Пробуждение

Миона застыла у входа в своё жилище, будто превратившись в соляной столп. Пальцы её, словно живые существа, поднялись и коснулись её собственных губ, а затем — того места на тыльной стороне ладони, где ещё горела, как тайное клеймо, память о его прикосновении. В ней бушевал странный, хаотичный шторм. Когда последний отголосок шагов Питера окончательно растаял в ночной тишине, маска, столь тщательно вылепленная для этого вечера, рухнула. С её лица сползли все краски живой девушки, все полутона искренности, обнажив холодную, отполированную до зеркального блеска поверхность профессионального оперативника. Взгляд стал пустым, острым и безжалостно аналитическим. Что-то острое и тяжёлое, словно ржавый гвоздь, вогнанный в самое нутро. Оно сжалось в груди леденящей судорогой боли, которую не описать ни в одном протоколе. Как жаль… Эта мысль пронеслась не как приказ, а как чёрный, беззвучный вздох в ледяной пустыне её души. Как жаль, что за всем этим — за её взглядом, за этой лаской, за искоркой надежды в своих глазах — стоит только ложь. И как жаль, что даже если бы это вдруг стало правдой… я всё равно не смогла бы этого принять. Не так, как это делают нормальные люди. Её рука непроизвольно опустилась ниже, почти касаясь плоского, твёрдого живота сквозь тонкую ткань платья. Там, под кожей и мышцами, скрывалась не рана, а нечто худшее — пустота. Имплант, вживлённый «для её же блага» в Красной Комнате, был не просто контрацептивом. Это был символ, физическое воплощение того, как у неё отняли самое базовое право — право на будущее, на продолжение, на что-то своё, не связанное с миссиями и убийствами. Ей удалили матку. Холодно, клинично, без лишних слов. «Оптимизация организма для повышения оперативной эффективности». Из неё навсегда вырезали возможность когда-нибудь иметь то, о чём, кажется, мечтал даже такой потерянный парень, как Питер — семью, дом, глупую, ненормальную, простую жизнь. Боль, которую она испытала тогда, была не только физической. Это было чувство окончательной, бесповоротной утраты чего-то, чего у неё даже не было шанса захотеть. Ненавижу, — прошипело в самой глубине, и это было единственное сырое, необработанное чувство, которое она иногда позволяла себе. Не гнев, а именно ледяная, тотальная ненависть. К системе Гидры, к Комнате, к своему модифицированному телу, к этой железке внутри, которая навсегда отделяла её от всего человеческого. Ненавижу всё это до дрожи. Ник Фьюри в своё время, со своей фирменной невозмутимостью, бросил что-то о «будущих технологиях», о возможности удалить имплант и «вернуть функциональность», когда её служба подойдёт к концу. Но годы шли. Технологии Щ.И.Т.а совершали чудеса, но ни разу не были направлены на это. Только новые задания, новые легенды, новые цели для обольщения и предательства. Её тело так и оставалось идеальной, стерильной машиной — и тюрьмой одновременно. Она сделала резкий, глубокий вдох, будто пытаясь втянуть в себя всю ночную прохладу и выжечь этой стужей внутреннюю дрожь. Челюсти сомкнулись так сильно, что заныли виски. Это всё — часть легенды. Часть операции. Ровно ничего больше. Она повернулась и вошла в дом, за её спиной бесшумно закрылась дверь, отсекая тёплый призрак вечера. Впереди был только холодный свет мониторов и голос командования в наушнике. Миона вернулась в свою стерильно выверенную обитель с движениями автоматона, лишёнными малейшей человеческой инерции. Тяжёлая дверь, будто чёрная дыра, поглотила её и бесшумно захлопнулась, отрезав последние шумы живого города. Внутри воцарилась непроглядная, густая тишина и мёртвенная темнота, столь привычная и столь тщательно культивируемая — среда, где не выживала ни одна пылинка личной жизни, ни один след истинного «я». Платье, ещё хранившее слабый, чуждый аромат вечернего воздуха и его духов, было сброшено, как отработанная кожа, без малейшего сожаления или взгляда в зеркало. Надетый поверх простой спортивный костюм не ощущался одеждой; он был защитным коконом, неотличимой от плоти оболочкой. Под струями ледяной воды в ванной она провела долгие минуты, пытаясь смыть не грязь, а само призрачное ощущение его тепла, его стеснительной улыбки, его ладони. Но вода, какой бы холодной она ни была, оказалась бессильна против невидимого, жгучего отпечатка на её коже — того места, где его губы коснулись её руки. Эта отметина горела, как клеймо. Свалившись на безупречно застеленную кровать, она ожидала привычного, мгновенного погружения в чёрный, безсновидный сон — состояние перезагрузки для её высокофункционального мозга. Однако этой ночью механизм дал сбой. Внутри черепа, будто на разбитом экране, проносились бессвязные обрывки: «Ты самый интересный…», его растерянный взгляд, «ты очень хороший…», звук его смеха, «ты супергерой…», и снова — тот самый, неуверенный, тёплый поцелуй. «Идиотский пари, — прорезала хаотичный поток мыслей ледяная внутренняя голосовка. «Всего лишь тактический манёвр. Прикрытие. Ничего более. Такие слабости недопустимы. Они ведут к провалу.» Она плотно зажмурила веки, пытаясь силой воли стереть назойливый калейдоскоп. Но образ его лица — этого непритворного, уязвимого выражения, которое он носил перед тем, как она произнесла свои отрепетированные финальные строки, — упрямо висел в темноте, не желая растворяться. Утро наступило с безжалостной пунктуальностью. Резкий, безэмоциональный звук будильника в 7:00 заставил её тело подняться с кровати одним рывком — рефлекторно, эффективно, без намёка на сонную вялость. Утренний ритуал был отработан до священнодействия: ледяной душ, сканирующий взгляд по датчикам безопасности квартиры, бдительность никогда не спит, спартанский, рассчитанный по калориям завтрак, поглощённый в гробовой тишине. Войдя в университетскую аудиторию, где должна была стартовать лекция по квантовой механике, её взгляд, привыкший мгновенно анализировать обстановку, зафиксировал аномалию. Вместо привычного гула и суеты — зияющая пустота скамей. И самое главное — его место было пусто. Совершенно пусто. Непредвиденное отклонение. Миона не привыкла, чтобы её «цели» сбивались с предписанного курса. Первая, автоматическая мысль — банальное опоздание. Но минуты, тикающие на огромных часах над доской, складывались в десятки, а знакомый силуэт в поношенной куртке так и не появился в проёме двери. Внутри зашевелилось холодное, острое беспокойство. Она достала свой личный, защищённый телефон. В списке контактов, среди безликих кодов и вымышленных имён, нашла запись: «Питер П.». Палец завис над экраном. «Неужели забыл? Или…» — и тут же, как по накатанной, сознание выдало каскад версий, от самых безобидных до тревожных: болезнь, авария, внезапный отъезд, вмешательство третьей стороны… Её пальцы быстро выбили сообщение: «Привет. Лекция началась. Ты где? Всё хорошо?» Отправка. Телефон, будто раскалённый, убрали обратно в карман. Но уже через минуту её рука снова потянулась к нему, движимая странным, чуждым ей внутренним импульсом. Экран оставался чёрным и немым. Ни звука, ни вибрации. Это было более чем странно. Он был таким… прозрачным. Таким предсказуемо-непредсказуемым в своей искренности. И вот — полное, абсолютное молчание. Никто из её номинальных «знакомых» по группе не мог пролить свет. Ни адреса, ни дополнительных контактов, ни намёка на круг общения вне этих стен. Его жизнь, при кажущейся простоте, оказалась подёрнута дымкой тайн, которые даже её отточенная профпригодность пока не смогла развеять. Внутри поднялось тихое, но ядовитое раздражение. Не из-за срыва плана свидания или пари. Из-за этого внезапного выброса хаоса в её идеально структурированную реальность. Её существование было алгоритмом. А он… он был живым, дышащим воплощением непредсказуемости, дикой картой, выпавшей на её безупречно расчерченное игровое поле. «Странно, — пронеслось в её голове, и она в который раз уставилась на безмолвный экран. «Очень… странно». И в этих словах звучала уже не холодная констатация, а первый, почти неуловимый, тревожный звонок. Продолжительное, немотивированное отсутствие Питера внесло в отлаженный механизм её жизни сбой, ощутимый, как скрежет шестерёнок. Не волнение — такого примитивного чувства она в себе не допускала. Скорее, глухое, нарастающее раздражение от непрофессионализма ситуации. Её оперативный актив, её «цель», просто испарился. А она терпеть не могла незапланированных перемен в своём идеально расчерченном графике. «И где же, скажи на милость, искать этого беспечного гения? — мелькнуло в сознании, в тот миг, когда её пальцы в который раз бесцельно провели по холодному экрану телефона. — Не могу же я взять и отменить собственную игру. У меня же пари на кону». Уголки её губ дрогнули, сложившись в лёгкую, почти кошачью усмешку. Пари было лишь предлогом, ширмой, но даже тактические ширмы требовали уважения и доведения до логического финала. Миона не была из тех, кто бросает начатое. Когда последние лекционные часы истекли, она не двинулась в сторону своего стерильного укрытия. Вместо этого её шаги уверенно проложили путь в университетскую библиотеку — титаническое здание из стекла и бетона, хранящее тонны знаний и, что более важно, данные. В самом её сердце, за монументальными рядами книжных полок, утопая в полумраке, прятались терминалы с доступом к студенческим базам. Её пальцы замерли над клавиатурой на секунду, а затем заскользили по клавишам с точностью программиста. Несколько быстрых команд, элементарный алгоритм взлома — один из тех, что вбивали в память ещё в стенах Красной Комнаты, достаточно простой, чтобы не оставить цифровых следов, и достаточно эффективный, чтобы обойти примитивную университетскую защиту — и доступ был получен. Её взгляд, холодный и сфокусированный, пробежал по строчкам на мониторе: Паркер, Питер Бенджамин. Адрес проживания: Куинс, район Форрест-Хиллз, улица... — Вот ты где, мистер «Я-просто-неуклюже-споткнулся», — выдохнула она шёпотом, в котором смешались удовлетворение и лёгкое презрение. Сумерки уже плотно окутали Куинс, когда такси высадило её на тихой, ничем не примечательной улочке. Дом, указанный в базе, оказался скромным двухэтажным строением, утопающим в зелени небольшого, но ухоженного палисадника, — один из сотен таких же в этом спальном районе. Ни следов наблюдения Щ.И.Т.а, ни намёка на скрытые датчики. Обычная жизнь, обычные люди. Подойдя к парадной двери, она на мгновение застыла, приводя в порядок дыхание и настраивая нужную эмоцию. Маска легла на лицо безупречно: лёгкая, девичья озабоченность в глазах, тёплая, дружелюбная полуулыбка на губах. Перед дверью стояла чистая, незамутнённая Миона Уилсон. Сначала — настойчивый, но вежливый стук. Раз. Другой. В ответ — лишь глухая, давящая тишина из-за деревянной панели. Тогда её взгляд упал на старомодный домофон. Палец нажал кнопку вызова. Из динамика донёсся лишь протяжный, пустой шипящий звук, будто эхо из заброшенного колодца. Ни голоса, ни шороха. Миона слегка нахмурила брови, редкая складка озабоченности легла между ними. Она снова сверила номера на табличке с адресом в телефоне. Совпадение было точным. Он должен быть здесь. Кто-то должен быть здесь. «Что за чёрт?» — пронеслось у неё в голове, и на смену простому раздражению уже начало подкрадываться нечто иное — острое, цепкое, профессиональное любопытство. Его исчезновение переставало быть просто досадной помехой. Оно начинало пахнуть тайной. А тайны Миона Уилсон ненавидела и обожала разгадывать в равной мере. Дверь поддалась с тихим, жалобным скрипом, будто нехотя впуская в свой мир постороннюю тревогу. На пороге материализовался Питер, и его облик был красноречивее любых слов. Куртка, обычно сидевшая на нём мешковато, теперь носила свежий, рваный шрам у плеча. На щеке алел чёткий порез, а под левым глазом уже пульсировало тёмно-лиловое пятно будущего синяка. Он стоял, словно тень, пронизанная усталостью и растерянностью, абсолютно не готовый к появлению в своём убежище кого бы то ни было. Миона застыла на долю секунды, но этого хватило, чтобы в её сознании щёлкнул тумблер, и холодный, аналитический ум оперативника вытеснил все остальные программы. Она видела не просто синяки и ссадины — она видела паттерны. Характер повреждений, их расположение, глубина — всё это кричало о неслучайном, агрессивном воздействии, а не о бытовой неуклюжести. Перед ней был всё тот же «тихий, странный парень с лекций», но его привычная неловкость сменилась на оголённую, почти детскую уязвимость, которая резала её профессиональный взгляд острее любого клинка. — О, Господи, Питер, — её голос сорвался с губ, и в нём, к её собственному раздражению, прозвучал искренний, неотфильтрованный испуг. — Что это с тобой? Вежливость и условности были отброшены, как ненужный балласт. Инстинкты агента, всегда требовавшего оценки и контроля над ситуацией, взяли верх. Миона решительно шагнула за порог, её взгляд, быстрый и всевидящий, за долю секунды сфотографировал обстановку прихожей — обыденную, немного пыльную — и вернулся, прилипнув к его израненной фигуре с ледяной, клинической точностью хирурга. — Это… это никак не от столкновения с мебелью, — произнесла она, делая ещё один шаг вперёд, вторгаясь в его личное пространство. Голос её стал тише, но обрёл металлическую, аналитическую твёрдость. Она различала детали: неровные, слегка рваные края пореза, говорящие об ударе чем-то не слишком острым, но быстрым; синяк, формирующийся в месте, куда обычно бьют, чтобы оглушить. Бытовые травмы так не выглядят. — Я… — голос Питера прозвучал хрипло, надломленно, словно ему было тяжело просто выдавить звук. — Просто… вечер выдался немного… насыщенным. Миона приблизилась ещё, почти вплотную, её взгляд, лишённый теперь и тени притворной мягкости, методично скользнул по его лицу, опустился на шею, где воротник куртки предательски отставал, обнажая ещё один, тонкий след. Она видела, как он напрягает мышцы спины, пытаясь стоять прямо, но это усилие лишь подчёркивало скрываемую боль. — Дай-ка посмотреть, — её тон стал безличным, почти докладным, хотя где-то в глубине ещё теплился отголосок того первого, непроизвольного беспокойства. Без разрешения она взяла его за руку, уверенным, но не грубым движением развернув запястье к свету. Её пальцы были прохладными и сухими, прикосновение — точным, диагностическим, без намёка на сантименты. — Выглядит не слишком хорошо. Ты абсолютно уверен, что тебе не нужно к врачу? Не хочу навязываться, но это может быть серьёзнее, чем кажется. Она подняла глаза и встретилась с его взглядом, пытаясь проникнуть сквозь завесу усталости и найти там истину. Но видела лишь глубокое изнеможение и ту самую, знакомую ей до боли, попытку спрятаться за стеной молчания. — Ты ведь не мог просто взять и приползти сюда в таком состоянии, — продолжила она, и её вопрос уже не был проявлением дружеского участия. Это был зонд, инструмент сбора данных. — Где ты был, Питер? Её голос звучал не как обвинение, а как требование отчёта перед лицом неоспоримых улик. Она видела, что он что-то скрывает, и это знание зажигало в ней профессиональный азарт, выводя их игру на новый, куда более сложный и интригующий уровень. Миона отпустила его руку, но её взгляд не смягчился ни на йоту. Она отступила на шаг, оценивая его с головы до ног с той же беспристрастной тщательностью, с какой составляла оперативный профиль цели. Усталость, паническая искорка в глазах, эти жалкие попытки отшутиться — всё это сложилось в её голове в картину, основанную на её поверхностном знании о нём как о «тихом, неконфликтном парне из Куинса». — Скажи честно, — её голос зазвучал с лёгким, но отчётливым оттенком недоверия и почти презрительного сожаления к предполагаемым обидчикам. — Ты не можешь дать сдачи каким-то уличным задирам? Они что, деньги с тебя трясут? Боже правый, Питер, — она покачала головой, и в её интонации смешались возмущение и новая, неожиданная волна чего-то, очень похожего на защитный инстинкт. — Это просто… непозволительно. Она снова шагнула вперёд, её поза стала твёрже, решительнее. — Я останусь. В таком состоянии тебе нельзя быть одному. И, судя по всему, — её взгляд скользнул за его спину вглубь жилища, — ты и живешь один. Питер попытался что-то возразить, запинаясь, но Миона уже прошла мимо, проскользнув в небольшую гостиную. Её цепкий, тренированный взгляд мгновенно зафиксировал хаос: груды книг и научных журналов, разбросанные по столу и полу чертежи и схемы, пустая кружка, забытая у клавиатуры старенького ноутбука. Картина говорила об одиночестве и погружённости в собственный мир, что лишь укрепило её в своей правоте. — А твоя тётя… где она? — Миона обернулась к Питеру, который всё ещё стоял в проёме, словно парализованный её стремительным вторжением и шквалом вопросов. — Тебе нужно обработать эти ссадины. И поесть нормально. Ты вообще что-нибудь сегодня ел? Питер потупил взгляд, его и без того бледное лицо отлило мертвенной белизной. Миона мгновенно зафиксировала эту реакцию — явный сбой, признак попадания в больное место. — Уехала? — её голос зазвенел холодной, почти металлической нотой. — И оставила тебя одного, зная, что по тебе уже… ходят? — она посмотрела на него с искренним, не сфальсифицированным возмущением, которое коренилось глубоко в её собственном травматичном прошлом, в боли от предательства и оставленности. — Крайне безответственно для опекуна. И к тому же, — её взгляд снова обвёл комнату, отмечая слой пыли на полках и общий беспорядок, — не самая гигиеничная обстановка для восстановления. Я останусь до её возвращения. Не дожидаясь ответа, Миона направилась в сторону, где предположительно находилась кухня, её шаги были твёрдыми и целеустремлёнными, пока Питер, спотыкаясь и пытаясь собраться с мыслями, делал неуверенную попытку её остановить. — Миона, постой! — наконец вырвалось у него, голос срывался. — Тебе не обязательно здесь быть. Я справлюсь, честно. Всё не так, как ты думаешь. Но Миона его уже не слышала. Её режим «агент, взявший под опеку раненого гражданского», был активирован на полную мощность, но теперь с мощным наложением личного, почти яростного негодования. В её восприятии его слабые протесты были лишь доказательством стеснительности, страха или глупой гордости. И она, конечно, не могла позволить, чтобы её «цель» в рамках пари — да и просто человек, который начал вызывать в ней странный отклик — пребывал в таком жалком и опасном состоянии. Это било не только по её профессиональной гордости, но и по тем самым, давно замурованным и забытым ранам, которые она носила в себе. — «Я не должна здесь быть?» — Миона развернулась к нему со скоростью выброшенной пружины, скрестив руки на груди в жестком, почти оборонительном жесте. Её взгляд, секунду назад аналитический, стал пронзительно ледяным, тем самым взглядом, который мог заморозить кровь в жилах и прочесть душу насквозь. В нём, как вспышка молнии в зимнем небе, промелькнул холодный, безжалостный блеск оперативника, привыкшего мгновенно оценивать риски и прогнозировать угрозы. — Паркер, ты с головы до пят в синяках. На все парах — отсутствуешь. На сообщения — глухое молчание. Я уже почти готова была собственными руками придушить тебя за такую халатность, но, если верить твоему внешнему виду, нашёлся тот, кто с удовольствием взял эту задачу на себя. Она сделала властный, не оставляющий возражений шаг вперёд, заставив его машинально отступить к краю старого письменного стола, заваленного бумагами. — А если завтра они решат добить тебя окончательно? И что тогда? Молчаливо посыпать голову пеплом? Считать, что так тому и быть? — она резко, почти с яростью выдохнула, откидывая с лица непокорную прядь волос. — Вдвоём шансы выжить экспоненциально выше. Это базовая математика выживания, Питер. А теперь, — её голос стал приказным, — приказываю тебе усесться на этот несчастный, шаткий стул и не двигаться с места. Она принялась рыться в кухонных шкафчиках, её движения были быстрыми, экономными и пугающе точными, без единого лишнего жеста. Она не просто «искала», она методично сканировала пространство, как машина, заложившая программу поиска. — Где у тебя спрятаны бинты и антисептик? Или ты и о таких базовых вещах не позаботился? — она обернулась, не дожидаясь его ответа, и её взгляд на миг смягчился, когда заметила, как он буквально сгибается под тяжестью её напора, сутуля плечи. — Питер, я абсолютно серьёзна. Если твоя тётя Мэй вдруг вернётся и увидит тебя в таком плачевном состоянии, у неё случится сердечный приступ. Или она уже настолько привыкла к твоим «вечерним приключениям», что ей просто наплевать? Питер вздрогнул, как от удара током, при упоминании Мэй. Это было почти незаметно — лёгкая судорога мышц челюсти, едва уловимый трепет ресниц, — но Миона, обученная в Красной Комнате видеть микровыражения и скрытые боли, зафиксировала этот мгновенный «сбой». Он не выглядел раздражённым на тётю — его лицо исказила кратковременная гримаса такого глубокого горя и вины, будто в самое сердце ему провернули лезвие ножа. «Странно... и очень показательно, —* пронеслось в её голове со скоростью пули. — «Или она действительно бросила его в самый тяжёлый момент, или здесь замешана какая-то гораздо более тёмная история. Опечален, а не зол. Интересно». Она наконец отыскала завалявшуюся в глубине шкафа старую жестяную коробку с пожелтевшими пластырями и почти пузырьком перекиси водорода. Подойдя к нему, она без лишних церемоний, но и без грубости взяла его за подбородок, заставив поднять опущенную голову. Её пальцы были холодными, как металл, но само прикосновение, к её собственному удивлению, оказалось на удивление бережным, почти нежным. — Посмотри на меня, — её голос прозвучал тише, но не потерял своей твёрдости, пока она начинала обрабатывать порез на его щеке. — Ты выглядишь так, будто на твои плечи рухнула вся тяжесть этого проклятого мира. Если эти уличные ублюдки действительно так досаждают тебе... просто скажи. Я знаю, как решать подобные проблемы. Очень эффективно. Она на мгновение замерла, её лицо оказалось всего в нескольких сантиметрах от его. Она разглядывала его раны, и в её сознании, как назойливая муха, закружилась мысль: «Слишком уж часто для обычного, тихого парня он попадает в серьёзные переделки». Но она тут же, силой воли, отогнала эту мысль — сейчас главным было закрепить образ «заботливой, почти влюблённой подруги», чтобы выиграть этот дурацкий спор. Хотя где-то в самой глубине, под многометровыми слоями стали, льда и программного кода, ей стало до чёртиков жаль этого потерянного, одинокого парня. — Пока я здесь, ни один подонок не посмеет до тебя дотронуться, — прошептала она, аккуратно наклеивая пластырь на порез. — Усвоил? Питер сидел на жёстком, неустойчивом деревянном стуле, застыв, как статуя, боясь, что любое неловкое движение выдаст его — покажет, что синяки и ссадины затягиваются с неестественной, мутантской скоростью, или что он давно привык к боли куда более страшной и пронзительной, чем та, что исходит от «уличных задир». Холодные кончики её пальцев всё ещё жгли его кожу, а её запах — смесь чего-то цветочного, нежного и едва уловимого, острого, почти как озон после грозы — странным, парадоксальным образом успокаивал бешеный ритм его сердца. Он наблюдал, как она, закончив с ним, принялась собирать разбросанные по полу бумаги и пустые картонные коробки из-под пиццы. Её движения были невероятно точными, почти механическими в своей выверенной эффективности. Она не просто наводила порядок — она проводила тотальную зачистку территории, словно это была часть спецоперации по ликвидации следов пребывания. — Миона, пожалуйста... остановись, — Питер попытался подняться, но тут же вскрикнул от резкой, пронзительной боли в правом боку — отголоска того самого неудачного приземления на кирпичную трубу прошлой ночью. — Ты уже сделала слишком много. Я... мне ужасно неловко. Ты не должна возиться с моим... мусором. Он отвел взгляд, когда она подняла с пола его старый, потрёпанный учебник по физике. Его душило чувство глубокого, всепоглощающего стыда. Стыда за эту убогую, нищенскую обстановку, за горы лжи, которые он вынужден нести, и за то, что втягивает эту яркую, чистую девушку в свой личный, непроглядный хаос. — Про Мэй... — он запнулся, чувствуя, как в горле встаёт колючий, огромный ком. Каждое слово давалось с мучительным усилием. — Она... она не безответственная. Честное слово. Она просто... она отдаёт всего себя работе. В благотворительных фондах, помогает тем, кому хуже... Её почти никогда не бывает дома. Она верит, что я уже взрослый и могу сам о себе позаботиться. Он лгал. Снова и снова лгал. И от этого внутри всё выгорало дотла, оставляя лишь горький пепел. Он смотрел на спину Мионы, и его разум отказывался понимать: почему она здесь? Почему она, такая ослепительная, уверенная, идеальная во всём, тратит своё время на него, на его убогое жилище и его жалкие проблемы? — Почему ты это делаешь? — его голос прозвучал тихо, сдавленно, словно он боялся задать этот вопрос вслух. Он уставился на свои крепко сцепленные, побелевшие в суставах пальцы. — Мы знакомы всего ничего. В университете я для всех — просто бледная тень, тот странный парень, который вечно опаздывает и бормочет что-то себе под нос. А ты... ты приходишь сюда, обрабатываешь мои раны, моёшь мой пол, разгребаешь мои завалы... Он поднял на неё глаза, и в них читалась неприкрытая, почти детская ранимость и полное, абсолютное недоумение. — Зачем тебе всё это, Миона? Ты ведь могла быть сейчас где угодно. С Джеком и его компанией, на какой-нибудь роскошной вечеринке в центре... Почему ты выбрала именно этот захолустный подвал и... меня? Питер замер, затаив дыхание в ожидании её ответа. В этот миг он был как никогда близок к тому, чтобы рухнуть на колени и выложить ей всё — и про Мэй, и про своё одиночество в этом огромном, безразличном городе, который стёр его из памяти, и про невыносимую тяжесть, которую он носит на своих плечах каждый день и каждую ночь. Миона закончила наклеивать последний пластырь и, не дожидаясь его разрешения, продолжила методично собирать разбросанные по комнате пустые стаканы и смятые листы бумаги. Она делала это с пугающей, почти инопланетной эффективностью, которую Питер, в своём неведении, списывал на врождённую педантичность и аккуратность, даже не подозревая, что каждое её движение было отточено годами изнурительных тренировок в спецслужбах и доведено до автоматизма. Питер сидел на краю своей неубранной кровати, наблюдая за ней. Ему было неловко до глубины души, и в то же время его согревало странное, давно забытое тепло от того, что кто-то просто... находился рядом. В его тихом, пустом мире. — Почему ты это делаешь? — повторил он почти шёпотом, не отрывая взгляда от своих сцепленных пальцев. — Мы знакомы всего пару дней. В университете я для всех — просто призрак. А ты... ты приходишь сюда, обрабатываешь мои синяки, убираешься в моей берлоге... Зачем тебе это всё, Миона? Ты ведь могла быть сейчас где угодно. Почему ты выбрала именно этот подвал и... меня? Миона остановилась у стола, держа в руках стопку старых, пыльных газет. Она медленно, почти невесомо повернулась к нему, и её взгляд — мягкий, отрепетированный до мельчайших деталей, но от этого не менее пронзительный и глубокий — остановился на его лице. — Потому что, в отличие от всех остальных, я вижу то, что они не хотят замечать, — произнесла она негромко, и её голос звучал на удивление, почти пугающе искренне. — Ты ужасно одинок, Питер. Совершенно один. И я не вижу вокруг тебя ни одной живой души, которая протянула бы тебе руку. Питер вздрогнул, будто её слова были физическим ударом. Они попали в самую сердцевину, в ту самую рану, которую он так тщательно скрывал от всего мира после того рокового заклинания Стрэнджа. Он почувствовал, как внутри всё сжимается в тугой, болезненный ком. — Это так... заметно? — он попытался выжать из себя подобие улыбки, но губы лишь беспомощно дрогнули. — Что я... совершенно один? Он отвел взгляд к запылённому окну, за которым клубился вечерний город. Он не мог сказать ей правду о Мэй — о том, что её больше нет, и что это он, Питер Паркер, виновен в её гибели. Для Мионы Мэй была лишь «безответственным опекуном», который слишком много работает, и Питер не стал её переубеждать. Эта ложь была в тысячу раз легче, чем признать вслух, что он остался совершенно один во всей бескрайней, равнодушной вселенной. — Знаешь, — Питер с трудом сглотнул подступивший к горлу колючий ком, — иногда мне кажется, что я — просто призрак, блуждающий среди людей. Они проходят мимо, смотрят сквозь меня... Никто не обязан замечать какого-то парня из Куинса. Он снова посмотрел на неё. В этот миг она казалась ему единственным спасательным кругом в бушующем океане его одиночества. Он не знал, что эта забота, это участие — всего лишь часть пари с Джеком, не знал, что она — агент Щ.И.Т.а, виртуозно манипулирующая чувствами ради выполнения миссии. Для него она была просто чудом — удивительной, прекрасной девушкой, которая по какой-то непостижимой причине разглядела его в кромешной тьме. — Спасибо, Миона, — прошептал он, и в его голосе звучала неподдельная, глубокая благодарность. — Ты даже не представляешь, как важно было это услышать. Насчёт Мэй... ты, наверное, права, она часто пропадает на работе, и мне бывает... очень тяжело. Наверное, я и правда полный профан в том, чтобы заводить друзей и... не отталкивать людей. Миона подошла к нему и слегка, почти невесомо коснулась его плеча. Её прикосновение было тёплым сквозь ткань футболки. — Теперь ты не один, Паркер. Я здесь. И я не уйду, пока не буду абсолютно уверена, что с тобой всё в порядке. «Цель полностью дестабилизирована и демонстрирует готовность к глубокой психологической привязке. Этап эмоционального внедрения можно считать успешно завершённым», — бесстрастно, как диктофон, отметил её профессиональный, аналитический ум. Но когда Питер поднял на неё глаза, полные такой безграничной, чистой и наивной благодарности, Миона почувствовала странный, неприятный холод где-то глубоко под рёбрами. Как будто её собственная, искусно сконструированная маска начала понемногу, неотвратимо прирастать к её настоящему лицу. — Ну всё, хватит этой мрачной лирики, — она внезапно улыбнулась, с лёгкостью снова становясь той самой очаровательной, чуть дерзкой студенткой. — Давай закончим наводить тут блеск, и ты закажешь нам самую большую и жирную пиццу во всём Куинсе. Я умираю от голода, как волк. Питер улыбнулся в ответ — впервые за долгие, мучительные недели по-настоящему, широко и беззащитно. Он чувствовал, как этот вечер, этот странный, хаотичный визит, меняет что-то внутри него, перекраивая реальность. А Миона продолжала безупречно играть свою роль, даже не подозревая, что парень, которого она в глубине души считает «неуклюжим хлюпиком», всего сутки назад едва не погиб, защищая от угрозы этот самый город, который теперь загорался за окном тысячами равнодушных огней.