Часть 3

      Гермиона даже точно не знает, когда это произошло. Не понимает, когда именно ее чувства изменились. Но вдруг… стоит ей посмотреть на него, как сердце начинает колотиться, и она чувствует себя одновременно и переполненной, и спокойной, как будто ей хочется сбежать, но одновременно чтобы он обнял ее. И она знает, знает, что ей всего тринадцать, что она ничего не понимает в любви и что все ее чувства, скорее всего, глупые и мимолетные, но…       Она уверена, что влюблена в Рона Уизли.       И так же уверена, что это невзаимно.       — Миона… — позвал он с набитым ртом, и Гермиона скривилась, но все равно вслушалась в то, что он хочет сказать. — Что это у тебя за странное выражение лица?       — Ничего не странное, Рон, — пробормотала она, опираясь щекой на ладонь. Она огляделась по переполненному кафе, пытаясь понять, куда пропал Гарри. Он уже опаздывал на десять минут.       — Риддл сегодня не придет? — спросил он, снова жуя свой сэндвич.       — У него работа, — ответила она, отпивая из стакана и снова бросая взгляд на дверь.       Теоретически, быть наедине с мальчиком, который тебе нравится, должно быть приятно, но на деле Гермиону это только нервировало. Что она вообще должна делать? Флиртовать? А как вообще люди флиртуют?       — Он хоть когда-нибудь НЕ работает? — спросил Рон.       — Ну, учитывая, что он сирота, ему нужны деньги… — Рон поперхнулся круассаном, и Гермиона вспомнила, что тема родителей Тома — или, точнее, их отсутствия — для других людей была куда менее удобной темой, чем для нее самой и Тома.       С тех пор, как они были детьми — а она была тогда довольно бестактным и упрямым ребенком, если честно — и как-то раз ляпнула что-то о его отсутствии семьи почти без сочувствия, Том, кажется, оценил такой подход, так что она к нему привыкла. Это было проще, если честно. Если он не хочет, чтобы его жалели, значит, Гермиона и не будет. И это даже облегчало возможность вызывать его на разговор по поводу всякой ерунды, особенно когда дело касалось его мнения о семье… и его уверенности в том, что она обязана слушать, что говорят ее родители.       Но поднимать эту тему публично — обычно всех напрягало, так что стоило остановиться.       — Господи, — выдохнул Рон, запивая застрявший в горле кусок водой. Похоже, он хотел что-то еще сказать, но Гермиона не дала ему договорить.       — Я имею в виду… он, эм… он любит работать, — соврала она, потому что знала, что Том ненавидит свою работу и воспринимает ее лишь как средство достижения цели. — Поэтому он так много работает, ему это… ну… нравится.       Рон фыркнул, указав на ее маффин — тот, что он ей купил, потому что она не взяла с собой денег. С набитым ртом он спросил:       — Ты это доедать будешь?       Гермиона покачала головой и придвинула к нему тарелку. Она вообще не понимала, как он может столько есть и оставаться таким тощим.              — Ну, я точно возненавижу работу, когда вырасту, — сообщил он. — Разве что стану профессиональным футболистом, вот это было бы…       — Ты бы проиграл каждый чертов матч, будь ты профессиональным футболистом, — раздался смешливый голос у нее за спиной.       — Гарри! — радостно позвала Гермиона, оборачиваясь и видя, как тот кладет ей руку на плечо в приветствии и садится рядом, напротив Рона, который щурился на него с подозрением.       — Я лучше тебя! — заявил Рон, а Гарри громко рассмеялся и, протянув руку, ухватил маффин, который Рон только что забрал у Гермионы, и откусил от него огромный кусок.       — В твоих мечтах, Уизли, — пробормотал он с полным ртом.       — Ладно, крутой парень, — сказал Рон, выхватывая маффин обратно. — Двадцать фунтов, что я смогу выиграть…       — Нет, — резко оборвала их Гермиона. — Мы не будем проводить день за игрой в футбол, ради всего святого…       — Гермиона Грейнджер? — раздался визгливый голос, заставив всех троих обернуться в поисках источника. Гермиона была слегка ошарашена, увидев Лаванду Браун, спешащую к их столу. Хотя… «слегка» было мягко сказано. Она не могла вымолвить ни слова, пока Лаванда села рядом с Роном, улыбаясь Гермионе так, будто они были лучшими подругами. Ну, они, конечно, не были врагами, иногда разговаривали на уроках истории, но близкими точно не были… — О боже, как странно встретить тебя здесь!       Они бывали здесь почти каждую субботу, так что Гермиона не понимала, что здесь странного.       — Эм… привет, Лаванда… — пробормотала она, все еще ошеломленная тем, какого черта та уселась рядом и так мило улыбается… — Ты не представишь меня? — спросила Лаванда. — А, ну да… Гарри, Рон — это Лаванда. — Девочка приятно улыбнулась двум мальчикам постарше. — Она со мной в параллели, мы… эм… знакомые.       Лаванда рассмеялась.       — О, мы просто одноклассницы, — сказала она. — Знаю, мы мало разговариваем, Гермиона, — она состроила слегка грустную гримасу, — просто ты такая умная, и иногда мне кажется, что я тебя раздражаю.       Гермиона не знала, что ответить, потому что Лаванда действительно ее порой раздражала.              Гарри рассмеялся, как и всегда легко сходясь с новыми людьми:       — Да, наша Гермиона — не то чтобы душа компании…       — Оу! — протянула Лаванда. — Наша Гермиона, как мило.       — Лаванда, — вмешалась Гермиона, пытаясь изобразить немного томовской показной вежливости, но у нее никогда не получалось так естественно. То, что должно было прозвучать мягко-вопрошающе, получилось немного резко: — Тебе что-то нужно?       Лаванда замялась, окинула взглядом троицу, затем неуверенно улыбнулась:       — О, ну… я просто хотела поздороваться, но если мешаю, то я могу…       Она начала подниматься, и Гермиона, хоть и хотела, чтобы Лаванда ушла, не хотела выглядеть грубой, так что перевела взгляд на двух друзей.       — Ну… можешь остаться, если мальчики не против, — сказала она, тайно надеясь, что кто-нибудь скажет «нет».       Рон пожал плечами:       — Да пусть остается.       Гермиона едва удержалась, чтобы не скривиться, но когда Лаванда радостно засияла, снова села рядом с Роном, положила руку ему на руку и наклонилась ближе — все вдруг стало ясно.       И вот тут она уже не смогла скрыть гримасу.       — Я часто вижу тебя на футболе после школы, — призналась Лаванда. — Ты такой классный. Ты точно сможешь стать профи.       Рон, конечно, расплылся в довольной улыбке и бросил гордый взгляд на Гарри, который с трудом сдерживал смех.       — Видал? — сказал Рон. — Я же говорил.       Лаванда рассмеялась так, будто он только что выдал самую смешную шутку на свете, что было нелепо, потому что шутки у Рона никогда не были смешными. К этому моменту выражение Гермионы окончательно превратилось в открытую гримасу отвращения, и, пока она была полностью сосредоточена на Лаванде и Роне, не заметила, что Гарри все это время наблюдает за ней.       — Эм… — протянул он неловко, глядя то на нее, то на Рона. Потом мягко взял ее за руку и поднял со стула. — Гермиона, пойдем со мной за едой, я тебе что-нибудь куплю.       — Но Рон уже мне купил… — начала она.       — А я вот хочу тебя побаловать, — сказал он уверенно.       У Гермионы не было причин подозревать Гарри в чем-то, так что она позволила ему увести ее к очереди у кассы, где в стеклянной витрине лежали пирожные. Но, уходя, она все же бросила взгляд назад и увидела, что Лаванда снова смеется.       — Он вообще-то не такой уж и смешной, — буркнула она себе под нос, но Гарри услышал.       — Знаешь… — сказал он медленно, как будто сам не был уверен, стоит ли говорить. — Рон же не будет… ну, встречаться с Лавандой. Ей же тринадцать…       — Мне тоже тринадцать, — возразила Гермиона.       По выражению Гарри стало ясно — он именно этого и ожидал, но не хотел говорить вслух. Значит, снова сказала что-то не то.       — Ой, ну серьезно? — пробормотал он. — Рон?       Гермиона нахмурилась.       — Я вообще-то не понимаю, о чем ты…       — Миона, — перебил он. — Да ладно тебе. Я же вижу.       Она замолчала, засунула руки в карманы юбки, отводя взгляд — типичное «я не хочу говорить об этом».       — Ну… я понимаю, наверное, — продолжил Гарри. — Но Рон?       — А что в этом такого удивительного? — обиделась Гермиона.       Гарри задумчиво нахмурился, а потом выдал кривую улыбку:       — Да просто… не думал, что кто-то вообще может влюбиться в Рона.       — Гарри, ты ужасен, — фыркнула она, совсем не в настроении шутить. Щеки жгло: если Гарри заметил — значит, возможно, и Рон заметил, что должно было бы ее обрадовать, но на деле не обрадовало совсем. Она не хотела, чтобы он знал.       — Мне что, слух изменяет? — протянул полный издевки голос у них за спиной.       И если ее щеки до этого просто горели, теперь они наверняка были пунцовые. За ними стоял Драко Малфой с мерзкой ухмылкой.       — Грейнджер втрескалась в Уизли? О, ну это просто…       — Отвали, Малфой, — выплюнула Гермиона.       Но ухмылка только расширилась.       — Оу, — притворно протянул он, будто хотел покривляться, но слишком сильно смеялся, чтобы сохранить сарказм. И смех делал издевку еще более унизительной. — Ты что, стесняешься? Да неудивительно. Влюбиться в Уизли — это же…       — Эй! — вмешался Гарри, хватающий Малфоя за ворот рубашки. — Закрой пасть, хорек.       Он отпустил его так же резко, как схватил — просто предупреждение. Гарри не был тем, кто лезет в драку первым, в отличие от Рона, который дрался вообще со всеми.       — Отстань, Потти, — огрызнулся Малфой. — Хоть я и младше, это не значит, что я не могу…       — Оставь нас в покое, Малфой, — прервала его Гермиона стальным тоном. — Пока я не расстроилась.       Она подчеркнула последнее слово. Тот все понял сразу. Мгновенно побледнел, скривился, поискал взглядом Тома — даже если того рядом не было — и быстро ретировался.       Гарри же ничего не понял.       — Я все еще считаю забавным, что он тебя боится, — сказал он.       Гермиона не стала объяснять, просто уставилась на свои ботинки, желая провалиться под землю.       — Слушай, Миона, я не скажу Рону…       — Я знаю, — ответила она тихо.       — Потому что ты мне тоже друг, — напомнил он.       — Я знаю.       Он замялся, глядя на продавщицу, которая освободилась от предыдущего ученика:       — И… ну… Риддл знает?       — Я никому толком не говорила, — призналась она. — И не уверена, что Тому вообще есть дело. Он же не особо интересуется… свиданиями или… чем-то таким. Почему ты спрашиваешь?       — Ну… не знаю. Просто подумал… О, здравствуйте, — пробормотал он продавщице, показывая на пирожное и шаря по карманам в поисках денег.       Гермиона нахмурилась: причем тут Том? Потом решила — ну да, Том ненавидит Рона, может, он бы был недоволен ее чувствами.       Но это вообще-то не его дело.       — Ну, в общем, — сказал Гарри, возвращаясь с едой и протягивая ей кусок торта, который она не просила, но приняла. — Не переживай из-за Лаванды. Мы что-нибудь придумаем, чтобы тихо от нее избавиться.       Гермиона пожала плечами, делая вид, что ей все равно. Гарри тут же фыркнул, видя, что ей вообще не все равно, и пошел вперед, а она поплелась за ним.       Она ненавидела тот факт, что единственный человек, которому она когда-либо призналась в своей (откровенно говоря, постыдной) невзаимной любви, относился к этому как к шутке. Она никому больше не рассказывала, не с кем было обсудить, каково это — любить того, кто тебя не любит. У нее не было подруг (или друзей вообще, если честно), чтобы поделиться этим. Но если бы у Гермионы была подруга в подобной ситуации, она бы точно не смеялась. Она бы пожалела, испытывала бы ту же неловкость, попыталась бы как-то поддержать… но точно не смеялась бы.       И все же реакция Гарри была лучше предполагаемой реакции Тома. Она сильно смягчила, когда сказала, что Том «не будет против». На самом деле Гермиона была уверена, что он будет, особенно потому, что речь о Роне. Том и так был достаточно собственнически настроен по отношению к ее компании (она знала его достаточно давно, чтобы знать его недостатки). Ей даже страшно представить, как бы он отреагировал, если бы узнал, что ей кто-то нравится сильнее, чем он.       Хотя… это не так. Она никогда не думала о своих чувствах к Рону как о чем-то, что превышает ее чувства к лучшему другу. Это было просто другое. Время с Роном — это взрывной коктейль из нервов, адреналина, ощущения, будто желудок делает сальто. С ним было волнительно, непредсказуемо, захватывающе. А с Томом…       Ну, Том тоже был непредсказуемым. Но по-другому. Том был ей так же знаком, как собственные родители. Он заботился о ней, а она — о нем, но тихо, чтобы он не заметил. Он был ее лучшим другом, ее семьей. Гермиона никогда не могла бы любить кого-то больше. Но любовь, как она начала понимать, бывает бесконечно разной. И то, как она любила Рона…       Ну, Том не поймет. Так что думать об этом бессмысленно.       — Гермиона? — позвал Гарри. Он остановился, обернулся и увидел, что она замерла посреди пути. — Ты в порядке?       Она кивнула и пошла дальше.       Она просто не станет рассказывать Тому. Гарри, судя по всему, уверен, что Рон в любом случае не заинтересуется ею, даже если он и не сказал этого прямо, так что нет причины, по которой Тому надо об этом знать.       Но Гермиона забыла, что Малфой тоже знает.

***

— Книга стоит восемьдесят фунтов? — ахнула она, глядя на Тома через стол в столовой. По понедельникам у них совпадал обеденный перерыв, и у них был свой закрепленный столик в углу, где они всегда ели вдвоем. Вне школы Гермиона редко могла проводить с ним время — с учетом того, сколько он работал, — так что она ценила эти минуты. Он кивнул, скривившись.       — Примерно столько я и зарабатываю за неделю, если Берк поставит меня в смены, — пробормотал он.       — А подешевле нигде нет? — спросила она.       — Если бы было, стал бы я вообще думать о том, чтобы тратить всю недельную зарплату? — парировал Том, подняв бровь.       Она выразительно посмотрела на него — мол, «отвали со своим сарказмом» — но в итоге лишь закатила глаза и пропустила мимо ушей его тон.       — Ну… — сказала она задумчиво. — Может, это будет тебе подарок на день рождения?       Он посмотрел на нее, уголки губ лениво дернулись вверх.       — Ты купишь мне книгу за восемьдесят фунтов? — уточнил он.       — Не я, — ответила она, изображая искреннее недоумение. — Может, кто-то из твоих других друзей?       Гермиона выдержала паузу, наблюдая, как он прикусывает нижнюю губу, все еще ухмыляясь. Затем она сложила губы в притворно-смущенную гримасу и добавила:       — Ой… точно…       Том не засмеялся, но она-то видела — ему смешно. Он вообще редко смеялся. По-настоящему — почти никогда. Разве что свои фальшивые «социальные» смешочки, которые она вообще не считала. Она ухмыльнулась, раз он молчал, и снисходительно пояснила:       — Это была шутка про то, что у тебя нет друзей, Том. — Она убрала улыбку, словно становясь серьезной. — Возможно, твоя абсолютная неспособность к юмору немного затруднила понимание.       Он все-таки хмыкнул, или что-то вроде того. Но тут его взгляд скользнул ей за плечо — как он часто делал, будто контролировал всю комнату одновременно — и его лицо мгновенно изменилось. Том часто переключался из одного состояния в другое, но она знала, что у его перемен всегда есть причина, поэтому обернулась и оглянулась через плечо, чтобы увидеть источник его внезапного гнева. И он был зол — тихим гневом, который испытывал всякий раз, когда появлялся на людях, скрывая его за льстивыми улыбками и остроумными ответами.       Драко Малфой пялился прямо на них. И, едва встретившись с ее взглядом, встал и направился к их столу.       — Черт, — прошептала Гермиона.       — Набирается смелости, — тихо сказал Том, глядя, как Малфой идет к ним. Гермиона подняла глаза на Тома, а он смотрел на приближающегося мальчика так, как лев смотрит на добычу. Ей не нравилось, как довольно он выглядит.       — Он безобидный, Том, — подчеркнула она. Тот никак не отреагировал. — Он абсолютно беззубый, все только тявкает.       — Возможно, ему нужен намордник, — мрачно заметил Том. Она бросила на него умоляющий взгляд — хотя бы притворись вежливым!..       Но он уже был в режиме «социального хищника»: расправил плечи, выпрямился, и когда Малфой подошел, Том улыбнулся самой безукоризненно-вежливой улыбкой.       — Добрый день, мистер Малфой, — произнес он так любезно, что это прозвучало как угроза.       Малфой, в который раз балансируя между важностью и страхом, кивнул ему:       — Риддл. — Потом повернулся к Гермионе. Гораздо менее вежливо. — Грейнджер.       — Малфой, — поприветствовала она его так же ядовито, недоумевая, какая у него вообще могла быть причина подойти к ним. Он никогда не подходил к ней в присутствии Тома. Никогда. — Чего тебе?       — Не сидишь с Уизли и Поттером, да? — спросил он будто между прочим, игнорируя ее вопрос. Гермиона сузила глаза. Что он удумал? — А Лаванда Браун, кажется, довольно легко заняла твое место.       Гермиона приподняла бровь — да, она знала, что переняла это у Тома, но это действительно классный жест.       — И что, тебя так это волнует? — спросила она.       — О, волновать должно не меня, — протянул Малфой, криво улыбаясь — якобы жестоко, но рядом с Томом он выглядел почти ангелом. — Просто кажется, что твой дорогой маленький Уизел теперь явно предпочитает Браун.       Внезапно Гермиона поняла, что именно пытается сделать Малфой, и почувствовала, как ее сердце охватила слепая паника. Она не подала виду, лишь стиснула зубы и мельком взглянула на Тома, который спокойно наблюдал за Малфоем, а затем снова посмотрела на последнего.       — Очень прискорбно, — сказала она ровным голосом.       — Я бы просто не хотел… — продолжил Малфой, положив руку на сердце, театрально изображая сочувствие. — Чтобы твое сердечко разбилось, когда он неизбежно выберет ее, Грейнджер.       — Спасибо, — сухо ответила Гермиона. — Можешь идти.       — Ну, после того как я услышал, как сильно ты его лю…       — Если я не ошибаюсь, Малфой, — перебила она холодно, — именно ты сейчас куда сильнее переживаешь, с кем проводит время Рональд.       Малфой резко нахмурился.       — Я понимаю, что безответная любовь — тяжкое бремя, но постарайся не быть настолько очевидным.       Тут он побледнел от ярости.       — Значит, ты ему не сказала? — процедил он, не глядя на Тома, но смысл был очевиден. Гермиона сузила глаза. — Разве он не твой лучший друг?       — Очень мило ты притворяешься, будто знаешь, что такое дружба, — парировала она. — Но ведь все знают: единственная причина, по которой рядом с тобой кто-то вообще стоит — это кошелек твоего отца.       — Заткнись, Грейнджер, — прошипел он.       — Подожми хвост и марш обратно к своим фальшивым друзьям, — отрезала она. — Пока я не расстроилась.       Глаза Малфоя мгновенно дернулись в сторону Тома, потом снова на Гермиону. Лицо исказилось чем-то средним между оскалом и ужасом. Он развернулся и быстро ушел.       Гермиона позволила себе короткую победную улыбку и повернулась к Тому.       Тот смотрел на нее слишком внимательно.       — Ты используешь меня как угрозу? — спросил он.       Она дернулась.       — Ну… это эффективно, — пробормотала она.       Он, кажется, был почти доволен. Но выражение исчезло слишком быстро.       — О чем он говорил? — спросил Том.       Гермиона вдохнула носом — глубоко, неуверенно. И он знал этот жест: она нервничает. Но она все равно уставилась на тарелку и соврала:       — Я никогда не понимаю, что он несет…       — Не лги мне, — сказал он ровно, низко, почти угрожающе.       Ей не понравился этот тон.       — Это не важно, Том, — парировала она таким же ровным голосом. Его лицо стало каменным. Глаза же горели как огонь.       — Тогда зачем ты лжешь?       Она вдохнула снова, отвела взгляд, будто искала спасения в стенах столовой.       — Потому что это… неловко. И… ну… неважно…       — Гермиона, — произнес он опасно.       Гермиона резко посмотрела на него с возмущением в глазах.       — Я просто… Малфой подслушал мой разговор с Гарри в субботу, вот и все, — выдохнула она. — Он просто хочет меня взбесить.       — О чем был разговор? — перебил Том.       Она моргнула.       — Что?       — О чем. Вы. Говорили? — повторил он, наклоняясь вперед.       — Ты злишься, — заметила она.       — Потому что ты что-то скрываешь, — сказал он, почти шипя. — Ты никогда и ничего от меня не скрываешь.       Это было трудно опровергнуть.       В конце концов она выдохнула:       — Он услышал, как я сказала Гарри, что… что мне нравится Рон Уизли.       Том замер.       — Я не говорила Гарри, — поспешила уточнить она, чувствуя себя виноватой, словно изменила ему. — Он сам понял. А Малфой услышал. И, конечно же, не мог промолчать. Я не сказала тебе, потому что… знала, что ты будешь недоволен.       — Недоволен? — тихо повторил Том.       — Ну… да? — выдавила она. — Ты ведь недоволен?       Он помолчал.       — Нет.       — Ты злишься?              — Да.       — Из-за того, что я не сказала? Или из-за того, что это Рональд? — уточнила она.       Он сжал челюсть.       — Из-за всего.       Она вздохнула, возвела глаза к потолку и оперлась локтями на стол, чтобы можно было закрыть лицо руками.       — Не то чтобы это было твое дело, — язвительно сказала Гермиона. — Потому что, вопреки тому, что ты, возможно, думаешь, ты не можешь решать, кто для меня достаточно хорош, а кто нет…       — Это не вопрос моего решения, — тихо и злобно возразил он. — Это просто факт.       — Я сама решаю, — подчеркнула она, словно он ничего не говорил, — кто мне подходит. Мне нравится Рональд. — Он сердито посмотрел на нее и ничего не сказал. — Вот почему я тебе не сказала, Том. Я знала, что ты будешь вести себя как ребенок…       — Он тебе не нравится, — сказал он, как будто читал ее мысли, как будто пытался доказать, что Гермиона сама не понимает, что чувствует. — Ты просто не можешь смириться с тем, что он тебя недолюбливает, и теперь путаешь дискомфорт с влюбленностью.       — Как ты смеешь… — прошипела она. — Между прочим, я влюблена…       Он резко схватил ее за запястье, оборвав.       — Не смей, — прошипел он.       Гермиона злобно на него зыркнула.       — Я пойду и сяду с Роном, который, как ты говоришь, меня недолюбливает, — выплюнула она. — А с тобой я поговорю, когда ты перестанешь вести себя как ребенок.       Она попыталась встать, но Том дернул ее за руку, удерживая. Слишком сильно — до синяка.       Она не знала, что он хотел там ей дальше сказать, потому что не дала ему шанса:       — Я тебе друг, Том, — сказала она, и его хватка тут же ослабла, как будто этот комментарий напомнил ему, кто она такая, напомнил, что он никогда раньше не прикасался к ней с намерением причинить вред. — А не твоя собака.       Он промолчал, но его злость не исчезла.       — И я могу любить того, кого сама выбираю, — закончила Гермиона, вырывая свою руку и вставая из-за стола. Она подняла поднос и ушла, не произнеся больше ни слова.       Том не пошел за ней: он не мог сделать это, не устроив сцену, а он никогда не устраивал сцен, если это не было абсолютно необходимо. Гермиона унесла свой поднос к мусорке по пути к Гарри и Рону. И Малфой, как оказалось, был прав: Лаванда тоже там сидела, но Гермиона ни за что бы не вышла из столовой, где Том смог бы последовать за ней и загнать ее куда-нибудь в угол, чтобы опять попытаться проявить власть, которую он не имел никакого права проявлять…       Она опустилась на стул рядом с Гарри, который вздрогнул от ее внезапного появления и даже не поздоровался, увидев ее кислую мину.       — Оу… — неуверенно промямлил он. — Ты…       — В порядке, — резко ответила Гермиона. Он посмотрел на нее молча, и она добавила: — Мы с Томом поругались.       — Из-за чего? — выпучил глаза Рон. — Вы же никогда не ссоритесь!       Это было совершенно неправдой, но Гермиона не стала ничего отвечать, просто пожала плечами и решила больше не говорить. Они не стали настаивать — особенно потому, что Лаванда продолжала болтать о какой-то совершенно неважной ерунде и отлично отвлекала их от ее раздражения.       Она знала, что, возможно, не имеет никакого права злиться — особенно потому, что у нее нет ни малейшего права на Рона, — но после комментариев Малфоя и абсолютно несправедливого ответа Тома у нее не осталось ни фильтра, ни терпения. И слушать, как Лаванда болтает с Роном, откровенно флиртуя, и как Рон слушает и отвечает…       Гермиона не имела никакого права ревновать, никакого права злиться, но чувства никуда не делись, кипели внутри и вылились наружу, когда она резко сказала:       — Лаванда.       Та повернулась к ней в шоке.       — Тебе делать больше нечего, кроме тратить свое время на заигрывания с парнем, который скорее стал бы тебе нянькой, чем стал бы встречаться с тобой?       Лаванда вытаращилась, Рон покраснел словно мак — будто он даже не понял, что Лаванда флиртовала, — а Гарри поперхнулся едой.       — Тебе тринадцать лет, имей хоть крупицу самоуважения.       Наступила тишина. Очень тяжелая.       Гермиона знала, что сказала лишнее, знала, что это полностью результат ее ссоры с Томом, но… Гарри и Рон были ее друзьями. Лаванда не имела права врываться в ее компанию и пытаться увести Рона у нее, да пускай даже если бы у Гермионы не было чувств к нему. Лаванда могла все изменить, могла…       Она на секунду подумала, не поэтому ли Том был зол — не потому ли, что он думал, что Рон все изменит. Такие его чувства Гермиона могла бы понять, но это все равно не давало ему права говорить ей, что она должна чувствовать, как ей жить, и уж точно не давало права злиться на нее. Она все еще была на него очень зла.       Но, возможно, теперь ей стало хотя бы понятнее.       Как бы там ни было, ее друзья и Лаванда все еще смотрели на нее в полном шоке, и она встала. Бросила взгляд на стол, где сидели они с Томом, пытаясь увидеть: там ли он еще, увидит ли, что Гермиона ушла, пойдет ли за ней. Но его уже и след простыл.       Ее достала эта любовь.

***

      Том ждал ее снаружи после школы. Он делал так всегда, но Гермиона не удивилась бы, если бы он после их ссоры этого не сделал. Она была рада, что он все же пришел. В последние несколько лет он всегда провожал ее домой, даже после того как устроился на работу, все равно находил время пройтись с ней, прежде чем наставало время уходить.       Сегодня это ощущалось немного менее комфортно, но все равно она была рада его видеть. Ей многое нужно было сказать.       — Во-первых, — произнесла она, едва подойдя достаточно близко, чтобы он ее услышал. Том изогнул бровь, будто ожидал, что она будет его отчитывать, но тайно надеялся, что она хотя бы несколько минут промолчит. — Ты не можешь говорить мне, что я чувствую. Я знаю это лучше тебя.       — Сомневаюсь, — пробормотал он. Гермиона его проигнорировала.       — Во-вторых, — продолжила она строго, стараясь выдать заранее заготовленную речь прежде, чем он успел ее разозлить и сбить с мыслей, — нравится тебе это или нет, но твое одобрение касаемо того, с кем мне встречаться, меня не волнует. Выбирать буду я, а не ты.       — Тебе тринадцать, — спокойно перебил он. — И что ты вообще понимаешь в отношениях…       — А ты что понимаешь? — бросила Гермиона. — Ты думаешь, будто намного умнее только потому, что ты старше, но… Том, что ты вообще можешь знать о…       — Пойдем, — перебил Том, взяв ее за руку и оглядевшись по сторонам, и повел ее от школьного входа, чтобы они могли пойти домой. Она резко вырвала руку.       — Нет, — заявила она. — Ты просто хочешь голову мне делать подальше от чужих глаз.       Он снова схватил ее за руку, его голос стал строгим, почти властным:       — Пойдем.       Как будто это был приказ. Как будто он имел какое-то право приказывать ей.       — Знаешь что, Том? — взорвалась она, не утруждая себя попыткой вырваться снова — он все равно бы схватил ее обратно. — У меня и помимо тебя есть жизнь…       Его лицо едва заметно дернулось, будто он хотел что-то резко ответить, но заставил себя сдержаться.       — И, может быть, я еще слишком мала, может быть, я действительно ничего не понимаю, — продолжила она, — но однажды я начну с кем-нибудь встречаться, однажды я выйду замуж, и тебе нужно понять…       Он отпустил ее руку и закатил глаза, засунув руки в карманы и подняв взгляд к небу, словно умолял высшие силы дать ему терпения.       — Почему ты обращался со мной как с ребенком? — возмутилась Гермиона. — Я не дитя какое-то, Том.       — Тебе тринадцать, — процедил он. — Конечно же ты дитя.       — Ты, может, и согласен прожить всю жизнь в одиночестве, Том, — огрызнулась она, — но я — нет.       — Ты не будешь в одиночестве, — резко ответил Том.       Она понимала, что он имел в виду его самого, их дружбу. Но Том не понимал: это было не одно и то же. Она хотела парня. Хотела поцеловать кого-нибудь. Хотела романтики, хотела влюбиться. Он, может, не желал себе подобного, но она-то была другой. Гермиона не собиралась прожить жизнь, никогда не испытав влюбленности.       И она подумала — совсем чуть-чуть, в промежутке между его фразами — возможно, поэтому она так была уверена, что влюблена в Рона. Она не была глупой: знала, что чувства в таком возрасте почти наверняка исчезли бы, особенно романтические. Но это не делало их менее реальными.       Она на секунду подумала, что, возможно, Том был прав. Но даже если был — это все равно было не его дело.       — Я не такая, как ты, Том, — заявила она. — Я не какой-то социопат, которому вообще неинтересно заводить хоть какие-то отношения, кроме одного-единственного друга…       — Мы согласились, что это спорный термин, — спокойно напомнил он. Да, этот разговор у них уже был.       — Прекрати, — резко сказала Гермиона. — Мы вообще не об этом говорим.       — Эй, Риддл! — кто-то окликнул его. Том раздраженно повернул голову, чтобы увидеть, кто вмешался в разговор. Это был Гарри, махавший с футбольного поля рядом со школой, держа мяч. Гермиона заметила, как у Тома дернулась бровь: знак крайнего раздражения. — Пойдешь играть?       Играть его звали всегда. И Том всегда говорил «нет». Когда они с Гермионой задерживались после уроков, футболисты неизменно звали его в игру. Такова была цена его харизмы — все хотели с ним дружить, потому что никто не знал, каким он был на самом деле. Он всегда отказывался. И Гермиона уже видела, как он открыл рот, чтобы сказать свое вечное «нет», но тихо перебила его:       — Скажи «да», — сказала она с ядом в голосе, хотя слова сами по себе были мягкими. — Я не хочу, чтобы ты шел со мной домой.       Он резко опустил взгляд на нее, словно она его ударила. И, возможно, так оно и было. Том всегда ходил с ней домой — это стало частью их повседневности с тех пор, как однажды он появился на пороге ее дома и очаровал ее родителей. Дождь, солнце, снег — неважно, он всегда провожал ее домой.       — Гермиона, — произнес он. Не сердито, не удивленно, но тем ровным, выверенным тоном, которым он говорил с учителями, пытаясь их впечатлить. Сам факт, что он использовал этот тон на ней, вызвал у нее новую волну ярости.       — Иди, — рявкнула она. — Сегодня ты меня домой не ведешь. Так что, может, хоть раз попробуешь завести себе других друзей.       И, развернувшись, она ушла прочь. Злобное выражение лица не исчезло даже тогда, когда она хлопнула дверью дома, а ее родители обернулись, напуганные.       — Что случилось? — первым спросил ее отец.       — Том — мудачье! — взорвалась она.       — Гермиона! — ахнула мать. — Следи за языком!       — Простите, — автоматически ответила Гермиона, хотя совсем этого не чувствовала.       Она не знала, согласился ли Том играть в футбол.       Но очень надеялась, что да.       И очень надеялась, что он там сломал себе ногу.

***

      К следующему утру ее злость заметно поутихла. Гермиона все еще стояла на своем в том, что Том Риддл не имел никакого права указывать ей, что делать и кого любить, но в то же время мысли о его реакции больше не вызывали желания биться головой о стену.       Когда злость немного отступила, она смогла признать, в чем именно он был прав. Рон действительно ее не любил — или, по крайней мере, не любил так, как ей того хотелось бы. И учитывая, что первой реакцией Гарри на ее вспышку из-за Лаванды было заверение, что Рон не станет с ней встречаться, потому что ей тринадцать — и, скорее всего, сначала он вообще решил, что она злится из-за неприязни к Лаванде, а не из-за чувств к Рону, — она предположила, что в словах Тома про ее возраст и невежество из-за возраста могла быть доля правды.       Он все еще оставался придурком, и Гермиона все еще была на него зла, но вспоминала, что чувствовала, когда Лаванда сидела рядом с Роном. Она вспоминала тот маленький страх, что именно она могла изменить динамику их компашки, тот тихий страх, лежавший где-то за пределами ее влюбленности, тот страх, который нашептывал, что Лаванда могла у нее отнять друзей. И она подумала, что, возможно, даже если Том никогда бы этого не признал, именно так же и он себя чувствовал.       Гермиона была готова его простить, если он извинится.       Но когда она пришла в школу, Рон Уизли ходил на костылях, а на ноге у него был огромный гипс.       — О боже… Рон! — воскликнула она, увидев его, и поспешила к нему в панике. Он ответил лишь кривой улыбкой на ее явное беспокойство.       — Привет! — сказал он так, будто вообще не был травмирован.       — Что случилось? — выдохнула она.       — Несчастный случай на футболе, — пожал он плечами. — С парнями такое постоянно происходит…       — Да, но как именно это произошло? — спросила она, суетясь вокруг него так, что он только засмеялся над ней.       — Меня задели по ноге, — рассмеялся он. — Риддл пришел с нами поиграть…       Гермиона резко остановилась, будто ей на голову вылили ведро ледяной воды.       — Он, кстати, чертовски хорош, — продолжал Рон. — Ну и, в общем, он собирался выбить у меня мяч, но в него кто-то врезался, и нога прилетела мне прямо по голени…       — Он что, сломал тебе ногу?! — почти закричала она.       — Ну да, — пожал он плечами, будто это вообще не было чем-то серьезным. Гермионе захотелось вырвать себе волосы. — Я в порядке, — добавил он. — Он, правда, чувствовал себя ужасно…       — Где он? — зло спросила она, оглядываясь по сторонам в поисках Тома.       — Эм… — Рон немного растерялся от выражения ее лица. — Кажется, их параллель сегодня на экскурсии, так что его тут нет…       Разумеется. Конечно. Ее переполняло желание ударить его, сломать ему ногу и не чувствовать за это ни малейшего раскаяния. Как он мог сломать Рону ногу? Гермиона ясно представляла, как он с тем своим фальшивым обеспокоенным лицом вызывает скорую, как Рон корчится от боли, держась за переломленную голень, а потом Том возвращается в приют и просто смеется, как законченный…       — Ты в порядке? — медленно спросил Рон, нахмурившись от беспокойства.       Она кивнула, но хмурое выражение с лица так и не сошло.       — Тебе помощь не нужна? — резко спросила Гермиона.       Рон покачал головой, показывая на костыли.       — Неа, — сказал он, пожав плечами. — У меня вот это есть.       Она снова кивнула, настолько злая, что слышала, как у нее в ушах бьется сердце. Ей хотелось ударить кого-нибудь — одного конкретного человека, одного конкретного безумца, который только что перешел все возможные границы.       — А ты не знаешь, где Лаванда… — начал Рон.       Она резко перебила его:       — Нет, я не знаю, где Лаванда, Рональд, она мне не подруга.       — Ого, — он немного отпрянул, распахнув глаза. — Ладно, прости.       Гермиона подняла руку и ущипнула себя за переносицу. Черт, она была так зла. Она всегда знала, что Том склонен к насилию, когда кто-то делал ей больно, но… это же был Рон. Рон был их другом. Она только сказала Тому, что влюблена в него, и…       — Я не понимаю, почему ты так ее ненавидишь… — начал Рон.       — Тебе она нравится только потому, что каждый чертов день тешит твое эго, — зло перебила она его.       Его брови снова сошлись, но теперь в его взгляде было уже не беспокойство, а раздражение.       — Ну, по крайней мере, она куда приятнее тебя, — огрызнулся он. — Я вообще не понимаю, почему ты злишься.       — Ох, просто… — она оборвала себя, проведя руками по волосам и просто разворачиваясь, потому что была уверена: если она этого не сделает, то окончательно сорвется.       Во всем этом был виноват Том. Именно поэтому Гермиона не хотела говорить ему, кто ей нравится, потому что знала — он разозлится и сделает что-нибудь ужасно глупое, и…       И его даже не было в школе. Она не могла даже наорать на него за это.       Пока.       Она еле-еле пережила школьный день, отвлекаясь на свою злость. Гермиона надеялась, что время, которое ей придется провести в школе, немного ее остудит, но только больше бесилась. Ей надоело, что Том ведет себя так, будто имеет над ней какую-то власть просто потому, что он ее друг. Ей казалось, что она вот-вот взорвется…       Гермиона ждала его после школы у центрального входа, но он не появился. Она решила, что Том, возможно, мстит ей за вчерашний день — за то, что она бросила его у школы и не позволила проводить ее. Если бы она была в более спокойном состоянии, то, возможно, оставила бы этот вопрос до завтра. Она бы пошла домой, переспала с этим и поговорила с ним, когда уже была бы менее зла.       Но терпения у нее не было.       Она поехала туда, где он работал, но мистер Берк (который оказался куда более злобным и куда более пугающим, чем она его себе представляла) сказал, что сегодня не его смена. Тогда Гермиона снова села в автобус и проигнорировала второй шанс просто поехать домой и оставить это до завтра.       Она уже была в приюте однажды. Ей было десять, и она хотела сделать Тому сюрприз в субботу, так что нашла адрес его приюта в интернете и поехала к нему, но его реакция тогда гарантировала, что она больше никогда туда не поедет. Тогда он выглядел разъяренным, но, оглядываясь назад, Гермиона думала, что, возможно, он просто был смущен. Единственное, о чем он никогда не говорил, — это был приют, так что она уважала эту его границу.       Но, если честно, к черту эту его границу.       Когда она приехала к приюту, уверенности у нее было куда меньше, чем в тот момент, когда она выехала из дома. Гермиона знала, что Том разозлится, и понимала, что это только усилит конфликт. Но она всегда справлялась с неуверенностью за счет показной бравады, так что вместо того, чтобы поступить умнее и поехать домой, она подлетела к первому попавшемуся мальчику у входа и сказала:       — Мне нужно срочно увидеть Тома Риддла.       Мальчик уставился на нее широко раскрытыми, испуганными глазами.       — Я думаю, тебе не стоит видеть То…       — Я тебя спрашивала, что ты думаешь? — рявкнула Гермиона, испытывая легкие угрызения совести, потому что он вообще-то ни в чем не был виноват. — Мне нужно видеть его сейчас же. Иди, позови Тома Риддла и скажи, что его ждет Гермиона.       Тот помедлил лишь секунду, потом встал и медленно зашел внутрь, несколько раз оглянувшись на нее.       Она ждала, прокручивая в голове свои слова, снова и снова репетируя все, что собиралась ему сказать. Но когда Том вышел через входную дверь и направился к ней, то схватил ее за руку и почти потащил прочь от приюта, не дав ей сказать ни слова.       — Том… — начала она, пытаясь вырвать руку, но он смотрел прямо перед собой и тянул ее вниз по дороге к той самой автобусной остановке, откуда она приехала. — Что ты…       — Я просил тебя, — тихо сказал он, — никогда больше сюда не возвращаться.       — Ты сломал Рональду ногу, — выплюнула она.       Он отпустил ее руку.       — Да, сломал, — ровно признал он. — И если ты ждешь, что я извинюсь, то я не собираюсь…       — Он ничего плохого не сделал! — возразила она. — Рон наш друг…       — Твой друг, — поправил он, и лишь раздувшиеся ноздри выдали вспыхнувший гнев.       — Ладно, — уступила Гермиона. — Мой друг. Рональд мой друг, и он ничего не сделал ни тебе, ни мне, и у тебя не было никакого права…       — Я был зол, — сказал Том, будто это было достаточно, чтобы оправдать себя.       — Я тоже зла, — возразила она. — Значит ли это, что я должна сломать тебе ногу?       Он холодно рассмеялся: ему было легче быть таким, когда они были одни, и он позволял себе быть куда большим придурком, чем обычно.       — Хотел бы я это увидеть.       Гермиона, конечно, не сломала ему ногу, но толкнула изо всех сил. Это не сбило его с ног — Том все-таки был намного больше нее, — но это было достаточно неожиданно, чтобы на его лице наконец появилось настоящее, неподдельное чувство.       — Как ты смеешь! — начала она. — Ты должен быть моим другом, Том, а ты только и делаешь, что указываешь мне, что делать, а потом ломаешь ноги другим моим друзьям!       Он выглядел готовым что-то ответить, найти оправдание, но она перебила его прежде, чем он успел открыть рот:       — Ты вообще понимаешь, что ты меня расстроил?       Его губы резко сомкнулись.       — Ты не обращаешься со мной как с другом, Том, — продолжила Гермиона. — Ты обращаешься со мной как с собакой, и если ты собираешься так себя вести, я не хочу больше с тобой дружить!       Он физически отпрянул, словно она его ударила, сделал шаг назад, чтобы не потерять равновесие. Он выглядел потрясенным, по-настоящему потрясенным. Гермиона никогда раньше не ставила их дружбу под сомнение, даже когда Том делал то, с чем она была категорически не согласна. Но ее до чертиков достало, что он продолжал обращаться с ней как с ребенком.       — Мы больше не дети, Том, — яростно продолжила она. — Мы еще не взрослые, но… меня бесит, что ты обращаешься со мной так же, как тогда, когда мне было восемь!       Его дыхание стало быстрым и поверхностным, словно кричала не она, а он. Он попытался придать лицу какое-то выражение, но в итоге выглядел лишь растерянным.       — Гермиона… — начал он. Его голос был ровным, но выражение лица, поза и беспокойные движения рук выдавали его состояние.       Она не перебила его, но он все равно замолчал, словно ожидал, что она опять продолжит кричать. Но Гермиона больше не хотела кричать. Она хотела услышать, что он скажет. Хотела, чтобы он хотя бы раз извинился. Хотела, чтобы он признал, что был с ней жесток.       — Ты понимаешь, Том? — подчеркнула она. — На этой неделе ты был для меня ужасным другом.       — Да, — ровно ответил он. — Я понимаю.       Некоторое время они стояли молча. Подъехал автобус, двери открылись, и у Гермионы появился шанс уйти. Но она не ушла. Она покачала головой, и водитель с кислым выражением закрыл двери и уехал. Она сказала себе, что сядет в следующий автобус в любом случае — извинится Том или нет. У него было десять минут, и потом она уйдет.       — Рональд Уизли — идиот, — наконец сказал он после долгой паузы, и Гермиона почувствовала, как ее руки сжались в кулаки. Он это заметил. — Ты ему не нравишься, он тебя не понимает, ему плевать на все, что тебе важно…       Она отвернула голову, глядя на дорогу, и задумалась, не стоило ли все-таки уехать на том автобусе.       — Если ты с ним будешь встречаться, когда станешь старше, — продолжил Том, — то будешь несчастна.       — Ты не имеешь права решать это за меня, — сказала она. — У тебя нет такого права.       — Я твой друг, — зло выпалил он. — Разве это не дает мне такого права?       — Нет! — выкрикнула она. — Не дает!       — Ты знаешь, что я прав, — тихо сказал он, в голосе появилась отчаянная нотка. — Ты просто упрямишься.       — Не имеет значения, прав ты или нет, — возразила Гермиона, делая шаг вперед и беря его за руку, чтобы он понял, насколько это для нее важно. С возрастом они все реже держались за руки, детская невинность постепенно уступала место правилам взрослого мира, где мальчику и девочке нельзя держаться за руки, если они не влюблены. Она не думала, что Тому было бы до этого дело, но ей — было. В такие моменты ей было нужно взять его за руку, нужно было, чтобы он слушал, нужно было напомнить ему, кто она для него. — Ты не несешь за меня ответственности, Том, — сказала она ему. Его челюсть дернулась, и Гермиона поняла, что он с этим не согласен. — Мне не нравится, когда ты говоришь мне, что делать. Мне не нравится, когда ты пытаешься мной управлять, даже если ты думаешь, что защищаешь меня. Я это ненавижу, Том.       Его пальцы медленно сомкнулись вокруг ее руки, и теперь они держались так же, как когда были детьми. Части ее хотелось вернуться в то время, когда они были маленькими: лежали в траве в парке и смотрели на облака, прятались в библиотеке или на детской площадке, держались за руки, шли домой, менялись книгами и говорили о какой-то ерунде. Подростковый возраст был сложным и глупым, и хотя во всем остальном он был захватывающим — мысль о влюбленности, о средней школе и потом университете, о растущей самостоятельности, — то, что их дружбе приходилось меняться вместе с возрастом, пугало ее. Дети редко оставались друзьями с такого раннего возраста до самой взрослой жизни, но Гермиона не хотела его терять, не хотела становиться частью этой статистики.       — Если я сделаю глупый выбор в том, кого люблю, и мне будет больно, — продолжила она, — это будет моим решением и моей виной.       — Ты скажешь мне, кто тебя обидит, когда это случится? — спросил Том, и ей не понравилось, что он сказал «когда», а не «если». Тем не менее она нервно рассмеялась.       — Нет, — призналась она.       Он нахмурился.       — Почему?       — Потому что ты его убьешь, — сказала она нарочито преувеличенно, ожидая, что Том закатит глаза и скажет, что она перебарщивает. Но он этого не сделал. Он просто продолжал на нее смотреть, и ей не понравилась серьезность в его взгляде, так что она добавила: — Или что-то в этом роде.       Том все равно ничего не сказал.       Она вытащила свою руку из его ладони.       — Ты знаешь, что вел себя ужасно, — сказала Гермиона. — Ты это знаешь.       — Знаю.       Она стояла в тишине, напоминая себе, что если он не извинится до следующего автобуса, то она все равно уйдет, и это будет конец. Она не будет его упрашивать, не будет ему указывать. Она будет ждать. Если он сам по себе не извинится за то, что был полным придурком, то он и не заслуживает ее прощения.       Том глубоко вдохнул и устало выдохнул. Он засунул руки в карманы и посмотрел ей в глаза.       — Я не буду извиняться за то, что сказал тебе правду, — начал он, игнорируя ее мрачный взгляд. — Я не буду извиняться за то, что сломал Уизли ногу, потому что не жалею об этом.       Она закатила глаза, но он еще не закончил. Он вперил в нее тяжелый взгляд и наконец сказал:       — Но… я извиняюсь за то, что расстроил тебя.       Гермиона замялась и решила, что ее не устраивает, насколько расплывчато прозвучали его извинения, поэтому сказала только:       — Поясни.       Его хмурый взгляд стал еще тяжелее, и он сделал глубокий, успокаивающий вдох.       — Мне жаль, — начал он, — что я пытался навязать тебе власть, которой у меня нет. — Том ненадолго замолчал, а потом тихо признался: — Мне не жаль, что я не согласен с твоим выбором… других для тебя значительных людей, но я приношу извинения за то, что пытался заставить тебя со мной согласиться.       Она немного подумала, давая ему еще несколько секунд постоять в тишине, словно дать ему возможность немного пострадать, прежде чем тихо ответила:       — Тогда я тебя прощаю.       Он взглянул на нее краем глаза.       — Это так просто? — спросил он.       — Даже не надейся, — сказала Гермиона. — Ты мой лучший друг, и я не хочу на тебя злиться, но если ты сделаешь это еще раз, я тебя не прощу.       Она старалась, чтобы это звучало легко, хотя говорила всерьез, но он все равно выглядел очень серьезным.       — Мне не нравится мысль о том, что ты будешь встречаться с кем-то, — тихо признался Том.       Она прикусила губу, пытаясь придумать, что ответить.       — Когда ты будешь встречаться с кем-нибудь, я не буду злиться, — сказала она.       Он закатил глаза, а на губах появилась маленькая саркастическая улыбка.              — Я не собираюсь ни с кем встречаться, — сказал он, и в его голосе было куда больше яда, чем, как показалось Гермионе, требовалось.       Ее это не то чтобы удивило: он и правда не походил на того, у кого могли появиться серьезные чувства к кому-либо, кроме нее, но это все равно казалось странным. Том был, без сомнений, красив, умел очаровать кого угодно. Ей казалось странным, что у него не было ни малейшего желания когда-либо влюбиться.       Но она и представить не могла, чтобы Том когда-нибудь в кого-нибудь влюбился.       Гермиона не удержалась и на мгновение задумалась: если бы она была старше, полюбил бы он ее? Ей казалось, что Том уже ее любил, просто не так, как она только что себе представила. Если бы она была старше, если бы не оставалась для него ребенком, возможно, он любил бы ее так, как, по его словам, никогда не полюбит никого. Ведь однажды он уже говорил ей, что не планировал иметь вообще никаких друзей, пока не встретил ее.       Этот образ был странным — представлять, что он может любить ее, — но не совсем невозможным. Гермиона не могла представить себя с бабочками в животе или с головокружением рядом с Томом, потому что рядом с ним ей было слишком уютно, но она вполне могла представить, как они ходят на свидания — ужины, кино и все то, чем обычно занимаются люди на свиданиях, — потому что ей и так нравилось проводить с ним время. И она думала об этом не с тоской, не с желанием, а просто размышляла…       Ей не хотелось, чтобы ее лучший друг навсегда остался без любви. И Гермиона знала, что этого, скорее всего, никогда не случится, что это просто глупое «а что, если», но ей было бы не жаль позволить ему влюбиться в нее, если бы от этого Том стал счастливее. Интересно, хмурился бы он меньше, если бы влюбился? Его улыбки стали бы легче? Но при этом она не могла представить, чтобы Том вообще когда-нибудь кого-нибудь целовал — даже ее, даже в лоб. Она не могла представить, чтобы он этого захотел.       Мысль была глупой, но какое-то время оставалась где-то на задворках ее сознания. И эта мысль нравилась ей больше, чем мысль о том, что Том будет любить кого-то другого. На мгновение ей показалось, что, когда она сказала ему, что не станет злиться, если он будет встречаться, она, возможно, солгала. Потому что мысль о том, что он будет дарить кому-то другому эти жестокие, правдивые улыбки, злила ее сильнее, чем это должна была.       И в тот же момент Гермиона поняла. Это, конечно, не оправдывало его поведение, но она поняла, откуда взялась вся его злость, потому что сама мысль о том, что он будет относиться к кому-то так же, как относился к ней, мысль о том, что ему будет хотеться проводить с кем-то еще время — это злило ее куда сильнее, чем должно было. На самом деле, это злило ее гораздо сильнее, чем было хоть сколько-нибудь разумно.       К остановке подъезжал автобус, и она махнула ему, вытаскивая из кармана юбки проездной.       — Ну, — наконец сказала она, — тогда все в порядке, просто можешь проводить время со мной.       Она улыбнулась, пожав плечами — хотела показать, что шутит. Тома это не впечатлило. Он серьезно кивнул и опустил взгляд на асфальт, когда автобус наконец остановился рядом с ними.       Ей почему-то захотелось его обнять, потому что, хотя они и дружили уже очень давно, это была их первая ссора, в которой она всерьез задумалась о том, чтобы прекратить дружбу. Но они, вообще-то, никогда раньше не обнимались. Вообще.       Гермиона решила, что имеет на это право, поэтому шагнула вперед и просунула руки под его руки, обхватив его за талию и прислонив щеку к его груди. Том не двинулся, не выглядел ни шокированным, ни смущенным, ни особенно неловким — он просто вынул одну руку из кармана и положил ее ей на спину в каком-то корявом подобии объятия. Она отстранилась и улыбнулась, потому что, по крайней мере, он не оттолкнул ее, и без лишних слов зашла в автобус.       Она помахала ему из окна, пока автобус отъезжал, и он помахал в ответ.       Когда автобус тронулся, Гермиона обернулась на своем месте и увидела, как Том разворачивается и идет обратно от остановки к приюту, и ей стало немного тоскливо от того, как одиноко он выглядел, уходя туда, где ему так не нравилось быть. И хотя она была рада, что не оборвала с ним дружбу, она особенно радовалась за него. Ее жизнь была бы совсем другой без Тома, и она знала, что его жизнь была бы очень одинокой без нее.       И Рон Уизли того не стоил.

***

      Прошло какое-то время, прежде чем у Гермионы прошли бабочки в животе, но, наверное, это случилось примерно тогда, когда Рон минут пятнадцать хвастался тем, как он целовался с какой-то семнадцатилетней, а потом достал сигарету и отказался слушать ее лекции о вреде для здоровья, и тогда она решила, что, возможно, была не так уж сильно влюблена в него, как ей казалось.       Если честно, избавление от влюбленности ее взбодрило. Как ей ни хотелось влюбиться, она поняла, что ей намного комфортнее вне этого состояния, чем в нем. В конце концов, любить кого-то легче, чем быть влюбленной в кого-то. И, кроме того, если уж ей приходилось бы выбирать между Рональдом Уизли и… ну… чем угодно другим, она почти всегда выбрала бы что угодно другое, так что, возможно, это и с самого начала было не любовью.       Гермиона не ожесточилась в своих взглядах но романтические отношения, но начала понимать, что, если рядом с кем-то у тебя крутит живот, это еще не значит, что ты в него влюблен, а даже если и значит, это еще не делает вас совместимыми.       Том заметил, что она больше не влюблена в Рона, почти сразу, и это доставило ему неприличное количество радости.       — Если бы ты стер эту ухмылку со своего лица, было бы просто прекрасно, — сказала она ему.       — Повтори еще раз, — попросил он, ухмыляясь как сам дьявол, после того как она минут пятнадцать жаловалась ему на эссе Рона и на то, что он ожидал, что она за него все переделает, и разве он не знает, что она на два года младше? Гермиона даже не проходит эти темы, а все равно понимает их лучше него…       — Нет, — отказалась она. — Это не делает тебя правым.       — Нет, — согласился Том. — Конечно, не делает.       Он не улыбался так уже давно — свободно, хищно и без всяких ограничений, — так что она не смогла по-настоящему рассердиться на его саркастичный тон.       — В любом случае, — продолжила она, — следующего мальчика, в которого я решу, что влюблена, я тебе точно называть не собираюсь.       — Я все равно пойму, — сказал Том. — Ты паршиво врешь.       — Заткнись, — огрызнулась она. — Я не паршиво вру!       — Соври о чем-нибудь прямо сейчас, — предложил Том, наклоняя голову и глядя на нее сверху вниз.       Гермиона замешкалась.       — Ну… я даже не знаю, о чем соврать.       Он насмешливо фыркнул, пожимая плечами, как будто это что-то доказывало.       — Тогда ты соври.       — Я специально сломал Уизли ногу, — сказал он ровно.       Она остановилась, и он тоже остановился, подняв бровь, пока она смотрела на него в замешательстве.       — Но… — тихо начала она. — Но это же правда.       Он ухмыльнулся.       — Или… или ты как раз говоришь правду, потому что я жду лжи, так что, даже если это правда, технически это как бы ложь, потому что ты подаешь это как… или…       Том коротко рассмеялся и отвернулся, продолжая идти, словно она не стояла там, смертельно сбитая с толку из-за него.       — Том… — раздраженно окликнула Гермиона, догоняя его и вглядываясь в его лицо, словно могла бы по мимике понять, врет он или нет. — Это было специально? Честно.       — Нет, — ответил он.       Она недоверчиво приподняла бровь.       — Я специально его пнул, но я не собирался ломать ему ногу.       — Да ну, — начала она.       — Ты думаешь, я хотел два часа слушать, как он рыдает, пока мы везли его в больницу? Я просто хотел увидеть его лежащим на земле.       Она уперла руки в бока.       — И как ты себя почувствовал, когда понял, что она сломана?       Его ответная улыбка сказала ей все.       — Честно, Том, — фыркнула она. — Ты худший.       Он рассмеялся, и хотя его смех — редкий, слишком высокий, слишком жестокий и слишком холодный — всегда звучал странно, на этот раз он неожиданно согрел ее. И Гермиона взяла его за руку, потому что ей уже было не важно, что люди считают, что мальчик и девочка не должны держаться за руки, если они не встречаются. Том был ее другом, и она могла держать его за руку, если хотела. И он не отстранился, значит, ему это не мешало.       Но, вообще-то, она не была уверена, что он когда-нибудь вообще отстранялся.