Читаемый

Когда последний потрёпанный мешок с мусором был затянут тугим узлом, а стопки старых газет аккуратно выровнены в углу, Миона с чувством безмолвного, холодного удовлетворения окинула взглядом преобразованное пространство. Квартира по-прежнему оставалась маленькой, бедной и пронизанной духом одиночества, но теперь в ней можно было дышать, не ощущая удушающего давления хаоса. Порядок был наведён. Для неё это не было простой уборкой. Это была тонкая, многоуровневая операция по вербовке. Каждая её фраза, каждый сочувствующий наклон головы, даже то, как она невзначай, будто заботясь, поправляла мятый воротник его футболки — всё это было звеньями одной цепи, ходами в изощрённой психологической игре. В Красной Комнате её учили железному правилу: самая убедительная ложь та, в которую подмешана щепотка правды, выверенная до миллиграмма. — Знаешь, Питер, — она грациозно устроилась на краю тяжёлого письменного стола, изящно скрестив ноги, её взгляд, мягкий и понимающий, был направлен на него снизу вверх, — я ведь тоже не из тех счастливчиков, чьё детство было укутано в вату идеальной семьи. Мой отец… он человек очень специфического склада. Вечно в разъездах, вечно в центре каких-то немыслимых передряг. Мне рано пришлось усвоить простую истину: рассчитывать можно только на себя. Наверное, поэтому у меня такой… почти аллергический рефлекс на тех, кто, как и я когда-то, пытается в одиночку тащить на своих плечах весь мир. Она сделала искусную, рассчитанную паузу, давая возможность её словам, этой приманке «искренности», проникнуть в его сознание. Это был классический приём из учебника: поделись чем-то личным, создай иллюзию близости, и объект инстинктивно откроется в ответ. Питер, присевший на стул напротив, смотрел на неё с нарастающим, почти благоговейным восхищением. Ему казалось, что он наконец-то нашел родственную душу, человека, который без слов понимает весь внутренний хаос, терзающий его изнутри. — Я и представить не мог, что у такой… у тебя могли быть подобные проблемы, — признался он, невольно подаваясь вперёд, будто тянулся к источнику тепла. — Ты всегда кажешься такой… безупречной. Как будто у тебя каждая деталь жизни под неусыпным контролем. — Это всего лишь хорошо отрепетированный фасад, Питер, — Миона мягко улыбнулась, и в уголках её глаз искусно промелькнула тень грусти — крошечная, но заметная. — Мы все носим маски, не так ли? Просто некоторые из нас становятся в них настоящими виртуозами. Но иногда, знаешь, так смертельно устаёшь от этой игры. И дико хочется её сбросить, чтобы просто… заказать жирную пиццу с кем-то, кто не станет осуждать тебя за дырявые носки или свежий синяк под глазом. Питер тихо, с облегчением рассмеялся, ощущая, как тот тугой, болезненный узел в груди, затянутый ещё со дня смерти Мэй, начинает понемногу, ниточка за ниточкой, распутываться. Доверие — штука хрупкая и опасная, но сейчас оно прорастало между ними, как упрямый цветок, пробивающийся сквозь толщу асфальта. — Ты права, — сказал он, доставая свой потрёпанный смартфон. — Какую начинку предпочитаешь? Я знаю одно местечко, где готовят самую божественную пепперони в радиусе пяти кварталов. — Полностью полагаюсь на твой вкус, Паркер, — она подмигнула ему, в её взгляде играли искорки лёгкого, беззаботного веселья. — А пока наше спасение в пути, расскажи-ка мне о своих чертежах. Я заметила на столе какие-то схемы, пахнущие квантовой физикой. Неужели ты и вправду во всём этом разбираешься, или это просто хитрый план произвести впечатление на старика Уолтерса? Она задавала вопросы, которые заставляли его чувствовать себя значимым, умным, интересным — всем тем, чем он никогда себя не считал. Питер оживился, его глаза загорелись привычным для него, но давно не проявлявшимся энтузиазмом. Он начал рассказывать — о своих идеях, о науке, о магии фотографии, которая ловит неуловимые моменты жизни, о своих тихих, никому не ведомых мечтах. Он даже не заметил, как Миона, будто искусный дирижёр, незаметно направляла беседу, выуживая из его потока сознания крупицы информации: его привычки, его глубинные страхи, его немногие, но крепкие привязанности. Для неё это была идеальная рабочая сессия: объект расслаблен, барьеры сняты, уровень доверия достиг отметки в 85% и продолжал уверенно расти. Глупый спор с Джеком был уже практически у неё в кармане. Но когда Питер, в самом разгаре своего увлечённого монолога, внезапно умолк, посмотрел на неё и тихо, почти с извинением произнёс: «Спасибо, что пришла сегодня, Миона. Я… я даже не осознавал, как отчаянно мне этого не хватало», — в отлаженной системе её мыслей на миг возникли помехи, короткое замыкание. «Слишком просто. Слишком открыто. Как, чёрт возьми, он до сих пор живёт в этом мире?» Но вслух она лишь произнесла, и её голос прозвучал тёпло и естественно: — Для этого, собственно, и существуют друзья, Питер. А теперь, где же наша обещанная пепперони? Я готова съесть целую коробку, а то и две. Вечер пролетел в лёгких разговорах под аккомпанемент хрустящей корочки и тягучего сыра. К тому моменту, когда Миона начала собираться, чтобы сделать вид, что уходит, Питер был уже по уши влюблён в созданный ею образ. Она выстроила для него тихую, безопасную гавань в бушующем море его личного ада, даже не подозревая, что сама невольно становится единственным якорем в его полностью разрушенном мире. Миона откинулась на спинку стула, наблюдая за Питером сквозь полуприкрытые, будто сонные веки. Её мозг, однако, продолжал работать в фоновом режиме, безостановочно сопоставляя факты, анализируя мелочи. — Знаешь, Питер, мы здесь всего ничего, но мне уже начинает казаться, что в нашем университете царит какая-то… чрезмерная дисциплина для обычного вуза, — она задумчиво накрутила прядь каштановых волос на палец. — Эти новые системы биометрического сканирования на каждом входе, эти странные, слишком подтянутые ребята в одинаковых тёмных костюмах, околачивающиеся у кабинетов администрации… Ты не обращал внимания? Меня иногда посещает ощущение, что за нами следят куда пристальнее, чем за секретными проектами в недрах Старк Индастриз. Питер на мгновение замер, его вилка с дымящимся куском пиццы остановилась на полпути ко рту. Он бросил быстрый, почти рефлекторный взгляд на зашторенное окно, словно проверяя, не притаился ли за стеклом чей-то недобрый глаз. — Я… — он запнулся, — я думал, это просто повышенные меры безопасности. Нью-Йорк, всё-таки… Хотя ты права, в главном корпусе вчера было как-то неестественно тихо. Слишком… стерильно. Будто больница. Миона мысленно отметила его наблюдательность. Даже за пару дней, не имея её подготовки, он успел уловить настороженный, холодный «запах» Гидры, хотя и не знал, как назвать этот феномен. Она получила нужное подтверждение: даже рядовые «гражданские» чувствуют неладное. Теперь пора было плавно вернуться к своей основной, текущей роли. Она мягко улыбнулась, и её взгляд снова стал тёплым, почти игривым. — Впрочем, хватит о мрачных теориях заговоров. У нас с тобой есть проблема куда насущнее, чем параноидальные фантазии нашего ректора, — она обвела взглядом его побитое лицо и скованные, осторожные движения. — Слушай, Питер… Мне стоит остаться здесь на ночь, чтобы присмотреть за тобой, или ты уже достаточно взрослый и самостоятельный мальчик, чтобы пережить тёмное время суток в гордом одиночестве? Питер чуть не поперхнулся куском пепперони. Он закашлялся, и его лицо моментально приобрело цвет томатного соуса, стекающего с пиццы. — Остаться? В смысле… ночевать? Здесь? — он растерянно обвёл глазами свою крохотную, хоть и сияющую теперь чистотой квартиру. — Миона, я… я бесконечно тебе благодарен, честно. Но тебе совсем не обязательно! Тут даже нормально прилечь негде, кроме этого старого дивана… и вообще, тебе наверняка будет неудобно, неловко… Его сердце заколотилось с такой силой, что он испугался — а вдруг она услышит этот грохот? С одной стороны, мысль о том, что Миона останется, вселяла в него животный ужас: а вдруг ночные кошмары заставят его метаться и кричать? А если её любопытство приведёт к тому, что она случайно наткнётся на спрятанный под кроватью запасной костюм Человека-Паука? Но с другой… В этих стенах после ухода Мэй воцарилась такая всепоглощающая, давящая пустота. Тишина по ночам становилась почти осязаемой, физически болезненной. — Я не кусаюсь, Питер. Если только ты сам об этом очень вежливо не попросишь, — она подмигнула ему, наслаждаясь его беспомощным смущением. — Мне и диван сойдёт. Заодно прослежу, чтобы у тебя не поднялась температура от этих ссадин, и ты не начал бредить о квантовой запутанности. А завтра утром вместе отправимся на пары — чтобы ты снова не «споткнулся о порог» по дороге. Питер посмотрел в её глаза. В них читалась такая непоколебимая уверенность и спокойствие, которых ему отчаянно не хватало уже много месяцев. — Ладно, — выдохнул он, капитулируя. — Если ты действительно уверена, что не сбежишь отсюда через пару часов, услышав, как скрипят половицы… то я буду только счастлив. Спасибо, Миона. Правда. «Объект демонстрирует полное доверие. Психологический контакт установлен и закреплён на глубоком уровне», — безэмоционально констатировал её внутренний голос. Но когда она встала, чтобы помочь ему донести до мусорного ведра пустую картонную коробку, она вдруг поймала себя на странной, непрофессиональной мысли: ей, вопреки всем протоколам, на удивление не хотелось возвращаться в свою стерильную, безжизненную, напичканную техникой квартиру Щ.И.Т.а. — Что ж, решено, — сказала она, щёлкая выключателем на кухне. — Доставай запасное одеяло, Паркер. Сегодня я исполняю роль твоего персонального телохранителя. Пока Питер возился в шкафу, Миона, прислушиваясь к его движениям, мягко, но настойчиво вернула разговор к практическим вещам. — И, Питер… Прежде чем устроиться на посту, — она кивнула в сторону ванной комнаты, — тебе неплохо бы принять душ. Ты весь в пыли от уборки и… от всего остального. Горячая вода разгонит кровь и снимет часть напряжения с мышц. Питер, выглянув из-за дверцы шкафа с охапкой постельного белья, снова покраснел. — О, да… конечно. Я… я сейчас быстро. — Не торопись, — её голос прозвучал спокойно, без намёка на смущение. — Я пока тут обустрою себе наблюдательный пункт. Слушай, — она добавила, и в её тоне вновь зазвучали практические, почти материнские нотки, — ты там поосторожнее. Не делай резких движений, чтобы не разошлись эти царапины. И если почувствуешь головокружение или ещё что — сразу кричи. Дверь оставь незапертой, на всякий случай. Последняя фраза была выверенным ходом. Предложение оставить дверь приоткрытой звучало как проявление предельной заботы о его безопасности, но на деле это был ещё один, почти незаметный шаг к стиранию последних границ, к созданию ощущения абсолютной, интимной близости и доверия. Для него это было доказательством её самоотверженности. Для неё — тактическим преимуществом и возможностью услышать что-то лишнее, если он, расслабившись под струями воды, начнёт что-то бормотать себе под нос. — Я… хорошо, — тихо согласился Питер, полностью поддавшись её уверенному, властному обаянию. Она знала, что засыпать в непосредственной близости от цели — грубейшее нарушение всех мыслимых и немыслимых протоколов Щ.И.Т.а. Но сегодня, в этой тихой, бедной квартире в Куинсе, её это волновало удивительно мало. В конце концов, она была дочерью Дэдпула. А Дэдпулы, как известно, всегда пишут свои собственные, безумные и непредсказуемые правила. Миона вышла из ванной, её фигура тонула в мягком облаке пара, окутывавшем узкий коридор. На ней была одна из заношенных, мягких от времени футболок Питера, которую он, бормоча извинения, сунул ей перед душем. Серая ткань болталась на ней, как мешок, едва достигая середины бёдер, обнажая стройные, загорелые ноги. Влажные каштановые пряди волос липли к шее и вискам, а кожа под тонкой тканью всё ещё горела лёгким румянцем после обжигающих струй воды. Она не ожидала встречи. Питер, краснея до корней волос, заверил её торжественной клятвой, что будет «сидеть тише мыши в своей комнате, не дыша», лишь бы не создавать ей малейшего дискомфорта в тесноте его жилища. Но едва её босая ступня коснулась прохладного линолеума за порогом ванной, как её тело на полном ходу врезалось во что-то твёрдое, неподвижное и неожиданно теплое. — ПИТЕР! — её крик, непроизвольный и резкий, сорвался с губ, а руки инстинктивно взметнулись вперёд, цепляясь за опору, чтобы не рухнуть. Её ладони с размаху уперлись прямо в его грудную клетку. И в этот миг, несмотря на то, что её сознание находилось в режиме «расслабленной, обычной девушки», её профессиональный, сканирующий мозг выдал мгновенный, безошибочный отчет: слишком твёрдо. Под тонкой, поношенной тканью его домашней майки её пальцы ощутили не податливые мышцы заурядного студента-очкарика, а невероятно плотную, упругую массу, напоминающую спрессованную сталь или полимерный композит. Это было столкновение не с «хлюпиком Паркером», а с живой, дышащей бетонной стеной. Питер, который, судя по всему, просто пробирался на кухню за стаканом воды, потерял равновесие от неожиданного удара. Его паучье чутьё, этот внутренний радар, взвыло сигналом тревоги, но он в панике попытался заглушить его, чтобы не выдать себя каким-нибудь неестественным, акробатическим пируэтом на глазах у ошеломлённой девушки. В результате он лишь нелепо взмахнул руками, как птенец, и тяжело повалился назад на старый, потёртый ковёр, увлекая за собой Миону всем своим весом. Они рухнули в клубах пара на пол узкого коридора в хаотичном переплетении конечностей. Миона оказалась сверху, всем телом прижатой к его неожиданно твёрдой и широкой груди. В нос ей ударил густой, смешанный аромат — его простого мыла, тепла кожи и чего-то ещё, неуловимого, почти электрического, с лёгким металлическим привкусом, как воздух после далёкой грозы. — О, Боже… я… я ужасно виноват! — затараторил Питер, застыв в ужасе и боясь даже пошевелиться. Его лицо, освещённое тусклым светом из приоткрытой двери ванной, стало густо-пунцовым. — Я думал, ты ещё… я просто хотел воды… я не должен был выходить! Прости! Ты не ударилась? Всё в порядке? Миона замерла, глядя на него сверху вниз сквозь влажные ресницы. Её сердце колотилось с бешеной частотой — и не только от испуга и внезапности. Она чувствовала, как его руки, которые он осторожно, почти благоговейно положил ей на талию, чтобы поддержать, слегка, почти незаметно дрожат от напряжения. «Ладно, Паркер, либо ты тайный олимпийский чемпион по тяжелой атлетике, либо у тебя под кожей титановый экзоскелет», — промелькнула у неё язвительная мысль, но вслух она выдала совершенно другое, с идеально сыгранной нотой лёгкого возмущения в голосе: — Ты же… ты клятвенно обещал сидеть в своей берлоге! — она сделала вид, что пытается высвободиться, хотя внутри её скорее разбирал смех от всей абсурдности ситуации. — Ты меня до полусмерти перепугал, идиот! И посмотри, теперь я с ног до головы в пыли с этого твоего древнего ковра! Она не спешила подниматься. Тактический расчёт подсказывал, что психологическая вербовка процветает на почве вынужденной близости, а сейчас они были близки настолько, что она чувствовала каждый вдох его грудной клетки и исходящий от всего его тела почти физический жар. Питер смотрел на неё снизу вверх, и в его широко раскрытых глазах читалась такая искренняя, почти болезненная смесь обожания, паники и глубочайшего смущения, что Миона на секунду позволила себе забыть о тенях Гидры, о дурацком пари и о бесконечных отчётах для Щ.И.Т.а. — Я… я всё исправлю! — прошептал он, запинаясь на каждом слове. — Я… я принесу тебе свежее полотенце? Или… или просто мгновенно испарюсь с лица планеты? Мне кажется, это был бы самый оптимальный выход для всех. Миона не выдержала и тихо, сдавленно рассмеялась, уронив лоб на его напряжённое плечо. Вибрация её смеха отдалась в его теле. — Пожалуйста, оставь бедную планету в покое, Паркер. Она тебе ещё пригодится. Лучше просто помоги мне подняться, а? Он, краснея ещё пуще, осторожно приподнял её, стараясь касаться только рукавов футболки и избегая любого лишнего контакта. Но Миона, следуя своему плану, намеренно задержалась в его неуверенных объятиях на пару секунд дольше необходимого, позволив своему телу мягко прижаться к нему. — Знаешь, — прошептала она ему прямо в ухо, тёплое дыхание коснулось его кожи, прежде чем она окончательно отстранилась, — для парня, которого, по твоим словам, обижают во дворах, ты на удивление… солидно сложен. Может, тебе стоит просто встать посреди их компании, и они сами разобьются о тебя, как волны о скалу? Она подмигнула ему, лукавая искорка мелькнула в её ещё влажных глазах, и, ловко подобрав болтающийся подол футболки, быстро скользнула в полутьму его комнаты, оставив Питера стоять одиноко в тёмном коридоре. Он застыл, словно парализованный, тяжело и прерывисто дыша, как рыба, выброшенная на песчаный берег. «Чёрт, Миона, полегче на поворотах», — прошипела она себе мысленно, прикрывая за собой дверь. «Слишком много вопросов и странностей для одного вечера. Но, боже правый… этот Паркер определённо, абсолютно и полностью не тот, за кого себя выдаёт». Шатенка прислонилась спиной к холодной поверхности закрытой двери, пытаясь унять предательскую дрожь в коленях и ровно дышать. В комнате царил глубокий полумрак, лишь призрачный, желтоватый свет уличного фонаря пробивался сквозь щели в старых, потертых занавесках, отбрасывая на пол и стены длинные, искажённые тени. «Что же ты такое скрываешь, Питер Паркер?» — пронеслось у неё в голове, настойчивое и острое. Кончики её пальцев всё ещё горели памятью о том невероятном, противоестественном сопротивлении его мышц. Это не была плотность культуриста или пловца. Это была та сверхъестественная, компактная структура, которую она встречала только у тех, кого тренировали принимать на себя удары, равные по силе тарану грузового состава, и кто обладал ускоренной регенерацией, как она сама… или как её отец. — Чёрт возьми, какая же это нелепая, дурацкая ситуация… — прошептала она в тишину, медленно сползая по гладкой деревянной поверхности двери на пол. И тут её внезапно, с неожиданной силой, накрыла волна странного, почти истерического веселья. Настоящей Мионе Уилсон — дочери Уэйда Уилсона, наследнице самого абсурдного и непредсказуемого хаоса во вселенной — этой самой неловкости, этой человеческой, житейской нелепости не хватало больше всего на свете. Последние годы её существование превратилось в стерильный, идеально отлаженный механизм агента Щ.И.Т.а. Получила холодный приказ от Фьюри, выслушала вежливые, лишённые эмоций инструкции от Марии Хилл, нейтрализовала угрозу, составила безупречный отчёт и погрузилась в безсновидный сон до следующего задания. Смертельная, всепоглощающая скука. Уровни допуска 8, 9, 10… Какая, в сущности, разница, если ты — всего лишь высокофункциональный, живой инструмент в гигантской, бездушной системе? Она закрыла глаза, прислонившись головой к двери, и перед её внутренним взором, как старый, заезженный фильм, поплыли кадры из другого времени. Тот короткий, яркий и безумный период между 15 и 18 годами. Время, когда она была по-настоящему, дико и безоглядно свободна. Она вспомнила, как они с папой угоняли шикарные тачки не ради наживы, а просто чтобы прокатиться навстречу закату где-нибудь на пустынных дорогах Нью-Джерси, с ветром в волосах и криками восторга. Как они ввязывались в дурацкие, кровавые драки с наёмниками в грязных, пропахших бензином переулках, а потом, сидя на капоте разбитой машины, делили остывшие, но невероятно вкусные чимичанги, смеясь над своими синяками. В ней всегда, с самого детства, боролись и уживались две противоположные силы: строгая, дисциплинированная стажировка в Щ.И.Т.е, где каждый жест, каждое слово должны были быть безупречыми, и безумные, непредсказуемые выходки с Дэдпулом, где можно было наконец сбросить все маски и просто быть собой — громкой, дерзкой, хаотичной и по-настоящему живой. Папа, Уэйд, всегда говаривал с своей фирменной, искорёженной мудростью: «Миона, солнышко, если жизнь отказывается подкидывать тебе лимоны, чтобы сделать лимонад, просто укради целый грузовик с ними и швырни прямо в рожу следующему зазнавшемуся суперзлодею. Запомни: скука — это первый признак того, что ты умерла, но ещё не упала». Сейчас, в этой тесной, забитой книгами и схемами квартирке в Куинсе, она чувствовала отголоски того же самого хаоса, но облачённого в другую, социальную, человеческую форму. Это было не так зрелищно, как взрывать секретные склады Гидры, и не так весело, как сносить головы роботам-убийцам, но этот хаос заставлял её сердце биться с непривычной, почти забытой частотой. Это был хаос чувств, неловкости, невысказанных слов и тайн. «Папа бы сейчас точно лопнул от смеха, пошутил бы что-нибудь похабное про «твёрдого Паркера» и наверняка сломал бы четвёртую стену, чтобы спросить у читателей, видели ли они что-нибудь столь же идиотски милое», — подумала она, и на её губах дрогнула грустная, но тёплая улыбка. Она поднялась с пола и, как тень, скользнула к дивану, укладываясь под грубоватое, но чистое шерстяное одеяло, которое он ей предоставил. Здесь, в этой комнате, пахло не стерильным антисептиком и озоном электроники, как на авианосце Щ.И.Т.а. Здесь пахло жизнью. Настоящей, непарадной. Пылью старых книг, сладковатой пыльцой от засушенных между страницами цветов, древесной стружкой, дешёвым стиральным порошком и едва уловимым, знакомым ароматом самого Питера. «Что ж, ладно, Паркер. Ты официально стал моим самым интригующим и запутанным проектом за последние годы. И дело даже не в этом дурацком споре с Джеком, — мысленно подвела она итог. — Ты — живая, дышащая аномалия в моей слишком правильной, слишком предсказуемой жизни агента. И я обещаю тебе, я докопаюсь до самой сути того, что скрывается под этими твоими мешковатыми свитерами и застенчивой улыбкой. Даже если для этого мне придётся вытрясти из тебя правду по косточкам». За тонкой стеной послышались крайне осторожные, крадущиеся шаги — Питер, видимо, всё же решился осуществить свой первоначальный план и добраться до кухни за водой, стараясь при этом быть тише падающего пера. Миона не могла сдержать широкой, почти хищной ухмылки в темноте. — Спокойной ночи, Паркер! — громко, почти весело крикнула она в стену, закидывая руки за голову и устраиваясь поудобнее. — И постарайся, пожалуйста, не врезаться лбом в дверцу холодильника! Я не хочу завтра объяснять врачам, как мой напарник по учёбе получил сотрясение мозга на ровном месте! Ответом ей было сдавленное, испуганное: «Да… да, конечно! И тебе!» — и почти сразу же громкий, неприятный звук чего-то металлического, падающего на кафельный пол. Миона зажмурилась, но улыбка не сходила с её лица. Этот хаос, этот прекрасный, нелепый, человеческий хаос ей определённо, безумно нравился. И впервые за долгое время она засыпала с этой мыслью, а не с холодным анализом предстоящего рабочего дня.