не было. Она отложила книгу — старый, потрёпанный томик «Истории магического права», который нашла в Запретной секции, пока та ещё не стала По-настоящему-Запретной. — Ты ел? — Не хочу. — Рон. — Я не хочу есть, Гермиона. Я хочу знать, где Гарри. Повисла тишина — та особенная, вязкая, которая наступает, когда названо то, о чём оба думали постоянно, но не говорили вслух. Гарри. Где Гарри. Жив ли Гарри. Почему Гарри не выходит на связь. Почему сова, отправленная на Прайвет-драйв, вернулась с пустыми лапками и диким, испуганным взглядом. Почему Дурсли исчезли — просто переехали, сказали соседи, в одну ночь собрались и уехали, никому не оставив адреса. А Гарри? Что Гарри? А Гарри никто не видел. Гермиона прикрыла глаза. За неделю она перебрала сотню гипотез. Похищение — самое вероятное. Но кто? Сторонники Реддла? Тогда тело уже нашли бы — они не стесняются демонстрировать силу. Сам Реддл? Зачем ему Гарри? Убить? Убил бы на месте, не прятал бы концы. Оставил в заложниках? Но кому и зачем? Сопротивление разрозненно, Орден разгромлен, шантажировать некого. Она не знала. И от этого незнания хотелось выть. — Может, он сам ушёл, — сказала она тихо. — В подполье. Как мы. Может, он прячется. — Без палочки? — Рон хмыкнул, но смех вышел горьким, как хинин. — Без денег? Без совы? Ты его знаешь, Гермиона. Он не стратег. Он бросается. Если бы он мог, он бы уже был здесь. — Или мёртв, — сказала она, и слово это упало, как камень в колодец. Долгого эха не было. Только тишина. Рон подался вперёд, упёр локти в колени, опустил голову. Рыжие волосы свесились, закрыв лицо. Он долго молчал, а когда заговорил, голос звучал глухо, словно из-под земли. — Если он мёртв, я убью его. — Рон... — Я убью Реддла. Я не знаю как, но я убью его. Я доберусь до Министерства, я... — И умрёшь через минуту, — оборвала Гермиона. Голос её стал жёстким, почти жестоким — не потому что она не понимала его боли, а потому что понимала слишком хорошо. — Ты умрёшь, и твоя семья потеряет ещё одного сына, а Гарри это не вернёт. Рон, посмотри на меня. Он поднял глаза — красные, сухие, без слезы. Она выдержала его взгляд. — Мы не знаем, что случилось. Мы не знаем, жив он или нет. Но мы знаем одно: мы здесь. Мы живы. У нас есть головы на плечах и палочки в карманах. И если мы потратим себя на бессмысленную месть, мы предадим его. Ты понимаешь? Рон долго смотрел на неё. Потом отвёл взгляд, откинулся в кресле, уставился в потолок. — Иногда я тебя ненавижу, — сказал он беззлобно. — За то, что ты всегда права. — Я не всегда права, — ответила Гермиона. — Я просто думаю перед тем, как делать. И тебе советую. Он не ответил. За окном сгущались сумерки — ранние, осенние, с запахом прелых листьев и близкого дождя. Гостиная наполнялась учениками — тихими, притихшими, не теми, что год назад. Никто не бегал, не кричал, не швырялся подушками. Новый Хогвартс был школой, в которой все вдруг повзрослели на десять лет. Гермиона смотрела на однокурсников и думала о том, как странно устроена память. Она помнила Гарри — живого, настоящего, — но чем дольше его не было, тем больше он превращался в символ. Не мальчик с дырявыми носками и привычкой перебивать, когда волнуется. Знамя. Идея. Пустота в форме человека. Ей хотелось вернуть его не только потому, что он был другом. Ей хотелось вернуть его, чтобы перестать думать о нём как о потерянной надежде. — Слушай, — сказал Рон вдруг, и голос его изменился — стал ниже, сосредоточеннее. — Если бы ты могла. Теоретически. Связаться с кем-то из Министерства. Не из Ордена — изнутри. Ты бы рискнула? Гермиона повернулась к нему всем корпусом. — Что ты задумал? — Ничего. Пока. Но есть один человек. — Кто? — Ты не поверишь. — Рон. — Ладно, ладно. Помнишь Колина Криви? Мелкий, с фотоаппаратом, вечно бегал за Гарри? — Конечно помню. Он же маглорождённый. Его семья... — Его семью не тронули. Ему предложили работу. В Министерстве. В архиве. Фотографирует документы для учёта. Гермиона замерла. Колин Криви — маглорождённый — работает в Министерстве Реддла. Это было... неожиданно. И тревожно. И давало слабый, крошечный шанс. — Откуда ты знаешь? — спросила она. — Сова от Джинни. Она перехватила его письмо к родителям. Он не предатель, Гермиона. Он просто выживает. Как мы. — Как мы, — эхом повторила она. — И что ты предлагаешь? — Написать ему. Спросить, не видел ли он... не слышал ли чего. О Гарри. О Министерстве. О том, что вообще происходит. — Это опасно. Письма читают. — Я знаю. Но у Джинни есть способ. Старый, ещё от Близнецов. Не спрашивай какой. Гермиона покусала губу. Внутри боролись страх и надежда — два старых врага, которые никогда не умели договариваться. — Хорошо, — сказала она. — Пиши. Но осторожно. Очень осторожно. Рон кивнул и поднялся. На мгновение задержался, глядя на неё сверху вниз. — Мы найдём его, — сказал он. — Мёртвого или живого. Мы найдём. — Я знаю, — сказала Гермиона. Он ушёл. Она осталась одна в полупустой гостиной. Огонь в камине догорал, тени ползли по стенам, и где-то наверху, в спальнях, кто-то тихо плакал — беззвучно, в подушку, как плачут в этом новом Хогвартсе все, кто ещё не разучился. Гермиона не плакала. Она смотрела на книги, разложенные перед ней, и думала о том, что Гарри где-то есть. Она чувствовала это — не магией, не логикой, а тем странным, глубинным знанием, которое не объяснишь словами. Он был жив. Он думал о них. Он ждал. Или, может быть, это она ждала. И убеждала себя, что он ждёт в ответ. Она сглотнула ком в горле и снова взялась за книгу. Потому что книги — единственное, что ещё поддавалось пониманию. Потому что пока она читает, анализирует, сопоставляет факты, — она не чувствует. А чувствовать сейчас было слишком больно. За окном окончательно стемнело. Где-то далеко, в Лондоне, в каменном доме без замков, Гарри Поттер закрывал очередную книгу и смотрел в темноту. Они не знали друг о друге совершенно ничего долгое время, но думали об одном и том же даже на расстоянии. И это — пока — было единственным, что их связывало.