Часть 5

Гермиона всегда считала Тома пугающим. За долгие годы, даже зная его теперь, зная, что он не причинит ей вреда, она по-прежнему считала его слегка страшноватым. Он был устрашающим, жестоким, аморальным, а вдобавок ко всему — красивым, обаятельным и мог безнаказанно выйти сухим из воды. Он всегда был пугающим, даже если никогда по-настоящему не пытался напугать ее, и всегда был немного не таким: немного мрачным, немного жутким. Но Гермиона никогда не боялась его до того момента, пока не увидела, как он вывернул руку Малфоя за спину, прижал его лицо к столешнице, а потом — на глазах у всех — разбил бутылку и приставил ее к горлу Малфоя. Раньше она никогда не видела лица Тома, когда он причинял кому-то боль. Когда она впервые увидела, как он прижимает Малфоя к земле еще в детстве, его выражение лица было скрыто за занавесью растрепанных волос, голова была отвернута от нее наполовину. Ее не было рядом ни при каких других проявлениях насилия, но если он так выглядел каждый раз, она была благодарна за это. Он выглядел безумным, свирепым, с оскалом и изогнутыми губами, горящими глазами — он выглядел так, будто ожил, а Гермиона… Она не могла пошевелиться. Мир перестал вращаться, как только в кровь ударил адреналин, но теперь ей казалось, будто она наблюдает эту сцену со стороны, видит себя, прижавшейся к стене паба, широко раскрыв глаза, разинув рот, наблюдает, надеется и молит, чтобы Том просто остановился… Она услышала, как он заговорил. Вряд ли должна была, но все же услышала, и он сказал: — Ты, возможно, забыл, но я обещал, что если ты когда-нибудь тронешь ее, я сдеру с тебя кожу заживо… В его тоне звучала такая извращенная радость, что что-то внутри Гермионы наконец надломилось — ее инстинкт «бей или беги» наконец выбрал любимый вариант — «бей», и она оттолкнулась от стены. — Том, остановись! — крикнула она, ухватившись за его руку, в которой не было оружия, но как бы сильно она ни тянула, он даже не пошелохнулся. Малфой хныкал, в ужасе отдергиваясь от острых осколков бутылки, которые Том вдавливал ему в горло, и Гермиона увидела кровь. — Том, пожалуйста! — взмолилась она, и паника подступила к горлу, когда она осознала — Том действительно убьет его. На его лице не было ни сдержанности, ни вины, ни сомнений или… он хотел убить его. Эта мысль была ужасающей и шокирующей, но на мгновение, в те секунды, когда она отчаянно пыталась вернуть его внимание к себе, она подумала — а должна ли она быть такой? Сколько раз он причинял боль людям из-за нее? Сколько раз при этом не чувствовал и капли вины, а иногда даже гордился болью, которую причинял тем, кто ему не нравился? Сколько раз Гермиона позволяла ему оставаться безнаказанным за его ужасные поступки просто потому, что не хотела, чтобы у него были проблемы? Потому что не хотела давать родителям поводов не доверять ему, не хотела его потерять? И сейчас, наблюдая, как острый край пивной бутылки врезается в шею Малфоя, Гермиона не могла понять, что ужасает ее больше: то, что Малфой может умереть, или то, что Том совершит убийство на глазах у кучи свидетелей? Эта мысль настолько сильно всколыхнула ее тело, что ей показалось, будто ее сейчас затрясет. На них смотрели посетители паба, с шоком, страхом, беспокойством, и… она не могла позволить ему сделать это, не могла позволить ему все разрушить, разорвать их дружбу из-за какой-то тупой, пьяной злости… Она твердо уперлась ногами в пол, схватила Тома за плечо и изо всех сил ударила его по лицу. Она списала это на его пьяное состояние и на то, что он, казалось, даже не осознавал ее присутствия, но когда ее кулак обрушился на его челюсть, Том рухнул на пол. Рука заныла, но Гермиона не стала терять времени. Она знала, что как только Том придет в себя, то, скорее всего, снова кинется на Малфоя, поэтому вцепилась в рубашку одноклассника на спине — его испуганные всхлипы быстро затихли, теперь, когда перед ним больше не маячила неминуемая смерть — и резко оттолкнула его. Тот споткнулся, чуть не упал, но удержался. Она прижала ладони к его кровоточащей шее просто потому, что не хотела на это смотреть. — Он псих, — захлебнулся Малфой, — Он… Он псих, он… вот только мой отец узнает… — Заткнись! — выплюнула она, продолжая отталкивать его от зрителей и от Тома, который, как она полагала, все еще лежал на полу. — Заткнись, Малфой! Я спасла тебя, — настаивала она, отчаянная и в панике, — я спасла тебе жизнь, понимаешь? Он убил бы тебя, а я спасла тебе жизнь… ты мне должен, Малфой. Его глаза были широко раскрыты, дыхание было поверхностным, он смотрел на нее сверху вниз, на ее руки, сжимающие его шею, будто вдруг впервые испугался ее, и быстро, отрывисто, в ужасе кивнул. — Ты никому не расскажешь, — сказала она ему низким голосом. Смутно Гермиона осознавала, что ее руки сильнее сжали его шею, а его кровь — он не истекал кровью, но кровоточил определенно — просочилась сквозь ее растопыренные пальцы. — Ты пойдешь домой и не скажешь отцу ничего… ты понял? Он снова кивнул. Она оттолкнула его, а Малфой споткнулся, развернулся и побежал прочь так быстро, как только могли нести его пьяные ноги. Гермиона не осознавала, что дышит короткими, прерывистыми вздохами, пока вдруг не почувствовала головокружение, но все же обернулась к Тому и увидела, как тот поднимается на ноги. Она быстрым взглядом окинула посетителей — пьяных, растерянных, обеспокоенных — и подбежала к Тому, схватила его руку своей окровавленной ладонью и потащила прочь. Прочь от пьяниц, прочь от разбитой бутылки, прочь от места, где она видела, как он чуть не убил человека, прочь от всего… Она затащила его в переулок, адреналин все еще пульсировал в ее венах, давая ей если не ясность мысли, то по крайней мере некую видимость контроля над собственным опьянением. Она отшвырнула Том вперед, зная, что он намного больше и сильнее ее, к тому же пьян и, очевидно, легко впадает в ярость, и что ей стоит быть осторожной… Эта мысль, эта простая, очевидная мысль, которая пришла бы любому, кто столкнулся с человеком, только что едва не убившим другого, ужаснула ее. Потому что она никогда раньше не боялась его, никогда не чувствовала себя с ним настороже, никогда не чувствовала себя в опасности рядом с ним, а сейчас вдруг почувствовала. Внезапно ее охватила боязнь, что он может сделать то же самое с ней. — Чем, мать твою, ты думал? — выплюнула она. Гермиона заметила, как сжалась его челюсть, будто у него было хоть какое-то право злиться на нее, и это после того, как она его спасла от тюрьмы. — Он прижал тебя к стене… — начал оправдываться Том, но она оборвала его, не дав закончить и уже зная, что он просто будет искать отговорки, как всегда делал в случае с насилием. — У меня все было под контролем! — возразила она, ее голос отдавался громким эхом от стен темного переулка. — Он тебя прижал! — снова заспорил он, и Гермиона вздрогнула, услышав, как он повысил голос, сравнялся с ней по громкости. Это напугало ее. — Он засунул тебе в рот свой язык, а ты пьяна в стельку, как у тебя вообще что-то там могло быть под контролем… — А у тебя? — резко сказала она, и на глаза навернулись слезы, когда шок от произошедшего наконец настиг ее. — Как ты мог… ты бы убил его… не ври мне, потому что я знаю, что убил бы, я видела твое лицо! Том замешкался, его разум, по-видимому, был трезв достаточно, чтобы подбирать слова, и это взбесило ее. Гермиона не хотела, чтобы он подбирал слова. Она не хотела, чтобы он говорил ей то, что она якобы хочет услышать, она… она хотела правды, хотела, чтобы он посмотрел ей в глаза и сказал, что сожалеет, и чтобы это было искренне… — Я хотел убить его, — тихо признался он, и Гермиона сама удивилась, позволив своим рыданиям вырваться из горла, и хотя Том попытался скрыть это, она видела, как его это ужаснуло. — Но я был пьян, вся сдержанность пропала, я себя не контролировал, я был в ярости… — Как ты можешь стоять здесь и оправдываться за… — Я пытался оттащить его от тебя! — возразил он. — Ты же все равно используешь меня как угрозу, я что, должен был стоять и смотреть… — Я это делаю понарошку! — парировала она. — Почему ты не можешь понять, Том, я не хочу, чтобы ты применял насилие, я не хочу, чтобы ты… чтобы ты убивал кого-то ради меня или по какой-то другой причине, Том, что, если ты… Она остановилась. Гермиона собиралась спросить его, что, если его поймают, но остановилась, потому что… не это должно быть причиной для беспокойства. Ее не должно волновать, что его поймают за убийство. Если он убьет кого-то… если бы он убил Малфоя прямо тогда… то заслуживал бы, чтобы его поймали, это было бы необходимо… если он убийца, то должен сидеть в тюрьме. Она повторяла это себе снова и снова и снова. Говорила себе, что если Том когда-нибудь убьет, то он не заслуживает ее прощения, не заслуживает ее защиты, не заслуживает ее. Но она стояла и смотрела на него в этом переулке и… не хотела, чтобы он убивал, конечно же нет, конечно… но больше всего она не хотела, чтобы его забрали у нее. Гермиона не могла его потерять. Он был ее лучшим другом, ее семьей, он принадлежал ей. И в тот же миг она поняла. В тот же миг ее сердце замело, голова закружилась, дыхание сорвалось, и она поняла. Ее кожа будто начала гореть от одного лишь воспоминания о том, как его пальцы скользят по ее руке, грудь сжалась, живот свело, и она просто поняла… она поняла, поняла, что… Любила Тома. И любовь эта была намного больше, намного хуже, намного сильнее, чем любовь к брату, другу или просто человеку. Она любила его благоговейно и безрассудно, родни поклонению, одержимости, слепому ужасу, все равно что цепляться за выступы в пятидесятифутовой кирпичной стене и надеяться, молиться, верить, что не упадешь. Все равно что знать, что упадешь, но все равно верить в чудо. Все равно что смотреть на человека, который убьет ради тебя, и говорить, что тебе все равно, лишь бы он остался рядом. И в этот момент ей показалось, что она может ненавидеть себя так же сильно, как любит Тома. — Я не могу просто принять это, — тихо сказала она, и не была уверена, кому именно она это сказала. — Гермиона, — спокойно произнес Том, и, как и всегда, когда он паниковал, спрятался. Он скрыл свое лицо, и вдруг его выражения стали для нее недоступны, она не могла разгадать его мысли, не могла понять, искренен он или снова лжет ей… — Дай мне проводить тебя домой. Мы можем поговорить об этом утром. — А что бы ты со мной сделал, если бы я захотела рассказать об этом случае? — настаивала Гермиона, злясь, что он прячется от нее, и позволяя своему гневу управлять собой, как всегда. — Что бы ты сделал, если бы я захотела подойти прямо к Люциусу Малфою и сказать ему, что ты пытался убить его сына, что бы ты сделал тогда? — Гермиона… — начал он, но Гермиона уже не могла остановиться. — Ты убил бы меня? — спросила она. Заметила, что его руки сжались в кулаки по бокам, а плечи напряглись. — Или пригрозил бы мне ножом, или разбитой бутылкой, или выкинул бы меня из окна второго этажа, или сломал бы мне ногу? Ты бы… — Хватит, — приказал он ледяным тоном. — Ты же знаешь, я никогда не причинил бы тебе вреда. — Я ничего не знаю! — резко оборвала она, сделав шаг к нему. — Я знаю, что у меня не было жизни без тебя с семи лет, знаю, что у меня никогда не было парня, потому что я боялась твоей реакции, и знаю, что я годами оправдывала все, что ты делаешь… — Я никогда не причинял тебе боли, — ровно настаивал он, и она так злилась на его непоколебимость. Она хотела, чтобы Том накричал на нее, чтобы заставил ее испугаться настолько, чтобы она смогла просто уйти, чтобы ей не хотелось быть его другом. Гермиона хотела, чтобы он дал ей повод вычеркнуть его из своей жизни, потому что… по-видимому… того, что он чуть не убил Малфоя, было недостаточно. — Но ты причиняешь боль всем остальным! — вскрикнула она. — Как я могу стоять здесь и позволять тебе это делать, я не могу просто… — Гермиона, — резко сказал он, — Мы поговорим об этом утром, а сейчас мы… Она была так зла, что Том пытается указывать ей, так зла, что он пытается делать вид, будто ничего не произошло, когда все пошло прахом, так зла, что влюблена в него, хотя он не в своем уме. Поэтому, когда Том потянулся к ней, чтобы мягко вывести ее из переулка и проводить домой, когда его рука обхватила ее запястье, Гермиона резко дернулась прочь. — Нет! — сказала она, но его рука уже вцепилась в ее запястье. — Убери от меня руки, с меня хватит, Том! И в тот момент она действительно так думала. Она была в ужасе, потрясена и измотана, и все, чего ей хотелось, — это просто уйти от него, мыслить здраво, убедить себя, что он вовсе и не собирался убивать Малфоя и что она не любит его так, как ей казалось, но… — Я не буду дружить с убийцей… Его терпение лопнуло, и впервые его руки обхватили ее руки, и он сильно толкнул ее к стене переулка. Ее голова ударилась о кирпич с оглушительным стуком, и Гермиона вскрикнула скорее от неожиданности и злости, чем от настоящей боли. Она больше не пыталась вырваться, потому что отступать было некуда — Том окружил ее, запер, прижал к стене своими руками и не терпящим споров взглядом. — Да тебе срать на Малфоя, — прошипел он, и хотя в тот момент Гермиона была слишком напугана, чтобы говорить, она так яростно смотрела на него, что надеялась, что просто прожжет Тома взглядом. — Тебе никогда не было дела до Малфоя, тебе даже не было дела до твоего драгоценного Уизли, когда я сломал ему ногу… Она подняла руки, чтобы изо всех сил толкнуть его в грудь, но Том схватил ее запястья своими руками. Его хватка причиняла боль. — Отпусти меня… — попыталась она, но он не слушал. — Это ты выбрала изолировать себя, — сказал он ей. — Твои друзья и родители любят меня, я никогда не давал повода отгораживать их от меня… ты сама сделала этот выбор. — Гермиона дернула запястья, но его хватка лишь сильнее сжалась, и… боже, это было больно, он причинял ей боль. — Потому что ты знаешь, что нет на этой земле никого, кто мог бы понять тебя так, как я. — Прекрати, — потребовала она, со слезами на глазах. — Отстань… — И я убил бы его, — пообещал он ей. — Я хотел этого. Я не стану извиняться за желание содрать кожу с его костей, когда увидел, как он трогает тебя… — Том… — …и если ты думаешь, что подружилась с кем-то, у кого такая же твердая мораль, как у тебя, то единственное, за что мне стоит извиняться — это твоя наивность… — Ты… — И если бы я убил его, — продолжал Том жестоко, игнорируя ее, как бы Гермиона ни пыталась вставить слово, не замечая или не обращая внимания на синяки, которые оставит на ее запястьях, или на то, как она напугана, — ты никому бы не рассказала. Ты осталась бы со мной, как всегда, потому что тебе не важны другие так, как важен я… — Том… Том, ты пугаешь меня… ты делаешь мне больно! Его самообладание вдруг вернулось при этих словах, яростно-злое выражение исчезло с его лица, как и руки с ее запястий, и он позволил ей оттолкнуть его от себя изо всех сил. Она была уже на грани слез — истерических слез — а Том даже не попытался извиниться. Он просто стоял на расстоянии и смотрел на нее со своим закрытым выражением лица, молчаливый и угрюмый. Ее сердце бешено колотилось, она едва могла дышать… — Ты мне больше не важен, — выплюнула Гермиона, вкладывая в свой тон весь страх и злость, чтобы он понял, что она серьезно. Она увидела, как он с трудом сглотнул, но не выразил никаких эмоций, ничего не сказал, просто смотрел на нее, а она так боялась того, что он сделает. Поэтому она побежала. Побежала обратно к пабу, зашла внутрь, заперлась в туалете и позвонила Гарри, рыдая в трубку, потому что не знала, кому еще звонить. Он приехал с Роном и Лавандой, и Гермиона все время извинялась за то, что испортила Новый год, а Гарри просто гладил ее по спине и говорил — «все в порядке, все хорошо, ничего ты не испортила» — раз за разом, и не понимал, что все было испорчено. Но на следующее утро, когда Гермиона была с похмелья, но в остальном вменяема, проснувшись на диване у Лаванды, пока все спрашивали ее, что случилось, она соврала. — Мы с Томом поссорились, — уклончиво ответила она. — И я была так пьяна, что слишком остро отреагировала. Когда Гарри стал настаивать на подробностях, Гермиона сказала, что устала, и попросила отвезти ее домой. Он спросил, не хочет ли она найти Тома, чтобы поговорить с ним. А Гермиона ответила, что больше никогда не хочет разговаривать с Томом.

***

На ее запястьях действительно появились синяки. Она носила длинные рукава, чтобы скрыть их, спасибо зиме за окном, и не пришлось объяснять сине-фиолетовые отпечатки пальцев, обхватившие ее запястья, пока они медленно не поблекли до зеленого и желтого и не исчезли. На это ушло две недели. Это приводило Гермиону в неистовое расстройство — смотреть на них, пока они медленно исчезали. Она знала, что Том жесток, знала, что он способен причинять боль, но наивно полагала, что он никогда не причинит боли ей. Когда она была одна, то проводила пальцем по форме синяка и вспоминала, каково это было, когда он прикасался к ней без намерения причинить вред, без намерения напугать. Сначала она даже не чувствовала грусти. Просто злилась, что он такой ублюдок, что он не чувствует и капли вины, что он не извинится перед ней, даже зная, что все равно не простит. Она злилась, что дружила с Томом восемь лет, и вот теперь внезапно все кончено. Злилась, что он причинил ей боль, злилась, что дал ей повод уйти… Она ненавидела его так сильно, но ненавидела себя еще больше, потому что все еще скучала по нему. И все еще сильно любила его. Гарри в последующие дни после инцидента стал заходить к ней проведать. В первый день, когда он заглянул, ее родители были на работе, а Гермиона яростно собирала все, что принадлежало Тому, и складывала в коробку в гостиной. Гарри смотрел на нее с выражением, в котором смешались ужас и беспокойство. — Что ты будешь с этим делать? — спросил он ее, когда она наконец закончила, подняла огромную коробку и направилась к входной двери, пока он не перехватил ее. — Куда ты идешь? — Отнесу вещи Тома в приют, — раздраженно объяснила она. — Мне это не нужно, и я не хочу, чтобы он приходил сюда забирать. — Гермиона, — вздохнул Гарри, — Ты не пойдешь нести вещи Тома ему в приют. Она замешкалась, глубоко вздохнула и поставила коробку к ногам. — Ты прав, — торжественно сказала она, и ей показалось, что в выражении лица Гарри промелькнуло что-то вроде облегчения, но когда она встретилась с ним взглядом, то поспешила себя поправить: — Надо просто сжечь их. И внезапно он совсем не выглядел облегченным. Особенно когда она принялась искать на кухне спички и жидкость для розжига. — Гермиона… о боже, нет… — Она нашла коробок спичек, но Гарри выхватил его у нее из пальцев. — Прекрати… можешь ты просто… — Она не слушала, поэтому он мягко взял ее за плечи и заставил стоять смирно. — Гермиона, разве ты не говорила, что слишком остро отреагировала? Она опустила глаза. Гермиона действительно так говорила, но врала. — Может, тебе стоит дать себе несколько дней, дать себе время простить его, прежде чем сжигать его вещи. — Я не собираюсь его прощать, — возразила она, резко подняв на него глаза. — Миона, — с упреком сказал Гарри, — вы ведь с Томом были как… — Он замолчал и, казалось, передумал, прежде чем продолжить: — Том — твой лучший друг. — Больше нет, — строго сказала Гермиона. Гарри смотрел на нее мгновение, и она так сразу вспомнила похожее выражение, которое появлялось у Тома, когда он пытался вывести ее на правду. Это вызвало новый всплеск злости, и она вырвалась из рук Гарри. — Если ты не дашь мне сжечь это, то я выкину все на улицу как мусор… — Гермиона, пожалуйста, — вздохнул Гарри. — Что он вообще мог такого сделать, чтобы ты настолько разозлилась? Она замерла на полпути за коробкой с вещами Тома. Гарри остался на месте и ждал ее ответа, но Гермиона ничего не сказала. Она стояла неподвижно, кусая нижнюю губу, и молилась, чтобы он просто оставил эту тему. — Что случилось? — снова спросил он, на этот раз мягче. Ей не хотелось всего этого рассказывать. Но также хотелось, чтобы Гарри понял, почему она так злится. Хотелось, чтобы он перестал считать, будто она слишком остро реагирует, хотя это было неправдой… — На Новый год явился Малфой, — призналась она, внимательно наблюдая за выражением лица Гарри, пока он слушал. — Том с ним подрался. Брови Гарри взлетели вверх. — И… — ее голос дрогнул, к ее ненависти, — это было очень страшно. — Погоди, — недоверчиво перебил Гарри, — Том подрался с Малфоем в баре? — Да, Гарри, — резко ответила Гермиона. — Ладно, — быстро сказал он, поднимая руки. — Ладно, я просто… Слушай, Малфой — засранец, ладно? И Том, наверное, был пьян как… — Нет, Гарри, ты не… — перебила она его, проводя руками по волосам от разочарования. — Том был очень страшный… — Она сделала глубокий, успокаивающий вдох, пока Гарри с беспокойством смотрел на нее. — Мне было очень страшно. — Хорошо, — согласился он, делая шаг вперед, чтобы снова утешительно положить руки ей на плечи. — Но послушай… что бы ни случилось… — Он на мгновение бросил взгляд через ее плечо в гостиную. — Дай себе больше одного дня, прежде чем начинать жечь вещи, ладно? Она стиснула зубы, чувствуя, будто он над ней издевается, но Гарри все же продолжил: — Вы с Томом дружили восемь лет, — сказал он ей. — Если ты решишь, что его поступок заслуживает разрыва этой дружбы, что ж, ладно. Но… дай себе время сначала разобраться в своих чувствах. Она кивнула, но отказалась что-либо говорить, потому что знала: если бы Гарри знал, что Том почти сделал, — и особенно если бы он увидел синяки на ее запястьях, — то не давал бы ей такого совета.

***

Гермиона почти ожидала, что Том будет ждать ее, когда она выйдет из школы в свой первый день после каникул. Она отрепетировала все, что скажет, как покажет ему синяки, и надеялась, что он почувствует себя ужасно, надеялась, что его это разобьет. Он ведь говорил, что никогда не причинит ей вреда, а она покажет ему, что он солгал… Но Тома там не было. Он не ждал ее. Она шла домой и ожидала, что он появится в какой-то момент, встанет у нее на пути и попытается заставить простить его, но он не появился. Тогда ей подумалось, что он будет ждать ее дома, но его не было и там. Он не ждал ее и на следующий день. И на следующий после следующего. Гермиона вспоминала, как он цеплялся за нее, когда она сказала, что с нее хватит, как заставлял ее остаться; как держал так сильно, что даже сделал больно, когда она сказала, что не хочет с ним дружить. И ей было трудно совместить те его действия с тем, как он вел себя теперь. Каждый глупый страх о том, что он когда-нибудь просто бросит ее, внезапно начал сбываться, и Гермиона ненавидела себя за то, что расстроилась из-за этого. Она знала, что должна чувствовать себя счастливой, должна чувствовать облегчение оттого, что Том не возникает на каждом шагу, пытаясь вернуть их дружбу, но при этом и злилась, что он этого не делал. Том должен был умолять ее о прощении, а Гермиона должна была слать его куда подальше… Хотя, пожалуй, она уже это сделала. Вот он и пошел куда подальше. Она так сильно ненавидела его в тот первый месяц.

***

Лаванда, кажется, перестала отчаянно ее ненавидеть с тех пор, как вместе с Роном и Гарри притащила рыдающую пьяную Гермиону к себе домой в Новый год. Более того, она, кажется, даже прониклась к ней симпатией, хотя Гермиона не совсем понимала почему. Но внезапно Лаванда перестала избегать ее и, более того, стала прилагать усилия, чтобы проводить время вместе. Она садилась рядом с Гермионой за обедом, на тех занятиях, что были у них общими, находила место рядом, и даже приглашала ее на кофе с собой и группой своих подружек. Гермиона отказывалась, но как-то раз после школы она оказалась в кофейне с Лавандой, Падмой и Парвати, и хотя это было — как ни удивительно — не так уж ужасно, она все равно предпочла бы быть где угодно, только не там. Особенно когда Лаванда завела разговор о том инциденте. — Так ты говорила с Томом после Нового года? — напрямую спросила она, и судя по тому, как Падма и Парвати повернулись и пристально смотрели на Гермиону, Лаванда уже рассказала им об этом случае. Гермиона нахмурилась. — Нет, — коротко ответила она. Лаванда, казалось, не обратила внимания на раздражение Гермионы, пожала плечами и отхлебнула кофе. — Что ж, ну и к черту его, — сказала она, слегка шокировав Гермиону. Она улыбнулась и добавила: — Кому он нужен? Мальчишки и так тупые. Гермиона смотрела на всех трех девушек, пока они смеялись, и неуверенно заметила: — Но… ты же встречаешься с Роном. — Да, — согласилась Лаванда. — И Рон очень тупой, но… я его люблю, так что это не важно. Гермиона не была уверена, как реагировать, особенно потому, что могла это понять. Она правда понимала Лаванду. — А может все-таки это должно быть важно, — слабо возразила она. Лаванда на мгновение поджала губы. — Ну, важно или неважно, мне в общем-то все равно, — просто парировала она, словно этим все сказано, словно это так просто. — Я люблю его, так что если он идиот, то… это мне тоже нравится. — Но что, если все не так просто? — настаивала Гермиона. — Что, если причины куда весомее? — Гермиона, — вмешалась Падма, слегка подозрительно, — мы говорим о Лаванде и Роне? Или о тебе и Томе? Парвати ахнула и спросила: — Ты влюблена в Тома? Гермиона побледнела, гадая, как, черт возьми, как они с такой легкостью все угадали за тридцать секунд разговора, но прежде чем она успела сказать хоть что-то в отказ, все три девушки чуть ли не завизжали, каждая с широкой улыбкой, будто это открытие следовало отпраздновать. — О боже, — взвизгнула Лаванда. — Почему ты ничего не сказала? Ты избегаешь его, потому что ты… — Я избегаю его, потому что он ужасен, — резко оборвала Гермиона, и улыбки девушек слегка померкли от ее злости. — Я ненавижу его. Он отвратительный, и я ненавижу его, и… — Гермиона сделала очень глубокий вдох, зная, что неправильно вымещать свою злость на этих девушках, которые всего лишь задавали невинные вопросы. Первой заговорила Парвати. — Что он натворил? — спросила она. Гермиона не отрывала глаз от стола. — Я не хочу об этом говорить. Они не стали настаивать и перешли к разговору о какой-то передаче, о которой Гермиона знала очень мало, поэтому она просто сидела и слушала. И хотя разговор ее совсем не интересовал, она была благодарна за то, что ее отвлекли, пускай и чуть-чуть. Она на мгновение подумала, что разговоры Тома ей никогда не наскучивали. Даже когда он болтал о глупостях вроде гадания по руке или о том, как ненавидит Шекспира, она все равно находила его интересным и захватывающим, и… Злым, напомнила она себе. Ужасным. Жестоким. Забавно, как ни одно из этих слов не помогло развеять радость, которую она чувствовала при воспоминании о его голосе. «Я люблю его», — говорила Лаванда, — «так что если он идиот, то… это мне тоже нравится.» Гермиона попыталась заменить слова у себя в голове: «Если он убийца… то это мне тоже нравится», но знала, что это так не работает. На мгновение ей захотелось, чтобы работало. Но эта мысль была глупой, эгоистичной и нелепой, поэтому она изгнала ее из головы. Она говорила себе, что не любит Тома. И что все будет как с Роном — она будет думать, что любит его, пока внезапно не разлюбит. Она будет любить его, пока не перестанет. Но она не перестала.

***

У нее появилось тревожно много свободного времени теперь, когда она не проводила его с Томом, и те немногие разы, когда она выходила с Гарри, Роном или Лавандой, не могли заполнить все то время, которое Гермиона в противном случае тратила бы на мысли о Томе. Она обнаружила, что, если слишком долго остается наедине с собой, то скучает по нему. Через три месяца после Нового года она поняла, что ее злость утихла, но гордость осталась. Том прижал ее к стене и оставил синяки, он не заслуживал легкого прощения, так что… она и не прощала его. Думала, что так и должно быть, что так положено. Но когда оставалась наедине с собой, все переставало быть черно-белым. Внезапно все становилось не так просто, мол «Том чуть не убил кого-то, а потом накричал на нее и причинил боль» — она вспоминала, что он пытался убить Малфоя из-за нее. Вспоминала, что они оба были ужасно пьяны. Вспоминала, что сама затащила его в тот переулок, и он не сказал ей ничего обидного — оглядываясь назад, он говорил только правду. Оставаясь наедине с собой, она вспоминала, как свирепо-злобно Том выглядел, но также отчаянно-паникующим тоже. Она вспоминала его голос, его тон — низкий, твердый и ровный. Вспоминала его руки на своих запястьях, то, что он ей говорил, ей было страшно, потому что он был так близко, и все, что он говорил, было правдой, и он причинял ей боль, но… Оставаясь наедине с собой, Гермиона думала о вещах, от которых, как ей казалось, должно быть стыдно. Она вспоминала то, что ей нравилось — то, что, как она считала, не должно было нравиться вовсе. Поэтому, когда она была одна, ей нравилось занимать себя чем-то. Она стала частой посетительницей библиотеки — или, по крайней мере, еще более частой — и даже облюбовала столик в заднем углу, окруженный академической литературой. Она не могла предаваться мыслям о голосе или руках Тома Риддла, когда была окружена таким количеством знаний. В библиотеке Гермиона встретила одного парня примерно ее возраста, и она часто видела его прогуливающимся взад-вперед по книжным рядам. Он, казалось, никогда не находил того, что искал, но поскольку проводил много времени, расхаживая по библиотеке и поглядывая на нее, она решила, что он, возможно, немного отвлекся. Это было приятно. Приятно, потому что она давно уже не обращала внимания ни на каких парней, кроме Тома, и это было чудесным отвлечением — и очень лестным, — что на нее обратил внимание молодой человек, даже если только взглядами в библиотеке. И он был симпатичным. Не так, как Том, но он был высоким и крепким, с загорелой кожей и коротко стриженными волосами. Немного грубоватым на внешность. Ему понадобилось две недели, чтобы заговорить с ней. Его звали Виктор Крам, и он был невероятно мил. С его заметным болгарским акцентом он запнулся, произнося ее имя, сказал, что учится в местной школе для мальчиков, и спросил, не хочет ли она иногда с ним встречаться, и Гермиона подумала… он был милым. Это все было мило. Заставляло ее чувствовать себя нормальной, и он был симпатичным, и он был заинтересован в ней, и она подумала… Она все время сравнивала его с Томом. Его улыбку, и голос, и манеру разговора. Виктор взял у нее из рук книгу, чтобы перелистнуть на определенную страницу, и его пальцы коснулись ее. Правильности в этих ощущениях для нее не было, но она думала, что стоит попробовать, и все происходящее было славно, так что… В конце концов она сказала «да».

***

— Не могу поверить, что у тебя в парнях Виктор, черт возьми, Крам… — Он мне не парень, — резко сказала она Рону, пока тот наблюдал за ней через край кофейной чашки. — Мы просто гуляем, это пока неофициально… — Да вы встречаетесь уже, типа, два месяца? — вмешался Гарри, и Гермиона закатила глаза. — Да, — подтвердила она. — Но… мы пока ничего не решили… — Не решили? — рассмеялся Рон. — Ты же знаешь, это просто отговорка, когда парни хотят переспать без… — К твоему сведению, Рональд, — резко сказала она, покраснев, — он просил меня стать его девушкой, но я сказала, что хочу не торопиться. И это было правдой. Виктору потребовалось всего пару недель, чтобы спросить ее, не хочет ли она быть его девушкой, и та сцена была такой нервной, милой, прекрасной… и страшной. Он ей очень нравился. Виктор был искренним, заставлял ее смеяться и любил слушать, как она болтает о чем угодно — он любил слушать, как она говорит, даже если не понимал о чем. Обычно он понимал, конечно, не то чтобы он был тупым каким-то, и сам всегда был готов говорить о чем угодно. Он был учтив, внимателен и мил — он был хорошим, просто… Гермиона думала, что будь она кем-то другим, ей бы это все нравилось. Будь она Лавандой Браун, то наслаждалась бы каждым проявлением нежности, каждым комплиментом, каждым милым жестом. Все было бы идеально. Когда Виктор взял ее за руку однажды и попросил разрешения на поцелуй, это должно было быть идеально. Когда он осторожно коснулся ее губ своими, обвил рукой ее талию, провел языком по ее нижней губе… Что касается первого поцелуя, Гермиона была практически уверена, что это было довольно впечатляюще. Она должна была чувствовать себя вне себя от счастья, чтобы голова от счастья кружилась, и она чувствовала себя счастливой, но… Виктор был милым. Настолько милым, что Гермиона не могла понять, почему не любит его. — Том знает? — спросил Гарри, и Гермиона не смогла удержаться от гримасы. — А какое Тому дело? — бросила она вызов. — Я не разговаривала с Томом с Нового года. — Черт, серьезно? — спросил Рон. — Я думал, ты уже забыла об этом… — Нет, я не забыла, — резко ответила Гермиона, но, вспомнив, что, насколько знают Рон и Гарри, она просто слишком остро отреагировала на барную драку, взяла себя в руки. — Не знаю, в курсе ли Том, но мне, в общем-то, все равно. Это не его дело. — Да, — согласился Гарри. — Ты права, я просто спросил. Виктор хороший? Гермиона улыбнулась — и ее улыбка была искренней — и ответила: — Да, он прекрасный. — Хорошо, — сказал Гарри. — Ты заслуживаешь счастья. — Но дай нам знать, если этот вундеркинд-футболист-засранец тебя обидит, — потребовал Рон. — Я ему покажу, где раки зимуют. — Он вдвое больше тебя, Рональд, — сказала ему Гермиона. Так и было. Даже несмотря на то, что Виктор был на год младше Рона и Гарри, он определенно выглядел не младше. — А у меня целая армия братьев, готовых защитить твою честь, — напомнил ей Рон. — И Гарри, — подал голос Гарри рядом с ней. — И Гарри, — добавил Рон. — Наверное, и Джинни тоже. Гермиона просто закатила глаза. — Ладно, — сказала она. — Что ж, спасибо, но в этом не будет необходимости. Виктор безобидный. И она знала, что это правда. Гарри и Рон никогда не заикались о драке с Томом, в случае чего, а ведь он-то угрозой и был. — Так, э-э… — нервно продолжил Гарри. — Я знаю, ты не любишь говорить о нем, но просто подумал, что тебе стоит знать… — Это про Тома? — устало спросила она. — Да… — Гарри… — простонала она, но Гарри поспешил дальше. — Я просто подумал, что тебе стоит знать — он скоро поступает в университет, — сказал он ей. Она уставилась на него и ждала, пока он пояснит — был только май. — Он проходит какой-то ускоренный курс обучения или что-то вроде того, и… ну, уезжает, кажется, в начале июня. Гермиона почувствовала, как что-то сжалось у нее в груди, и сделала все возможное, чтобы проигнорировать это ощущение. — О, — сказала она небрежно. — Что ж, молодец, уверена, он рад. — Да, — медленно согласился Гарри. — Он уезжает второго июня, с Кингс-Кросс. — Мне все равно, когда он уезжает, Гарри… — О да, я знаю, — сказал он ей. — Да, я знаю, просто говорю. Она стиснула зубы и проигнорировала его тон.

***

— Помнишь моего друга, о котором я тебе рассказывала? — спросила она Виктора однажды. Погода в мае потеплела, и они много времени проводили в парке. Он держал ее руку в своей, более крупной, и они шли вдоль воды. — Тот, с которым я разругалась в начале года? — Да, помню, — заверил он. — Тот, о котором ты говоришь, будто не любишь о нем говорить, но все равно говоришь все время? Его слова сопровождала искренняя, поддразнивающая улыбка, и Гермиона в ответ робко улыбнулась. — Правда? — засмеялась она, и ее смех в тот момент был больше похож на гримасу. — Ну так вот… Он поступает в университет. — А, — кивнул Виктор. — Когда он уезжает? — Второго июня, — ответила она, вспомнив слова Гарри. — С Кингс-Кросс. — Тебе стоит поговорить с ним перед отъездом, — сказал ей Виктор. Она остановилась, чтобы встретиться с ним взглядом. — Зачем? — спросила она. — Мы не разговаривали с тех пор, как разругались. — Для завершенности, — пожал плечами Виктор. — Вы долго дружили, если я не ошибаюсь. Тебе может быть больно, если ты позволишь ему уехать, ничего не сказав. — Но что, если от этого станет только хуже? — спросила она. Виктор улыбнулся и пожал плечами. — Тогда я буду здесь, чтобы утешить тебя, — сказал он. — Можно тебя поцеловать? Короткий, радостный смех вырвался у нее из горла. — Тебе не обязательно спрашивать каждый раз, — сказала она ему, и ее улыбка не сходила с лица, когда его губы коснулись ее, мягкие, нежные и сладкие. Она отстранилась первой. — Я подумаю об этом, — сказала она ему. — Подумай, — согласился он. — А потом ты можешь позвонить мне и поговорить об этом. Или покричать. Гермиона изучала его выражение, приподнятые брови, искренность в глазах, изгиб губ. Виктор был таким хорошим, таким милым, таким добрым, и он очень ее любил. Он проводил с ней все свое время, терпеливо ждал, пока она решит, хочет ли быть его девушкой или нет, он был всем, что она когда-либо представляла себе в идеальном парне. Его руки были грубыми, но прикосновения — нежными, мягкими и осторожными, даже когда они целовались. Она чувствовала губы и язык, но никогда — зубы, он говорил мягким, нежным тембром, никогда не спорил, никогда не оскорблял, никогда не угрожал. Он слушал все, что Гермиона ему говорила, делал то, о чем она просила, без вопросов, но почему-то всего этого никогда не было достаточно. Впервые она поцеловала его первой. Она обхватила ладонями его щеки и прижала свои губы к его с такой настойчивостью, какой Виктор никогда не проявлял, прижимаясь к нему и умоляя его просто… перестать обращаться с ней, как с хрустальной вазой во время поцелуев, перестать сдерживаться, потому что этого-то она и хочет, как ей кажется: она хочет почувствовать его зубы. Он не заставил себя ждать и ответил со всей энергией, обхватив ее за талию и притянув ближе. Гермиона думала, что это так близко к тому, чего она хотела, почти то самое, но затем она вонзила зубы в его нижнюю губу, и он вздрогнул. Она отпрянула, боясь, что причинила ему боль, но когда увидела его, он улыбался. — Я такого не ожидал, — сказал он ей с легким смешком. Гермиона улыбнулась в ответ, надеясь, что Виктор снова поцелует ее, но он не стал. Вместо этого он оставил одну руку на ее талии, а другую засунул в карман, увлекая ее за собой, гулять дальше. Наверное, так и было лучше, учитывая, что они были посреди парка. Она была благодарна в любом случае, потому что на мгновение целовала не Виктора.

***

Она не была уверена, когда именно приняла это решение, но оказалась на Кингс-Кросс второго июня. Не знала, когда отправляется поезд Тома, знала только номер платформы, с которой он уедет, поэтому пришла на вокзал, села на ту платформу и просто ждала весь день. Она не разговаривала с ним пять месяцев. Не видела его два. Она даже не представляла толком, что скажет, но просто знала, что Виктор прав — она никогда не почувствует завершенности, если позволит ему уехать, даже не попрощавшись, и… Она так сильно его любила. Даже отбросив ту любовь, которую она начала осознавать за последние несколько месяцев, все равно просто любила его как лучшего друга и скучала по нему, и даже не злилась больше, не по-настоящему. Гермиона только злилась, что ему, казалось, все равно, убьет ли он кого-то, но была благодарна, что никто на самом деле не умер. Она злилась, что он поднял на нее руку, но приходила к пониманию, что, возможно, на самом деле никогда и не злилась. Даже если не знала точно, что чувствует. Гермиона увидела, как он выходит на платформу, прежде чем он заметил ее. Она ожидала почувствовать злость при виде него, вспомнить все и просто почувствовать ярость и взорваться. Если не злость, то дискомфорт из-за всех странных мыслей, которые у нее были о нем, из-за того, как скручивало живот при мысли о его руках на ее запястьях, но… Она просто увидела своего друга и почувствовала себя переполненной. Она приблизилась к нему так, как приближаются к дикому зверю: медленно, осторожно, тихо. И все же, когда она оказалась в метре от него, Том поднял глаза с того места, где сидел. Его взгляд встретился с ее, и она увидела шок, прежде чем он его скрыл, и на мгновение они просто смотрели друг на друга. Затем Гермиона залезла в сумку и вытащила книгу — единственную вещь, которую она взяла из коробки с его вещами и принесла с собой как предлог — и протянула ему. — Это твое, — сказала она ему. — Нет, не мое, — ровно сказал он, и она так давно не слышала его голос, что его звук, казалось, обволакивал ее кожу и проникал в кости. — Я подарил ее тебе. — Нет, — возразила она. — Я украла ее из твоей сумки, и ты это заметил, но ничего не сказал, поэтому я оставила ее. — Я ничего не сказал, потому что отдавал ее тебе, — уточнил он ровно. Гермиона раздраженно выдохнула. — Это не… так людям не дарят… Слушай, я украла ее, она твоя, я возвращаю, возьми чертову книгу. Ей показалось, что уголки его губ дрогнули вверх, но это было слишком быстро, чтобы быть уверенной в увиденном. Том протянул руку и взял книгу, закрыл ту, что уже читал, и сложил их вместе. Она подумала уйти. Она же отдала ему книгу, и теперь могла бы сказать, что это была единственная причина ее появления здесь, но в итоге села рядом с ним, повернувшись к нему, ее колени коснулись его бедра. Он смотрел на нее с покорным любопытством, словно ожидал, что она уйдет. — Я больше не злюсь по-настоящему, — призналась Гермиона, прибегнув к своей обычной тактике выкладывать все начистоту, прежде чем он успеет вставить слово. — Я злюсь, что ты чуть не убил Малфоя… потому что это ужасно, что бы ты там ни думал, и убей ты кого-то, я была бы в ярости. Каждое слово она произносила как можно тверже, желая, чтобы он понял, насколько она серьезна, чтобы не отмахнулся. Однако Том, казалось, не отмахивался ни от чего из сказанного, а смотрел на нее с пристальным вниманием, будто ждал, когда она заговорит с ним, столько же времени, сколько она сама жаждала услышать его голос. — Но ты не убил, — уступила она. — Поэтому я не буду держать на тебе зла за то, чего ты не сделал. Он ждал, все еще не отрывая от нее глаз, словно не ожидал, что она закончила. Когда стало ясно, что ей больше нечего сказать, он очень тихо спросил: — Синяки были? Она удивилась вопросу, но ответила незамедлительно: — Да, две недели. Она заметила, как сжалась его челюсть. — Тогда я прошу прощения за это, — предложил он. — Я не злюсь из-за этого, — сказала она ему. Он выглядел неубежденным, поэтому она продолжила: — Мы оба были пьяны и злы, и… — «Мне это понравилось», подумала Гермиона, но отказалась произносить это вслух, отказалась даже признать, что эта мысль вообще пришла ей в голову. — Я не злюсь из-за этого. — Почему? — тихо спросил он, и она отчаянно не хотела отвечать на этот вопрос — сама даже не знала еще ответа на него — поэтому проигнорировала его. — А за Малфоя тебе не жаль? — спросила она. — Мне жаль, что я напугал тебя, — уклончиво ответил он. — Недостаточно, — резко сказала она. — Том, ты же… — Я хотел, чтобы он истекал кровью, Гермиона, — резко перебил он. — Я хотел видеть, как он истекает кровью на том столе. Я хотел убить его за то, что он тебя трогал. Его голос был тихим и низким, но тон — злым и яростным. Его взгляд упал с ее глаз, и он уставился на ее руки. — Но я остановился, — сказал он. — Ты остановился только потому, что я ударила тебя по лицу, — возразила она. — Я не могу быть рядом, чтобы останавливать тебя каждый раз, когда ты задумаешь сделать что-то невыразимо злое. Он не отрывал глаз от ее рук, хотя Гермиона не была уверена, потому ли, что не может встретиться с ней взглядом, или просто потому, что ее руки в данный момент казались ему более интересными. Когда Том снова заговорил, его тон был мягким и нежным, обвился вокруг ее живота, как веревка, и стянул туго. — Единственный раз, когда я хотел кого-то убить, был из-за тебя, — тихо признался он. Гермиона сделала глубокий, успокаивающий вдох через нос, а его глаза все еще были прикованы к ее рукам. — От этого мне не легче, Том, — сказала она ему. Он поднял руку с колена и потянулся к ней. Он замешкался на мгновение, его рука зависла над ее теперь уже не покрытыми синяками запястьями, поэтому она подняла руку навстречу ему. И она знала, что это глупо, но в тот момент, когда его пальцы переплелись с ее, по ней прокатилось неописуемое чувство. Она скучала по его прикосновениям, скучала по его голосу и рукам, по тому, как спокойно она себя чувствовала, когда Том был рядом. И она знала, что для него все иначе, знала, что он не чувствует того же — она все еще ребенок, а он мужчина, поступающий в университет, в конце концов, — но в тот момент ей было все равно. Пока она могла держать его за руку, для нее этого было достаточно. — Я не пытаюсь сделать тебе приятно, — признался он, проводя большим пальцем по ее руке. — Я пытаюсь заставить тебя понять… Он остановился внезапно, его глаза метнулись на звук приближающегося поезда. — Это мой поезд, — сказал он ей. Было слишком рано. Она не была готова прощаться, когда только начала снова разговаривать с ним, но понимала, что ничего нельзя поделать. Он вынул руку из ее ладони, сунул обе книги в сумку и встал, и Гермиона была удивлена — и, честно говоря, немного обижена, — увидев, что он готов просто уйти, даже не попрощавшись как следует. — Подожди, — раздраженно позвала она, поднявшись на ноги и дернув его обратно, чтобы встать на цыпочки, обхватить его за шею и обнять как можно сильнее. Его руки легли ей на спину в той ужасной имитации объятий, которую он всегда играл, но Гермиона не отпускала. — Это не прощание, ясно? — заверила она. Она знала, что его не будет до Рождества как минимум, и хотела прояснить, на чем они расстаются. Она хотела, чтобы Том уехал, зная, что он все еще принадлежит ей. — Ты все еще мой лучший друг, и всегда им будешь. Обвив его руками, Гермиона на самом деле почувствовала, как он вдохнул, и подумала, что он, должно быть, ожидал, что это будет прощанием. Она думала, что так и должно было быть изначально. Виктор использовал слово «завершенность», но после всего она не могла сказать ему «прощай». Она почувствовала, как его плечи опустились вперед настолько, что он смог полностью обнять ее. Том никогда этого раньше не делал, и все, что она чувствовала, — это его руки, крепко обхватившие ее, его щеку, прижатую к ее голове, и сердце, выпрыгивающее из груди. — Звони мне как можно часто, — приказала она, слегка запыхавшись, потому что он держал ее так крепко, что она почти не могла дышать. — То есть, каждый день. И приезжай на Рождество, мама с папой с радостью примут тебя у нас. И пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, веди себя прилично. Она умоляла и чувствовала, как его грудь расширилась от глубокого вдоха, прежде чем Том разомкнул руки и отступил от нее, но она крепко держала руки на его плечах, чтобы закончить. — И я не злюсь на тебя, но если ты когда-нибудь снова выкинешь такую глупость, я сама тебя убью, ты понял? Его губы изогнулись в сардонической усмешке, и он обхватил ее запястья, чтобы снять ее руки со своего плеча, его большие пальцы провели по тому месту, где раньше были синяки. Гермиона надеялась, что он не заметит, как у нее перехватило дыхание, но он имел обыкновение замечать все, так что, наверное, заметил. — Понял, — пообещал Том ей. Она стояла на той платформе и смотрела, как его поезд уезжает, и помнила, каково это было, когда он обнимал ее. Она хранила это воспоминание очень долго.