Часть 2

      Родители Гермионы не были в восторге от странного, мрачного мальчика, которым их дочь была так одержима.       Когда она впервые начала болтать без умолку о новом друге по имени Том, они оба были счастливы — наконец-то у нее появился настоящий друг, а не просто приятный знакомый вроде того мальчика Гарри Поттера, или его приятеля Рональда Уизли, который, казалось, больше ее расстраивал. Эти мальчики, конечно, были милыми — по крайней мере в том смысле, что благодаря им Гермиона была не совсем изолирована. Но они никогда не слышали, чтобы она говорила о ком-то так долго, так вдохновленно, так бесконечно, пока не появился Том.       Но потом оказалось, что Том — это Том Риддл, десятилетний сирота из неблагополучного района Лондона. И они пытались смотреть шире, пытались доверять выбору своей дочери, но в конце концов Гермиона все еще была очень маленькой девочкой, а Том Риддл был очень… своеобразным мальчиком.       Они, конечно, дали ему шанс. Грейнджеры никогда не были и никогда не станут семьей, в которой взращивают предубеждения. Но когда Гермиона спросила, может ли ее новый друг Том провожать ее домой из школы…       — Просто дело в том, — сказала она однажды вечером за ужином, так взволнованно, что говорила с полным ртом картофельного пюре, — что теперь, когда Том перешел в среднюю школу, я не вижу его на переменах. Но если он сможет ходить со мной до дома, то мы сможем каждый день говорить о книгах и вообще!       — Гермиона, не разговаривай с набитым ртом, — мягко пожурила ее мать. — И… мы же забираем тебя каждый день.       — Я знаю! — защебетала Гермиона. — И это весело. Но мне почти девять, и… Том — мой лучший друг, а ему почти двенадцать, так что… вместе нам почти двадцать один, а этого достаточно, чтобы пить алкоголь в Америке, и…       — Гермиона, дорогая, — рассмеялся отец. — Это так не работает.       — Я знаю, — пробормотала Гермиона. — Я пошутила. — Ее родители переглянулись. — Но я правда думаю, что было бы здорово, если бы Том мог ходить со мной. — Она начала развозюкивать вилкой еду по тарелке, бросая взгляды то на родителей, лица которых выражали колебание, то на свою тарелку. — Многие дети ходят домой каждый день сами. А Том каждый день сам идет до приюта, у него огромный опыт, значит, со мной он будет очень осторожен. — Она уверенно кивнула сама себе и взяла еще ложку пюре.       — Да, мы не сомневаемся, что Том прекрасно умеет ходить домой, — сказала ее мать. — Но… возможно… возможно, сначала мы могли бы познакомиться с Томом.       Гермиона странно посмотрела на них.       — Зачем? — спросила она.       — Просто… — начал отец, бросив взгляд на мать, прежде чем посмотреть на Гермиону, которая смотрела на них с одной поднятой бровью: они понятия не имели, откуда она взяла эту привычку. — Мы хотели бы узнать твоего нового друга, прежде чем вы начнете проводить… слишком много времени вместе.       — Вы не просили познакомиться с Гарри и Роном, — заметила она, подозрительно щурясь. — Это из-за кролика?       — Эм… — растерялась мать, бросив беспомощный взгляд на мужа, но по его смущенному лицу поняла, что он тоже не в курсе. — Какого кролика, милая?       — Кролика Билли Стаббса, — сказала Гермиона. — Все думают, что Том его убил, но он не убивал.       Последовала короткая пауза.       — Они думают, что он убил кролика? — уточнил отец.       — Да, — сказала Гермиона. — Но он его не убивал.       Мать медленно вдохнула через нос, опуская взгляд в тарелку. Отец выглядел крайне озадаченным.       — Гермиона, — сказал он тяжелым, осторожным голосом, будто боялся ее реакции на следующие слова, — возможно, какое-то время тебе стоит держаться подальше от Тома, пока мы не встре…       — Нет! — воскликнула Гермиона, глаза расширились, вилка грохнулась на стол. — Нет, он правда не убивал того кролика, честно! — Ее родители снова переглянулись, а Гермиона отчаянно пыталась угадать, что они думают. — Он хороший, честное слово! Он… очень добрый и…       — Только пока мы с ним не познакомимся, — настояла мать. — А там мы увидим все, что видишь в нем ты.       Гермиона не хотела, чтобы ее родители встречались с Томом Риддлом. Она знала: если они увидят Тома, то увидят именно страшного, пугающего мальчика, который любит причинять боль тем, кто ему не нравится, и тогда они никогда больше не позволят ей с ним дружить.       Но она тихо кивнула и ничего больше не сказала.       Она знала, что родители хотят для нее только лучшего. Но последнее, чего она хотела, — это бросать своего лучшего друга. А если они не перестанут забирать ее после школы, Том не сможет идти с ней домой, и тогда Гермиона вообще его не будет видеть, ведь он уже перешел в другую школу, а…       Она просто должна убедить Тома вести себя как можно лучше.       Ее родители не должны увидеть в нем то, что видят все остальные.

***

      — Я не хочу знакомиться с твоими родителями.       — Да какая разница, чего ты хочешь, Том! — рявкнула Гермиона. Родители высадили ее в школу пораньше, и она пешком поднялась по дороге к средней школе, где Том сидел на ступеньках и читал — специально, чтобы поговорить с ним об этой ситуации. Но, услышав его равнодушие, она начала жалеть, что вообще пришла.       — Большая разница, — возразил он спокойно. — Я не хочу знакомиться с твоими родителями и не собираюсь.       Она глубоко вдохнула, медленно, как делает ее мама, чтобы успокоиться, и выдохнула, потирая глаза:       — Почему ты такой трудный? — спросила она.       — А почему ты хочешь, чтобы я встретился с твоими родителями? — парировал Том.       — Потому что они не хотят, чтобы мы дружили, — просто ответила она.       Его голова резко поднялась. Выражение лица стало таким же, как тогда, когда она застала его, прижавшего Драко лицом к земле на перемене.       — Что? — прошипел он.       — Они не хотят, чтобы мы дружили, потому что ты — страшный сирота, — сказала она. — И я пыталась объяснить им, что ты не страшный сирота, но теперь они хотят познакомиться с тобой, а тогда они увидят, что ты и есть страшный сирота, и больше никогда не дадут мне с тобой видеться…       — Это не важно, — сказал он спокойно, хотя в лице его ничего спокойного не было. — Тебе не обязательно говорить им, что ты проводишь со мной время…       — Мы даже больше не учимся в одной школе, Том! — перебила она. — Мы больше не можем рассчитывать на перемены!       — Тогда ты просто можешь убегать из дома, — сказал он. — Мы найдем место, где можно встречаться, и…       — Я не буду убегать из дома, Том!       Он закатил глаза и процедил с усмешкой:       — Ну конечно, ты ведь всегда делаешь все, что говорят твои родители?       Гермиона провела руками по своим растрепанным волосам, чувствуя, что готова закричать.       — Может, ты не понимаешь, потому что у тебя нет родителей, — выплюнула она, — но я не хочу идти против своих.       — Даже если это значит, что ты больше никогда меня не увидишь? — бросил он вызов.       — Я просто… — она выдохнула и решила сменить тактику. Села рядом с ним, на ступеньку ниже, и взяла его за руку, сжав ее обеими своими ладонями. — Мне нужно, чтобы ты был хорошим.       Том свирепо взглянул на нее.       — Хорошим? — передразнил он, зло выгибая губы.       — Ты не можешь вечно быть страшным сиротой, Том, — отчитала его Гермиона. — Ты пытаешься запугивать и подавлять каждого, кого встречаешь, но ты не можешь запугать всех. Тебе нужно научиться быть хорошим.       — Но я не хочу…       — Ты хочешь быть моим другом? — перебила она. Он умолк. — Тогда тебе нужно научиться быть хорошим.       Он кивнул, и она не поняла, было ли это согласием или же Том просто отмахнулся. Но ей все равно нужно было идти в школу, поэтому она оставила его сидеть на ступеньках той школы, в которую ей предстояло пойти только через три года, и надеялась, что он прислушается.       Он прислушался.

***

      Когда Том Риддл появился на ее пороге в пятничный вечер, Гермиона была встревожена по двум причинам.       Первая — очевидная: он стоял прямо у ее двери, в каких-то метрах от ее родителей, и совершенно не предупредил ее, что собирается прийти. Она начинала паниковать о всем, что может пойти не так: родители его возненавидят, больше никогда не позволят ей его видеть, ее лучший друг будет оторван от нее, она его потеряет, она…       Но была и вторая причина… он выглядел прилично.       Обычно Том Риддл выглядел растрепанным и вызывал своим видом тревогу. Темные волосы торчали во все стороны, он никогда их не причесывал и не укладывал. Половину времени они падали ему на лоб и в глаза спутанными прядями. Одежда у него всегда была мятой, висящей на нем как попало, не по размеру. Если быть честной, он всегда выглядел… ну да, как сирота. Словно у него нет никого, кто помог бы ему одеться.       Но Том, стоящий сейчас перед ней, был совсем не тем Томом, которого она видела каждый день. Его волосы были расчесаны и аккуратно убраны, темные пряди ровно ложились на лоб. Одежда была чистой, выглаженной, школьная форма сидела правильно — впервые в жизни. Он выглядел ну очень уважаемо.       Гермиона сразу возненавидела этот его видок.       — Кто это? — услышала она голос матери позади себя.       Том посмотрел на Гермиону с видом «ну давай, представь меня», но, не дождавшись, повернулся к миссис Грейнджер и… улыбнулся. Улыбнулся широко, искренне, его зубы блеснули в свете вечернего солнца:       — Здравствуйте, миссис Грейнджер, — произнес он. — Я Том Риддл, Гермиона сказала, что я могу прийти сегодня на ужин?       Минуту никто не говорил, пока он удерживал на лице выражение идеального баланса между вежливым ожиданием и извиняющейся неуверенностью. Гермиона понятия не имела, как ей на это реагировать.       — О, — мать растерялась. — Ну, она, должно быть, забыла сказать, но… еды у нас хватит. Мы так ждали встречи с тобой, Том, Гермиона столько хорошего о тебе рассказывала.       — Если вы не ждали меня, я могу прийти как-нибудь в другой раз? — вежливо предложил он.       — Ерунда! — сказала мать. — Проходи, Том, располагайся как дома.       Он кивнул и снова улыбнулся — что это, черт возьми, за улыбочка? — а Гермиона схватила его за руку и потянула внутрь.       — Мам, можно я покажу ему свою комнату?       — Конечно, дорогая, — улыбнулась мать. — Я позову вас, когда ужин будет готов.       Гермиона сильно дернула Тома за руку, затащив по лестнице в свою комнату. Оказавшись в безопасности, она провела ладонями по лицу. Том выглядел совершенно спокойным: аккуратно присел на край ее кровати, слегка подпрыгнул, проверяя, насколько она мягкая, и оглядел ее книжные полки внимательным взглядом.       — Что ты творишь, Том? — потребовала она ответа. Он проигнорировал ее.       — Я ожидал увидеть больше книг, — заметил он, мягко подпрыгивая на матрасе и оглядываясь. — И меньше игрушек.       — Прости, что моя комната не оправдала твоих ожиданий, — процедила она.       — Прощаю, — легко бросил он.       — Том, — прорычала Гермиона. — Что. Ты. Делаешь?       — Я веду себя хорошо, — сообщил он, вставая с кровати и подходя к ее книжной полке, проводя пальцами по корешкам. — Как ты просила. — Она присела рядом, наблюдая за выражением его лица. — Если тебе нужно, чтобы твои родители меня полюбили, я заставлю их меня полюбить.       — Но, Том…       — Ты никогда не показывала мне эту книгу, — заметил он, вытаскивая одну из тех, что мать читала ей в детстве. — Почему?       — Не знаю, — призналась она. — Это Лемони Сникет. Это художественная литература. Я не была уверена, что тебе понравится.       — Может быть, и понравится, — сказал он, перевернув книгу и читая аннотацию. Она разглядывала блеск его аккуратно уложенных волос, идеально лежащую прядь на лбу. Ей это не нравилось. Она хотела обратно своего Тома, а не эту странную имитацию.       — Мне это все не нравится, — тихо сказала она.       Он резко повернул голову к ней, хмурясь.       — Но я делаю, как ты просила, — возразил он.       — Я знаю, но…       — Дети! — позвала мать. — Ужин готов!       Гермиона начала подниматься, но Том схватил ее за руку, прежде чем она успела встать. Его взгляд стал тяжелым, злым.       — Я делаю, как ты просила, — повторил он.       Она нахмурилась, рывком подняла его за руку, чтобы он последовал за ней вниз. Том подчинился, не сказав ни слова. И когда Гермиона повернулась, чтобы посмотреть на него, она увидела, как его выражение лица плавно меняется — лоб разглаживается, губы растягиваются в приятной полуулыбке.       И она возненавидела это.       — Итак, Том, — поздоровался ее отец, когда они расселись за столом, указывая на его все еще надетую школьную форму, — ты пришел прямо из школы?       — Я задержался сегодня после уроков, чтобы позаниматься, — сообщил Том, разрезая еду. — Очень вкусно, спасибо.       Гермиона прикусила губу, чтобы не нахмуриться. Как он вообще может быть настолько вежливым? Откуда у него это получается так легко?       — Задержался? — рассмеялся отец. — Уже почти семь!       Том улыбнулся приветливо, и Гермиона пыталась уловить хоть трещинку на этом лице — хоть что-то настоящее, но, похоже, улыбаться ему удавалось так же просто, как угрюмо хмуриться. Она чувствовала все возрастающее раздражение, наблюдая за ним, и да, она была рада, конечно, ведь если он продолжит вести себя так же, ее родители никогда не будут возражать против их дружбы. Она радовалась, потому что это означало, что ничто не встанет на пути ее общения с Томом.       Но ее бесило, что этот мальчик, сидящий за их столом, не ее Том. Это какой-то жуткий двойник со сладкой фальшивой улыбкой.       — Гермиона сказала, что вы двое хотите вместе ходить домой? — подсказала мать.       — О, да… — Том начал осторожно. — Просто… я знаю, что вы сами ее забираете, но я подумал… может быть, мы могли бы проводить время вместе после школы? Просто… — он отвел взгляд, опустил глаза на тарелку, изображая скромность. — У меня нет других друзей. — Ее глаза расширились, но она удержала лицо спокойным. Он разыгрывал жалость. — Потому что я сирота и все такое…       — Это, должно быть, так тяжело, — тихо сказала мать. — Ты производишь впечатление очень сильного мальчика.       — Эм, мам? — вмешалась Гермиона.       — Да, дорогая? — откликнулась та.       — Кажется, сейчас идет та научная программа, и…       — О, конечно! — просияла мать. — Вы двое можете взять ужин в гостиную, если хотите…       Гермиона была на ногах еще до того, как мама договорила, схватила свою тарелку и взглядом велела Тому следовать за ней. Он посмотрел на нее странно, но встал.       — Спасибо, что пригласили меня, миссис Грейнджер, мистер Грейнджер, — сказал он, прежде чем последовать за Гермионой. Она включила телевизор и сделала звук погромче — мужчина в белом халате начал объяснять что-то с экрана. Гермиона поставила тарелку на журнальный столик и попыталась придвинуть его ближе к телевизору, но стол был слишком тяжел.       — Помоги мне, — попросила она.       Том нахмурился, но послушно поставил свою тарелку и помог ей сдвинуть стол.       — Что ты делаешь? — спросил он.       — Двигаю стол, — огрызнулась она, пыхтя. Когда все было готово, она села перед тарелкой и уставилась на экран.       — Нет, — сказал Том, садясь рядом и внимательно глядя на нее, а не на телевизор. — Я вел себя хорошо. Я сделал так, что они меня полюбили…       — Да, и теперь они тебя любят, так что хватит, можешь перестать, — прошипела она и взяла огромный кусок еды. Он изучал ее взглядом, сидя так близко, словно пытался разобрать каждое ее движение, но Гермиона смотрела только на экран.       — Ты злишься, — отметил Том.       Она ничего не сказала, только покачала головой.       — Нет, ты злишься, — настаивал он.       — Мне просто не нравится, когда ты ведешь себя… не как ты, — призналась она. — Это жутко, и у тебя отлично получается, и твои волосы выглядят… — она помедлила, — глупо.       Том фыркнул.       — Глупо? — переспросил он.       — Да, — твердо сказала она.       Том улыбнулся снова, но теперь это была та самая знакомая, чуть насмешливая, с оттенками жестокости улыбка. Та, которую Гермиона знала. Та, которую она любила в нем больше всего.       — Мне нужно быть в приюте до темноты, — сказал он.       — О, — кивнула Гермиона. — Ладно. Хочешь взять книгу?       — Да, — спокойно ответил он.       Она кивнула, поспешила наверх, достала книгу и сбежала вниз... и увидела, что Том уже стоит на кухне, держа стопку тарелок, которые мать принимала у него из рук. Гермиона не хотела видеть его большую, прекрасную, отвратительную фальшивую улыбку, поэтому быстро подбежала, схватила его за руку и поволокла к двери, бормоча что-то матери на прощание. На пороге он уже честно улыбался — настоящей, хищной улыбкой.       — Ей я очень понравился, — сказал он, будто это шутка.       — Вот твоя книга, — буркнула она, сунув ту ему в руки.       — Ты не можешь на меня злиться, — сказал Том, удерживая ее руки, когда она попыталась отдернуть их вместе с книгой. — Не тогда, когда я сделал ровно то, что ты просила.       — Ты никогда не делаешь то, что я прошу, — призналась она.       — Вот именно, — самодовольно улыбнулся он.       Она не понимала, откуда у него такая радость — это была не эйфория успеха, не довольство тем, что их план сработал. Это была радость победы, радость того, что он сумел всех обмануть. Она нахмурилась, но его улыбка не исчезла.       — Я увижу тебя в понедельник? — спросил он.       — Наверное, — сказала она.       Том ушел, а ее родители наперебой стали восхищаться, какой он умный, какой милый, какой воспитанный мальчик, и как ему повезло, что у него есть такая подруга, как Гермиона. И, конечно, она может ходить с ним домой, и, конечно, он желанный гость в их доме.       Но Гермиона уже решила, что Том ей намного больше нравится, когда они вдвоем, и она не хочет, чтобы он появлялся в ее доме, раз уж там он ходит с этими дурацкими фальшивыми улыбками. Возможно, это было немного эгоистично, но после его неожиданного обаяния она поняла, что не хочет его ни с кем делить.       Настал понедельник, и когда Гермиона подошла к школе после уроков, среди толпы детей, идущих домой, она увидела Тома.       Он выглядел точно так же, как в пятницу вечером: волосы идеально уложены, форма чистая и выглаженная. Она нахмурилась, увидев его таким — словно фарфоровая кукла, — и единственное, что было в нем узнаваемым, это манера стоять: руки в карманах, плечи чуть сутулые, пока он ждал ее.       Это стало их рутиной.       — Ты ведь меня кое-чему научила, знаешь? — сказал Том однажды субботним днем в парке.       Они сидели на траве, ловя последние теплые лучи солнца, пока Лондон еще позволял греться на них. Гарри и Рон, полностью плененные его внезапным обаянием («Он вообще-то не такой уж плохой парень, знаешь?»), убежали играть в футбол с другими мальчишками. Том остался с ней.       И Гермиона была по-своему даже рада: наконец она могла проводить время со всеми своими друзьями без риска, что Том с Роном снова подерутся. Но она не могла выносить его фальшивые улыбки и нейтральные, слишком гладкие фразы. Это было ничуть не похоже на ее Тома — мрачного, колкого мальчишку, который мог огрызнуться просто ради спора.       — Чему? — спросила она, изучая этот идиотский идеальный завиток на его волосах.       — Ты научила меня важности самопрезентации, — сказал он, глядя на небо и следя за облаками. — Ты была права. Я всегда буду бедным сиротой, пока не докажу им обратное.       Гермиона молчала, наблюдая, как солнце ложится на его волосы, заставляя их отливать рыжим. Он выглядел таким… красивым, нормальным, расслабленным.       — Но с тех пор, как я начал быть… — Том запнулся перед словом, будто оно ему не нравилось, но другого подходящего не нашел, — хорошим… люди стали относиться ко мне иначе.       — Но люди никогда плохо к тебе не относились, — заметила она. — Потому что ты пугающий. — Гермиона ждала услышать, что теперь это уже не нужно, что он больше не будет лезть в драки, что она больше не увидит его с ножом в руках, и он не попадет под угрозу исключения из-за жестокости. Она ждала…       Но вместо этого Том вдруг рассмеялся — громко, хрипло, безудержно, совершенно без теплоты. Немного безумно.       — Вот что во всем этом прекрасно, — сказал он, все еще смеясь. — На днях я подвесил Харви вниз головой из окна второго этажа, и когда он пошел жаловаться директрисе, она… — он снова рассмеялся, ликуя. — Она сказала… — он перешел на высокий голос, пародируя миссис Коул: — «Том в последнее время такой хороший мальчик, думаю, ты просто пытаешься очернить его репутацию…»       Гермиона зажала ему рот ладонью, и почувствовала, как он улыбается ей прямо в кожу.       — Прекрати, — прошипела она. — Ты подвесил его из окна?       Он пожал плечами, и в его глазах блеснуло злорадство.       Она раздраженно вздохнула и потянулась, чтобы взъерошить ему волосы. Его улыбка исчезла мгновенно.       — Эй! — Том резко отодвинулся. — Что ты…       — Вот так, — гордо сказала она, глядя на растрепанные волосы. — Я ненавижу твою глупую новую прическу и твою глупую новую… — она показала рукой на весь его образ, — эту фигню.       — Что ты имеешь в виду? — спросил он почти обиженно. — Это же была твоя идея.       — Я знаю! — вспыхнула Гермиона. — И у тебя чертовски хорошо получилось.       — Я знаю, — повторил он.       — Но мне ты больше нравишься вот таким, — призналась она.       Он уставился на нее, хмурясь, и она почти видела, как тысячи мыслей промелькнули у него в голове. Она знала: Том никогда не признавал того, чего не понимал, никогда не показывал, когда его что-то удивляет или пугает.       После долгой паузы он наконец ответил тихо, почти ровно:       — Я знаю.       Но не стал поправлять волосы.       И на нем не было ни одной из тех фальшивых улыбок, ведь они были одни.       И Гермиона знала, что ведет себя глупо: она сама просила его быть хорошим. Она просто не ожидала, что он окажется настолько талантливым в притворстве.       Впрочем, в итоге она решила, что это не важно. Кем бы Том ни притворялся для окружающих, к ней это отношения не имело, если только рядом с ней он переставал притворяться.       А если ее Том будет показываться только наедине, то жить с этим вполне можно.       Поэтому она взяла его за руку и легла рядом, глядя на облака. Краем зрения увидела, как он бросил на нее долгий взгляд, будто хотел что-то прочесть, а потом тоже посмотрел в небо.       — Тебе понравилась книга? — вдруг спросила она.       — Она была… интересная, — признал он.       Она улыбнулась.       — Это значит, что тебе понравилось, — перевела Гермиона. — Я могу дать тебе следующую часть, если хочешь?       Том не ответил сразу, только повернул голову и посмотрел на нее. Его взгляд бегал между ее глазами, как будто он тоже пытался читать ее мысли.       Но она не понимала, что он ищет: она ведь всегда говорила ему все.       Он смотрел еще несколько секунд, прежде чем снова поднять взгляд к небу.       — Да, — сказал он наконец. — Я хочу.       Сказал это так, будто принял какое-то решение. Будто осознал что-то, чего она пока не понимала, и не сообщал ей. Она хотела спросить. Хотела узнать, что он понял, почему его лицо стало таким спокойным, какую мысль он скрывает.       Но не спросила. Стало неловко, поэтому она просто смотрела на облака и решила, что рано или поздно все узнает. Если она что-то и знала о своем лучшем друге, так это то, что есть вещи, о которых нельзя спрашивать. Нужно было просто разобраться в них самой.       Но она разберется позже. Пока что и наблюдение за облаками казалось увлекательным занятием.