Часть 6

Том Риддл привык выжидать. Ждал ли он возможности покинуть этот богом забытый приют, ждал ли возможности найти своего отца (хотя единственное, что он о нем знал, — это то, что у них было одинаковое имя), ждал ли возможности выбраться из этой городской клоаки… За свою жизнь он понял, что нет ничего недостижимого, если ты готов ждать. К Гермионе Грейнджер он относился примерно так же. И когда она оставила его стоять в том переулке — пьяного, злого и одинокого, — каждая частичка его существа кричала о ней, и каждая мысль была сосредоточена на том, чтобы вернуть ее, не дать ей уйти, вернуть и заставить понять, заставить остаться, не дать ей выбора… Но он знал, что есть определенные вещи — важные при том, — с которыми нужно разбираться особым образом. Гермиона Грейнджер никогда не была такой частью его жизни, которую он как-нибудь мог бы контролировать. Скорее, она была необъяснимым чудом в его существовании, которое Том мог ценить только благодаря ее собственной воле. Точно так же, как нельзя удержать лунный свет в ладони, он не мог подчинить себе ее волю, чтобы заставить ее остаться. Ему это никогда не удавалось. Дело в том, что именно Гермиона всегда выбирала его, а не наоборот. Однажды, когда Том был юн, ему показалось, что он наконец-то нашел способ быть уверенным в том, что Гермиона останется с ним — если он научится укладывать волосы и говорить более мягко. Но она лежала рядом с ним в парке, залитая солнечным светом, с распущенными волосами, похожими на львиную гриву, и говорила ему: «Таким ты мне нравишься больше». И в тот момент он по глупости решил, что она может быть его ангелом. Ему было двенадцать лет, и всю свою жизнь он провел в нищете, как материальной, так и социальной, и вдруг эта маленькая девочка захотела взять его за руку и назвать своим другом — какое еще могло быть объяснение ее интересу, кроме того, что она была явно и специально предназначена для него? В конце концов, маленькие девочки из семей с работающими родителями и большими домами в Лондоне не дружат с озлобленными, жестокими мальчиками-сиротами. Ему казалось, что их отношения были неизбежны. Так и оказалось. Поэтому, когда Гермиона оставила его наедине с воспоминаниями о ее горящих глазах и о том, каково было обнимать ее не нежно, не по-дружески и не ласково, Том понял, что ему остается только ждать. Ждать, пока она поймет то, что он осознал давным-давно; ждать, пока она примет тот факт, что она уже принадлежит ему, что принадлежала ему с того момента, как он решил, что он и сам принадлежит ей; ждать, пока она вернется к нему, потому что, если он будет преследовать ее, то лишь оттолкнет — потому что он не мог извиниться за то, о чем не сожалел, и не мог заставить ее поверить в обратное. Ждать, пока она поймет, что должна вернуться — что она вернется, — потому что без Гермионы Грейнджер жизнь невозможна. И он мог с уверенностью сказать, что без Гермионы Грейнджер жизни просто не было. Но ждать ее было, конечно, не очень приятно. В приюте есть на ком выместить злость, но его жизнь тоже полна отвлекающих факторов: выпускные экзамены, работа, решение о том, где он будет жить в Хогвартсе и какие предметы будет изучать, подготовка к ускоренному курсу обучения. Он начал курить — Гермиона была бы в ужасе, — но это успокаивало его, как всегда успокаивала она. Том и не подозревал, насколько она притупляла его страхи, пока внезапно не остался без нее и не затосковал по ней. Сначала он присматривал за ней, ненавязчиво и так, чтобы она не заметила. Но каждый раз, когда он ее видел, ему вспоминалось, что ее нет рядом, поэтому, чтобы не сойти с ума, Том дал ей время понять, что на самом деле она не злится, и попытался найти себе занятие. И нашел. Своего отца. В Литтл-Хэнглтоне, в охрененном домище, больше которого Том никогда не видел, жил Том Риддл-старший, человек, живший за счет состояния своих родителей, в их же поместье. У него не было ни работы, ни обязанностей, ни чего-либо еще, что могло бы оправдать его решение бросить собственную плоть и кровь на произвол судьбы на все его подростковые годы — если, конечно, не считать оправданием его очевидное детское пренебрежение обычными взрослыми обязанностями. Том отправился в Литтл-Хэнглтон и пробыл там три дня, но к Риддлам так и не зашел. Он остановился в гостинице типа «койка и завтрак» с видом на этот дом, но должен-то был быть совсем не там. Он был так зол, так возмущен, видя этот дом и зная, что он должен принадлежать и ему тоже; зная, что нет причин, по которым этот дом был ему чужд, за исключением того, что его отец решил; что Риддл-старший вообще не стоит его времени. Поэтому и оставил сына гнить в этом приюте — Том чувствовал, как знакомое чувство ярости клокочет в его груди, а Гермионы, которая взяла бы его за руку и заговорила с ним своим нежным тоном, не было рядом. Все, что у него было, — это пачка сигарет, чтобы заглушить гнев… Он пробыл там три дня, выкурил пять пачек сигарет и вернулся домой. Гермиона бы гордилась, подумал он. Может, она и не гордилась бы его привычкой курить, но гордилась бы тем, что он пошел против всех инстинктов, которые подсказывали ему ворваться в это поместье и сжимать шею этого ублюдка до тех пор, пока жизнь не покинет его глаза, а вместо этого просто ушел. «Можно было бы убить его позже», — подумал он. Сейчас ему нужно было думать о будущем в Хогвартсе и о том, как исправить ситуацию с Гермионой, так что рисковать он не мог, ведь расследование убийства было бы неминуемо, так что пока можно было подождать. И вот, пока он сидит на этой платформе и готовится воспользоваться первым в жизни шансом сделать себе имя и построить жизнь, которую он всегда заслуживал, но которой ему никогда не давали, Гермиона возвращается. Она стоит перед ним, выглядя одновременно и оправданной, и униженной, с книгой в руках, которую он почти не помнит, и вдруг ему кажется, что прошло не пять месяцев, а годы. На мгновение Том поражается тому, как сильно ему хочется прикоснуться к ней. Протянуть руку и взять ее за маленькую ладошку, переплести их пальцы, как она всегда делала; провести пальцами там, где, как он знает, должны быть давно зажившие синяки. Он хотел почувствовать ее волосы, намотать их на пальцы, провести по изгибу ее шеи и мягкому краю подбородка, он хотел поцеловать ее, хотел поцеловать еще до того, как понял, что такое поцелуй, — просто почувствовать ее так, как не получилось бы прикоснуться просто держась за руки. Он хотел впиться в нее, прижать к себе, раствориться в ней, пока их тела не сольются с их душами — неразрывно переплетенными, взаимосвязанными, неотличимыми друг от друга, потому что не было ни одного, ни другого в отдельности, только вместе… Он подавляет чувства так же быстро, как они возникают. Никакое из этих чувств не кажется окончательным или надежным, даже когда Гермиона снова и снова повторяет, что не злится, все равно остается ощущение неуверенности. И Том пытается сказать ей, пытается объясниться, пытается заставить ее понять, что она принадлежит ему, что он готов убить за нее так же, как она готова солгать ради него. Извиняться за это он не собирается, но не хочет, чтобы она его боялась, не хочет, чтобы она его ненавидела. Он просто хочет, чтобы она поняла, но прежде чем успевает что-то объяснить, ему приходится уйти. А потом Гермиона обнимает его. Ему пришлось напомнить себе, что его только что простили. Ему пришлось напомнить себе, что его ожидание еще не закончилось, потому что, хоть Гермиона и вернулась к нему, она все еще не была с ним. Она была юна и напугана, ей нужно было время, и Том мог дать ей это время — он мог дать ей все, чего бы она ни захотела, — поэтому он ограничился этим объятием. Он наслаждался ощущением ее близости, ее запахом, удовлетворением, которое разливалось в его груди, когда он чувствовал, как бьется ее сердце, отдаваясь эхом в его груди, словно это было его собственное сердце. Его ждал Хогвартс, а Том ждал, когда же он изменит свою жизнь так, как всегда хотел. И на данный момент он был доволен, зная, что Гермиона ждет не дождется, когда сможет разделить с ним эти радости. Он думает, что это всегда было неизбежно. И ждет, когда она тоже это поймет.

***

Если бы Гермиона могла с чем-то связать свой шестнадцатый год жизни, она бы, наверное, связала его с годом сексуальных открытий. Что-то вроде того. Потому что, конечно, между ней и Виктором что-то происходит, и, конечно, это не совсем секс, но все же что-то есть, и… ну… она понимает, что есть вещи, которые ей очень нравятся. Она решает, что ей нравится, когда он прикусывает точку пульса на ее шее. Ей нравится, когда его пальцы сжимаются на ее бедрах и он сжимает их чуть сильнее, чем нужно. На самом деле ей очень нравится, когда он прижимает ее к стене и целует, но иногда она слишком много думает о том, как однажды ее тоже так же прижали к стене, и… Гермиона много думала об этом моменте. Она всегда об этом думала (с тех пор как это произошло), но в свете недавних событий — и под этим она подразумевает… определенные сексуальные пробуждения, как она их называет, — Гермиона решила больше не бояться. Когда это случилось, она была так напугана его суровым выражением лица и тем, как сильно он сжимал ее запястья (Том ведь всегда был нежным, даже когда Гермиона знала, что нежности в нем не существует, он все равно оставался с ней нежен). Но что действительно пугало ее, что заставляло ее злиться и держаться от него подальше, так это осознание того, что она не испытывала настоящего страха. Она знала, что такое страх, и это была холодная, тревожная энергия, от которой у нее покалывало в пальцах, а кровь приливала к ногам, готовая унести ее прочь. Но чувство, которое возникло у нее в груди от тембра его голоса и от того, что он был так близко и так напряженно держал ее за запястья, сжимая их до боли, — несмотря на морозную ночь, ей было невыносимо жарко, в голове гудело, во рту пересохло, она чувствовала головокружение от… Ей не нравилось это слово, потому что Том был ее лучшим другом, учился в университете и никогда бы никем не заинтересовался в этом смысле. Но она-то знала, что чувствует. И знала, что в тот момент была в ужасе от этого, потому что думала, что ей такое не должно нравиться. Предполагалось, что отношения — это бабочки в животе, румянец от поцелуев, нежные ласки, а не синяки и… Но Гермиона начинала понимать, что все не так просто. Все, что она знала об отношениях и любви, было почерпнуто из романтических фильмов, книг или сказок. И когда она наконец поняла, что чувствует к Тому, а он набросился на нее с чем-то вроде насилия, и ей это понравилось — это показалось ей самой чем-то грязным и неправильным. Она думала, что это последнее, чего ей должно захотеться, что она нарушает какой-то моральный кодекс или… Поэтому Гермиона убежала, спряталась и стала винить в своем укрывательстве гнев — а она действительно злилась, — но теперь, после того как она поразмыслила над собой, ей показалось, что у нее вовсе нет причин стыдиться. Но потом… она просто не знала, как выразить словами то, чего хотела. Иногда Виктор запускал руки в ее волосы, и ей отчаянно хотелось, чтобы он потянул их, но не знала, как сказать ему об этом, потому что ей все еще было неловко. И нельзя сказать, что поцелуи с Виктором были чем-то обыденным — он умел делать руками невероятные вещи, — но этого всегда было недостаточно, не было похоже на… На Тома. Она пыталась. Пыталась, и пыталась, и пыталась любить Виктора так же, как раньше, — и иногда ей казалось, что у нее получается. Иногда она вспоминала, как он произносил ее имя — теперь он произносил его правильно, но слишком вычурно, как будто постоянно напрягался, — и улыбалась, думая, что, может быть, это и есть любовь, хоть и небольшая. А иногда, когда он здоровался с ней, то целовал в уголок рта и удобно клал руку ей на талию, а Гермиона ждала этого и думала, что, может быть, это и есть любовь, хоть и небольшая. А иногда он смеялся над ее глупыми шутками или слушал, как она полчаса болтает о чем-то, что его совершенно не интересует, и рассказывал о своих занятиях и последней прочитанной книге, но старался никогда не говорить о футболе, потому что знал, что она его ненавидит, и Гермиона надеялась, что, может быть, это и есть любовь, хоть и небольшая. Она должна была хоть попытаться ради него, не так ли? Без парня тоже было бы нормально, особенно если бы она могла провести эту жизнь с Томом, но… Виктору она очень нравилась. Он сам так сказал. И он ей тоже очень нравился, Гермиона не пыталась использовать его как дополнение или замену, очень нравился. И она хотела бы верить, что он может нравиться ей так же сильно, если не сильнее, чем Том, или, по крайней мере, не так, как Том, или… — Гермиона? — позвал Виктор, и она очнулась от своих мыслей и сосредоточилась на Викторе, сидевшем перед ней. Она витала в облаках. — Прости, — быстро сказала она, — прости, я просто… у меня много забот, — она мимолетно улыбнулась, — о чем ты говорил? Он улыбнулся и рассмеялся, сделав глоток кофе: — О, тебе бы это не было интересно, я снова начал говорить о футболе. Гермиона замялась, глядя на слегка насмешливую улыбку на его губах. — О, э-э… и… кто побеждает? — Как мило с твоей стороны притворяться, что тебе не все равно, — шутливо сказал он ей, смеясь, когда она потянулась через стол, чтобы украсть его кофе и сделать глоток, потому что свой уже допила. — Ну, может, мне стоит начать рассказывать о чем-нибудь ужасно скучном, например, о моем учебнике по матанализу? Я его практически выучила наизусть… — О, я не против, — сказал Виктор с гораздо большей искренностью, чем ожидала Гермиона. — Мне нравится слушать, как ты говоришь. Это из-за акцента — как там его называют? — Он взмахнул рукой, словно подыскивая нужное слово, и нахмурил брови, задумавшись: — Королевский? — Увидев на ее лице почти мученическое выражение, он поспешил пояснить: — Я говорю это как комплимент. — Нет у меня королевского акцента, — со смехом возразила она. — Есть, — настаивал он, — и это очень сексуально. Гермиона прикусила губу, чтобы не улыбнуться. Она уже собиралась ответить, но в кармане зазвонил телефон. Она поспешно достала его, чтобы посмотреть, кто звонит, и, встретившись взглядом с Виктором, поняла, что он уже знает, кто это. — Прости, — сказала она, — я сейчас вернусь — он все равно не может долго говорить… — Конечно, — добродушно сказал Виктор, улыбаясь. — Иди, я подожду. Она поблагодарила его и вышла на улицу, повязав шарф на шею — когда-то он принадлежал Виктору, но больше нет — и, прислонившись к стене кафе, ответила. — Bonjour, — поздоровалась она, а когда он ответил ей на беглом французском, который она не успела понять, рассмеялась: — Хватит выпендриваться, придурок, я еще не так хорошо его выучила. — Может, тебе стоит отвечать на звонки на понятном тебе языке? — Протянул Том. — Я повешу трубку, — предупредила она, но они оба знали, что это неправда. — Как дела? Как прошел твой экзамен? — Хорошо, — коротко ответил он. — Слизнорт не славится особо сложными экзаменами. — Судя по тому, что ты рассказывал мне о его отношении к тебе, у меня сложилось впечатление, что он бы засчитал тебе экзамен, даже если бы ты ответил неправильно на каждый вопрос. Он усмехнулся: — Он бы сдал за меня, даже если бы я вообще не приходил на экзамен, — пробормотал он. — А что насчет всего остального? Появились новые друзья? — Ты каждый раз меня об этом спрашиваешь, — сказал он ей тоном, в котором было что-то среднее между раздражением и весельем. — Нет, у меня нет друзей… — А как же Лестрейндж? — Она подсказала: — Ну, может я конечно следила за твоим Фейсбуком, а может и нет, но он же отмечал тебя на… — Я ненавижу Лестрейнджей. — Том перебил ее. Она раздраженно вздохнула. — Ты всех ненавидишь, — сказала Гермиона ему. — Тебя — нет, — возразил он, и, хотя его тон был почти капризным, она почувствовала теплоту от этих слов. — Я знаю, — сказала она, — но я не учусь с тобой в одном университете. Неужели тебя совсем не беспокоит, что у тебя там нет друзей? — Нет, — сухо ответил он. Гермиона рассмеялась над его монотонным ответом. — Ладно, хорошо, — согласилась она, — я больше не буду спрашивать. — Нет, не перестанешь, — возразил Том. — Нет, скорее всего, не перестану, — призналась она и на мгновение замялась. — Я еще видела на многих ваших фотографиях девушку по имени Беллатриса Блэк… — Ее я тоже ненавижу, — перебил он, и Гермиона, может быть, испытала гораздо большее облегчение, чем можно было ожидать, но его слова все равно ее успокоили. — Что ж, надеюсь, тебе там хоть что-нибудь понравится, — сказала она с улыбкой, но знала, что так и будет. Каждый раз, когда он звонил ей, то говорил только плохое о своих знакомых, но никогда не говорил ничего плохого о самом университете. Это значило, что ему там нравится, а Гермиона была рада видеть его счастливым. — Я скучаю по тебе, — призналась она после недолгого молчания. Она не ожидала, что Том ответит ей тем же, но была слегка удивлена, когда через мгновение в трубке раздался его голос: — Я тоже по тебе скучаю. — В его тоне прозвучала решимость, от которой у нее потеплело на душе. Она глубоко вздохнула. — Ты ведь приедешь домой на Рождество, правда? До него осталось всего несколько месяцев. — Я приеду на неделю, — заверил Том ее, — а сейчас мне нужно идти. Гермиона нахмурилась. У него никогда не было времени на разговоры по телефону — он разрывался между уроками, работой и домашними заданиями, поэтому их телефонные разговоры всегда были очень короткими. Но она вздохнула и сказала: — Хорошо, тогда… позже поболтаем. Мне нужно вернуться к… — Гермиона не стала произносить имя Виктора. Она знала, что должна просто взять и рассказать Тому о нем, но… ей этого не особо хотелось. — …к Гарри и Рону, — солгала она. Том что-то промычал в ответ, и она обрадовалась, что он не заметил ее маленькой запинки. — Я позвоню тебе завтра, — пообещал он. — До связи, — сказала Гермиона и повесила трубку, чувствуя себя нелепо из-за вранья, но понимая, что, скорее всего, так будет лучше. Меньше всего ей хотелось, чтобы Том узнал, что у нее есть парень… он бы взбесился. И она сама бы взбесилась. Гермиона убрала телефон в карман и выбросила эту ложь из головы, вернувшись в дом и улыбнувшись Виктору. Погрузившись в свои мысли, она не заметила задумчивого выражения лица Виктора и того, что он не поздоровался с ней, а молча наблюдал, прежде чем заговорить. И когда он заговорил, Гермионе стало жаль, что он вообще открыл рот. — Ты его любишь? — спросил он прямо, как будто это был не самый ужасный вопрос, который он мог ей задать, как будто действительно хотел знать ответ, хотя… ну конечно же, конечно же ему не было интересно слушать, как она поэтично описывает свои чувства к Тому. — Нет, — слепо отрицала она, — нет, я… — Но Гермиона замолчала, потому что Виктор смотрел на нее не с подозрением и не со злобой. Он наблюдал за ней с тихой тревогой, которая побудила ее сказать правду. — Да, — призналась она, и когда он опустил взгляд на кофе в своих руках, она поспешила объяснить: — Но он совсем меня не любит, и… — Все в порядке, Гермиона, — сказал он ей с ободряющей улыбкой. — Ты ведь изначально сомневалась, стоит ли начинать встречаться. У меня возникло ощущение, что у тебя может быть кто-то еще. — Но ты мне нравишься, Виктор, — подчеркнула она. — Очень нравишься. Он все еще улыбался и потянулся через стол, чтобы взять ее за руку. Неужели Виктор с ней расстается? — Я с радостью буду твоим, пока ты будешь моей, — признался он ей, и Гермиона была настолько потрясена его словами, что не могла ничего ответить. — Но ты не должна быть со мной только потому, что не можешь быть с ним. — Это… это не то, — начала она. — Честно, Виктор, мне нравится быть с тобой… — Все в порядке, — заверил он ее. Гермиона поняла, что Виктор слишком хорош для нее, и не в том смысле, что она сама недостаточно хороша для него, а в том, что он слишком добрый и понимающий, хотя должен был бы злиться на нее. — Я не буду злиться, если ты решишь, что не можешь… — Нет, — решительно перебила она его, и Виктор, кажется, слегка удивился ее тону. Он замолчал. — Нет, Виктор, я хочу быть с тобой. Он широко улыбнулся, и она задумалась, сколько еще ей придется пытаться, прежде чем она наконец сможет быть с ним. Но потом он поцеловал ее, и Гермиона подумала, что, может быть, это ненадолго.

***

Том не лгал, когда говорил Гермионе, что ненавидит Лестрейнджа. Лестрейндж был воплощением всего того, что Том ненавидел с детства: богатый, избалованный, высокомерный, получил все на блюдечке с голубой каемочкой, и вдобавок ко всему стоял теперь перед Томом и думал, будто все контролирует, будто у него есть какая-то власть над ним из-за своего происхождения. Том никогда не мог долго терпеть, если кто-то пытался командовать им, и старался ждать, не рисковать, чтобы набраться уверенности в своем превосходстве над Лестрейнджем. Но сдерживаться было очень сложно, особенно, когда тот вел себя как кусок дерьма. Однако он преувеличил, когда сказал, что ненавидит Блэк. Беллатриса Блэк, конечно, раздражала его. Совала свой нос куда не следует, слишком драматизировала обо всем и была помолвлена с тем самым кретином, которого Тому хотелось уничтожить. Ему казалось, что он точно ее возненавидит. Однако когда она подошла к нему в библиотеке, он обратил на нее внимание. В итоге Том считал ее умной, но не слишком амбициозной женщиной, помешанной на драмах и ненужном насилии, склонной к интрижкам в попытке разозлить мужа. Он оказался прав во всем, кроме… — Знаешь, я могла бы тебе помочь, — сказала ему Беллатриса, и он решил, что ее подослали. Что Лестрейндж, возможно, подталкивает ее к Тому в попытке перехитрить его. Том начал понимать, что в Хогвартсе полно таких же, как он, — амбициозных, жестоких, коварных людей. Там учились будущие бизнесмены и политики с пограничными социопатическими наклонностями, и он в этой среде прямо-таки расцветал. Эта задача воодушевляла его — подняться на вершину среди таких же, как он, только он был лучше, а они его недооценивали, потому что для них он был всего лишь везучим сиротой. Они не узнают, пока он не докажет, что они ошибаются, пока Лестрейндж не окажется под подошвой его ботинка. — Я уверен, что твой жених был бы недоволен. — спокойно парировал Том, наблюдая за ее реакцией. Удивительно, но Блэк рассмеялась, и, насколько он мог судить, смех был искренним. — Мне совершенно безразлично, что нравится этому человеку, — сказала она ему и, немного поколебавшись, улыбнулась и добавила: — Или любому другому мужчине. — И все же ты помолвлена, — заметил он, — с мужчиной. — Считай, что это брак по расчету, — протянула она, — до тех пор, пока бедный Родольфус не заболеет и я не унаследую все. — Разве наследником станет не его брат? — подсказал Том, приятно удивленный тем, насколько искренней была ее ненависть к Родольфусу. После недолгого размышления она пожала плечами: — А может авария? Том улыбнулся. Так зародилось нечто вроде партнерства. Белла узнавала все, что могла, о Лестрейндже, чтобы Том мог использовать это против него, и работала чем-то вроде тайного посредника. Она по-прежнему ужасно раздражала его — постоянно пыталась спровоцировать насилие, хотя время еще не пришло. Постоянно прикасалась к Тому, брала его под руку или клала руку ему на плечо или ногу, и он знал, что она делает это, потому что понимала, насколько ему это не нравится. Пару раз он подумывал о том, чтобы сломать ей пальцы и заставить замолчать, но на данном этапе она была ему полезна, поэтому он просто отмахивался от нее. А вот когда надобность в ней отпадет… До того момента Том спокойно планировал свой путь к власти — ведь если бы он мог управлять здешними людьми, то мог бы управлять всем. Большинство этих студентов были бизнес-магнатами или политиками во втором поколении — он мог бы получить все и сразу. Кроме того, он проводил время за учебой, набирался знаний, следил за тем, чтобы быть лучшим в своей параллели, прокладывал собственный путь и разрушал планы других. А еще он каждый день звонил Гермионе. Сначала Том просто звонил ей, когда мог: после экзамена, когда ему больше нечем было заняться перед работой, когда выдавалось несколько свободных минут. Но то ли потому, что она начинала раздражаться, если он не звонил несколько дней, то ли потому, что он заметил, что его характер становится спокойнее и его легче контролировать, когда он разговаривает с ней хотя бы несколько минут, но он стал звонить ей каждый день. Казалось, что теперь, когда она не злилась, ему будет легче находиться вдали от нее, зная, что она с нетерпением ждет его возвращения. Но почему-то стало только хуже. У него не осталось ничего, кроме воспоминаний о том, как она прижималась к нему, кроме ее голоса, звучащего глухо и отдаваясь эхом в динамике его телефона. Гермиона говорила ему, что скучает, каждый раз, когда они созванивались, и хотя сам Том не говорил этого каждый раз, он все равно скучал по ней. Поэтому, подходя к своей комнате, он достал телефон из кармана и позвонил. — Привет, Том! — поздоровалась она после нескольких гудков. Ее голос звучал взволнованно, но она слегка задыхалась. Том слегка нахмурился. — Что за одышка? — спросил он с легким любопытством. — Ой, да? — переспросила Гермиона, снова еле дыша, и откашлялась: — Да ничего такого, я просто… бежала. — Бежала, — невозмутимо повторил Том после недолгой паузы. — Ага, за автобусом. Как дела? — Он заметил, что она пытается сменить тему, и, немного заинтересовавшись, продолжил расспрашивать ее. — Ты сейчас в автобусе? — спросил он. — Нет, не успела сесть, — пренебрежительно ответила Гермиона. — А ты не ответил на мой вопрос. — Я в порядке, — уклончиво ответил он. — Это тот же ответ, который я даю тебе каждый день. Она рассмеялась. Уголки его губ сами собой поползли вверх — это была рефлекторная реакция на ее смех, но он по привычке сдержался. — Ну, каждый день разный, — возразила она. — А ты говоришь, что у тебя все хорошо, только потому, что знаешь, что это самый вежливый ответ. — Ну а что говорить вместо этого? — снисходительно спросил Том. — Я не знаю… — Гермиона начала говорить, но было очевидно, что все она знает, поэтому он подождал, пока она закончит. Он поднялся по лестнице на свой этаж, прижимая телефон плечом к уху и доставая ключ из кармана. — Я видела, что вчера вечером ты ходил на вечеринку — как все прошло? Он раздраженно вздохнул: — Опять Фейсбук? — Конечно. Зачем ты завел Фейсбук, если так его ненавидишь? — Это полезно для общения. — Общения? — Она со смехом повторила: — А как насчет пообщаться с друзьями? — Ты прекрасно знаешь, что ты мой единственный друг, — сказал он ей, подошел к своей двери и открыл замок. — Ну, я имею в виду… ты выглядел особенно дружелюбно с той девушкой, Беллатрисой, на ее фотографиях… Возможно, Том бы и ответил, но увидел в своем кресле за столом в своей комнате Беллатрису, развалившуюся с таким видом, будто она была здесь своей, хотя они оба прекрасно знали, что это не так. — Одну минуту, — сказал Том в трубку и, не дожидаясь ответа, отключил микрофон, чтобы полностью сосредоточиться на Блэк. Он стиснул зубы и заставил себя не задушить ее. — Как ты сюда попала? — Ой, да ладно, — усмехнулась она. — Ты думаешь, я не способна взломать замок? Блэк так ухмыльнулась, как будто это должно было его рассмешить, но на самом деле он просто разозлился и продолжил сверлить ее взглядом. — Я занят, — просто ответил он. — Да, хорошо, — пренебрежительно начала она, поднимаясь на ноги. — Но у меня есть особенно печальные новости о Родольфусе, которые, я уверена, тебе будет интересно услышать. Том поколебался, потому что, хотя он и не любил, когда его перебивали — вообще никогда, — ему особенно не нравилось, когда его перебивали во время разговора с Гермионой. Однако Белла могла быть очень вспыльчивой, когда дело касалось информации, и, хотя он мог в любой момент позвать Гермиону обратно, скорее всего, Белла была готова рассказать ему все, что знала, только сейчас. А учитывая, что Том еще мало времени провел в Хогвартсе, чтобы начинать выбивать из нее информацию силой, ему пришлось играть по ее правилам. Не сводя с нее свирепого взгляда, он включил микрофон. — Гермиона, мне нужно идти. — Тебе нужно идти? Я знаю, Виктор, еще минутку… Что случилось, все в порядке? Том поклялся, что почувствовал, как у него кровь стынет в жилах. Ему потребовалось некоторое время, чтобы привести мысли в порядок и восстановить контроль над разумом настолько, чтобы поднять один палец и дать Белле знак подождать. — Алло? — услышал он голос Гермионы. — Ты еще здесь? Ты снова отключил звук? Том отвернулся от Беллы, которая внимательно наблюдала за ним с озадаченным выражением лица, и вышел, хлопнув дверью. Он старался говорить спокойно, правда старался, но внезапно вспомнил, что в начале разговора она была взволнована и тяжело дышала, а теперь — «Виктор, еще минутку»? Его голос зазвучал гораздо злее и резче, чем ему того хотелось: — Что, блядь, за Виктор? Повисла короткая пауза. — Э-э-э… что? Он… он… с тобой все в порядке? — Гермиона, — медленно и предостерегающе произнес он, — кто такой Виктор? — Он просто… э-э… ну, он мой… парень, вообще-то… Если Том думал, что его кровь застыла в жилах, то теперь она превратилась в лед. Он почувствовал, как у него закружилась голова, ему пришлось закрыть глаза, сжать переносицу и взять себя в руки — знакомые чувства гнева и ревности разлились по его венам, в голове эхом отозвалось слово «парень». Когда, сука, у нее появился парень? — Когда у тебя появился парень? — пробормотал он, поддавшись инстинкту и скрыв свою ярость за тщательно выстроенной непринужденностью. — Э-э-э… ну… вообще-то… с апреля. — У него тряслись руки, так он был зол. — Я знаю, ты злишься, — сказала она, и Том едва сдержался, чтобы не съязвить, что это еще мягко сказано. — Но ты должен понимать, почему я тебе не сказала. В смысле, мы оба знаем, как ты реагируешь, когда я… К его гневу примешивался страх, страх, что она встречалась с этим… с этим Виктором… с апреля. Когда она «влюбилась» в Рона, все прошло всего через пару месяцев, а с этим кретином — с этим Виктором — она встречалась с апреля. Прошло почти семь месяцев, а она все еще была с ним, задыхалась рядом с ним. Да Том мог только представлять, чем они занимались, и образ чьих-то рук на ней… Его охватила пугающая мысль, что он ждал слишком долго. Ужасающее осознание того, что он, возможно, ошибался, неверно оценивал ситуацию — вполне вероятно, что Гермиона не пришла к тем же выводам, что и он, и мысль о том, что ее могут у него забрать… — Может, просто не будем об этом говорить? — Он услышал, как Гермиона сказала это, хотя его мысли были далеко. — Мне не нравится говорить с тобой об этом. Давай обсудим что-то другое. — Хорошо, — безучастно согласился Том. — Я позвоню тебе завтра. Он повесил трубку прежде, чем она успела ответить, а когда ворвался обратно в свою комнату, Беллатриса стояла в центре с чересчур невинным и чересчур довольным видом. — Я не знала, что у тебя есть девушка… — начала она. — Заткнись, — прошипел Том, — мне нужен номер телефона твоего племянника. Сейчас же. Он не обратил внимания на то, что Беллатрисе явно было смешно.

***

Гермиона знала, что Том злился. Знала, что он не мог отреагировать иначе, таким уж был Том. Ему никогда не нравилась идея о том, что она с кем-то встречается, но… почему-то теперь, в сочетании с ее чувствами к нему, все стало еще хуже. А теперь, когда она была с Виктором, ее мучила совесть, но… Черт возьми, либо пусть Том встречается с ней сам, либо не сует свой нос не в свое дело. Если он не заинтересован в отношениях, то пускай даст ей жить своей жизнью спокойно. Так что, если уж на то пошло, это только подтолкнуло Гермиону к тому, чтобы усерднее стараться строить отношения с Виктором. Тот, конечно, не жаловался, хотя она уверена, что из их телефонного разговора понял, что она буквально семь месяцев скрывала его от Тома, потому что ее представление о том, как нужно стараться в отношениях, в основном сводится к тому, чтобы агрессивно набрасываться на него при любой возможности, так что… Возможно, это не лучший способ начать отношения, но Виктор уж очень хорошо целуется и умеет избавлять ее от чувства вины, которое ей даже не нужно испытывать. Ей не нужно было чувствовать себя виноватой за то, что она встречается с кем-то, только потому, что это расстраивало Тома. — Ты в порядке? — Виктор спросил ее, и Гермиона очнулась от своих мыслей, поворачиваясь к нему с улыбкой, пока он шел рядом с ней. — Я в порядке, — заверила она его. — На улице чудесно. — Холодно же, — сказал он со смехом. — Ну да, — согласилась Гермиона с широкой улыбкой, — но все равно прекрасно. Может, остановимся, чтобы выпить горячего шоколада? — спросила она, указывая на маленькую палатку в парке. Виктор кивнул, взял ее за руку в перчатке и быстро повел к палатке. Пока они ждали свой кофе, она обняла его за спину и прижалась губами к его ледяным губам. Он взволнованно ответил, прикусив ее нижнюю губу так, как нравилось ей. Его рука нежно легла ей на поясницу. — Э-э-э… вот… — прервал его голос, и Виктор, ухмыльнувшись, отстранился, чтобы поблагодарить бариста, который протягивал им напитки. Он поблагодарил его и протянул один из напитков Гермионе, которая застенчиво улыбнулась в ответ. Краем глаза она заметила, что на одной из скамеек сидит кто-то ужасно знакомый. — Я думаю… — начала она, нахмурив брови. — Я думаю, это Драко Малфой, — сказала она. Виктор повернулся и посмотрел на мальчика, который сидел один на скамейке. — О, — просто сказал Виктор, — я его знаю. — Правда? — удивилась она. За все время их отношений Малфой ни разу об этом не заговаривал. На самом деле, после того случая на Новый год, он и вовсе оставил ее в покое. Гермиона не была уверена, боялся ли он Тома или действительно чувствовал себя обязанным ей за спасение своей жизни. Однако она предположила, что дело в первом, учитывая, что Малфой не отличался благородством. — Я играл против него в футбол, — объяснил он. — Он хорош, но его тоже сбивали с ног, и он плохо это переносил. — Он угрожал позвонить своему отцу? — Предположила Гермиона, слегка сардонически улыбаясь и снова заглядывая Виктору через плечо. На этот раз она встретилась взглядом с Малфоем, прежде чем он отвел глаза. — Он смотрит на нас? — Не обращай на него внимания, — легкомысленно предложил Виктор, делая глоток горячего шоколада. Она последовала его примеру. — Откуда ты его знаешь? — О, он изводил меня в начальной школе, — сказала Гермиона со смехом. — Пока… эм… Ей все еще было неловко упоминать Тома в разговоре с Виктором, поэтому она сделала паузу и перефразировала предложение: — Пока мы не стали старше и он все меньше и меньше меня доставал. Ему просто нравилось меня бесить. — Может, ты ему понравилась? — предположил Виктор. — Думаю, он из тех, кто любит дергать девочек за косички. Гермиона смотрела на него секунд двадцать, как будто у него выросла вторая голова. — Я искренне сомневаюсь, что Малфой когда-либо испытывал ко мне какие-то чувства, кроме ненависти, — невозмутимо сказала она. Виктор улыбнулся, снова положил руку ей на талию и поцеловал в висок. — Что ж, тогда он дурак, — сказал он ей. Она на мгновение улыбнулась ему, тронутая его словами, но затем ее взгляд упал на Малфоя, который отвернулся, когда Гермиона посмотрела ему в глаза. — Почему он продолжает смотреть сюда? — Раздраженно пробормотала она. — Это неважно, — спокойно возразил Виктор, поднеся руку к ее подбородку, чтобы отвернуть ее лицо от Малфоя. — Пойдем, если он тебя беспокоит. Гермиона промычала что-то утвердительное, но прежде чем они успели сдвинуться с места, она привстала на цыпочки и поцеловала его, обвив руками его шею и осторожно придерживая горячий шоколад, чтобы тот не пролился. Она улыбнулась, отстранившись, и сказала: — Хорошо. Но потом снова оглянулась, просто чтобы проверить, просто из любопытства, и увидела, что Малфой поднял свой телефон, как будто… — Какого хрена… — Она вырвалась из объятий Виктора и бросилась к Малфою, прежде чем он успел ее остановить. — Малфой, — сухо поздоровалась она, подойдя достаточно близко. Тот выглядел напуганным, хотя и пытался это скрыть. — Грейнджер, — поздоровался он таким же тоном. — Что ты делаешь? — сухо спросила она. Его брови взлетели вверх, и он нахмурился. — Я не понимаю, о чем ты говоришь, Грейнджер… — начал отрицать Малфой, но она перебила его. — Ты нас сфотографировал? Не могу поверить — какого хера ты… Дай мне свой телефон. — Нет, — отказался он, прижав телефон к груди. — Отдай мне телефон! — потребовала Гермиона, наклоняясь, чтобы вырвать телефон из его рук. В этот момент она услышала позади себя шаги Виктора, который, похоже, собирался вмешаться, но прежде чем он успел это сделать, она выхватила телефон из рук Малфоя. Там был пароль. — Разблокируй телефон, Малфой, — потребовала она, протягивая его, но не давая ему взять его самому. Малфой сердито посмотрел на нее. — Ладно, — сказал он. — Вот, стерва ты психованная… — Он ввел код доступа, и Гермиона насмешливо улыбнулась ему, прежде чем повернуть экран телефона к себе и просмотреть его фотографии, но… Ничего. По крайней мере, никаких фотографий ее или Виктора. Малфой выглядел раздражающе самодовольным, когда она возвращала ему телефон. Гермиона сухо и совершенно неискренне извинилась и, глубоко вздохнув, чтобы успокоиться, повернулась к Виктору. — Пойдем отсюда, — резко сказала она. Она была уверена, что видела, как Малфой их фотографировал.

***

Если бы Том не был за много миль от Гермионы, он бы сам за ней проследил. Однако у него были здесь дела, и он не мог просто так сесть на поезд и вернуться только потому, что… В любом случае, ему и не пришлось этого делать. — Да, я их видел, — сказал Малфой в трубку, своим тоном действуя Тому на нервы. — Крам был совершенно бесполезен, когда твоя подружка начала на меня нападать. — Малфой, — устало перебил он и Малфой, кажется, понял намек. — Верно, — быстро сказал тот. — Верно, верно, э-э… ну, если честно, она казалась счастливой? — Том потер переносицу. — В смысле, настолько счастливой, насколько может быть Грейнджер, у которой всегда есть камень за пазухой… — Малфой, — на этот раз более строго произнес он, и Драко замолчал. — Я не просил тебя проверять, счастлива ли она, я просил разузнать о Краме. — Да, но я тебе уже все о нем рассказал, — немного испуганно произнес Малфой. — И, э-э… ну, я подумал, что ты захочешь знать, все ли в порядке с Грейнджер, так что… я… — С Гермионой все в порядке, — заверил он Малфоя, и в его голосе прозвучало что-то вроде рычания. — Мне нужно больше информации о… — У меня есть их фотография. — Перебил Малфой. И хотя обычно Тому не нравилось, когда его перебивали, он выдержал паузу, прежде чем позволить себе крик. — Если хочешь? Очень долго висел пауза. — Пришли мне фотографию, — сказал Том. — Я позвоню, когда мне понадобится что-то еще. Он повесил трубку. Ждал две мучительные минуты, пока телефон не завибрировал, оповещая о новом сообщении, и ему пришлось медленно сосчитать до десяти, прежде чем он смог его открыть. Сначала он увидел ее. С закрытыми глазами, растрепанными волосами и раскрасневшимися щеками, а потом… а потом… потом он увидел его. Виктор Крам, футбольный вундеркинд, переехал в Лондон меньше года назад. Он ничем не примечателен, кроме футбола, за который его уважают и о котором говорят так, будто он дарит миру нечто великое просто своим существованием, а… А Гермиона обнимает его за шею и улыбается. Том схватил ближайшую к нему вещь — прикроватную лампу — и швырнул ее через всю комнату. Лампа ударилась о стену и разбилась вдребезги вместе с его решимостью. Вся злость, ярость и разочарование, которые он сдерживал, теперь вырывались наружу бурными волнами. Лампы было недостаточно, пальцы дрожали, а тело напряглось. Как он мог быть таким беспечным? Оставить их двоих на произвол судьбы, как будто судьба хоть раз в жизни поступила с ним правильно. Он должен был знать. Он должен был видеть. Он должен был предвидеть, что, когда он уедет, она будет искать кого-то другого. Гермиона, которая с подросткового возраста говорила о романтике, любви и парнях, Гермиона, которая читала стихи о любви и называла их прекрасными, — вот кого он оставил позади. Даже не напомнив ей, не убедившись, что она его, без… Он все ждет и ждет, и в конце концов остается ни с чем. Семь месяцев. Мысль о том, что Виктор мог сделать с ней за эти семь месяцев, о том, что она ему позволяла, — мысль о том, что Виктор мог знать больше, чем Том, о том, что ей нравится, как она хочет, чтобы к ней прикасались, каково это — целовать ее, какова она на вкус, каково это — быть полностью поглощенным ею, быть с ней, в ней… Том не мог этого сделать. Он достал из кармана телефон и набрал номер Беллы. Когда та взяла трубку, он не дал ей и рта раскрыть, выпалив свое требование. — Отведи Лестрейнджа куда-нибудь подальше, я хочу с ним встретиться. — Уже? — удивилась она. — Как-то неожиданно. Что-то знакомое зашевелилось у него в животе, чего он уже давно не чувствовал. Волнение, предвкушение переломанных костей и крови. — Я достаточно натерпелся, — ответил он. Том повесил трубку прежде, чем она успела что-то сказать.

***

Гермиона заходила в Facebook только для того, чтобы следить за Томом и узнавать, чем он занимается. Он никогда ничего не публиковал сам, только появлялся на фотографиях, отмеченных теми, с кем он познакомился в Хогвартсе, но этого было достаточно, чтобы понять, чем он занимался и с кем общался. Чтобы понять, были ли у него друзья или… девушка. Эта Беллатриса Блэк определенно была к нему привязана. И она была прекрасна: страстные улыбки и растрепанные кудри, которые почему-то выглядели так, как никогда не получалось их уложить у Гермионы. На каждой фотографии с Томом она обнимала его за талию, и… Гермиона не ревновала, она не… Беллатриса добавила ее в друзья. Это было странно, но Гермиона приняла запрос, потому что это означало, что она сможет узнать о ней больше. Но первое, что она узнает, — это то, что Родольфус Лестрейндж находится в больнице из-за тяжелых травм, полученных в результате какого-то нападения, и… (Она также увидела, что Беллатриса, по всей видимости, помолвлена с Лестрейнджем, но пока не считала, что имеет право радоваться этому). Гермиона сразу же позвонила Тому, но тот не ответил. Она подождала его автоматическое сообщение, пока не услышала звуковой сигнал, и торопливо заговорила: — Том, я заходила на Facebook, и… ну, Беллатриса Блэк добавила меня в друзья, по какой-то причине, я не знаю, но я смотрела ее профиль и увидела, что Лестрейндж в больнице, потому что на него напали, и… Я хотела убедиться, что с тобой все в порядке, раз ты его знаешь, и… Я имею в виду, раз на него напали, Господи Иисусе… В любом случае, перезвони мне. — Она повесила трубку и провела следующие двадцать минут, озабоченно изучая страницу Беллатрисы. Беллатриса, как ни странно, написала ей. «Привет», — гласило сообщение. — «Ты ведь подруга Тома, верно?» Гермиона на мгновение задумалась, прежде чем быстро напечатать ответ. «Да, это так.» Через мгновение она добавила: «Я читала о Лестрейндже. Сочувствую». «Он выживет,» — был ее быстрый и небрежный ответ. «В любом случае, приятно наконец-то увидеть девушку, имя которой я так часто слышу». Гермиона сделала паузу, закусила нижнюю губу, и на ее лице появилась задумчивая улыбка. «Он упоминал обо мне?» — спросила она. «Как он мог не упомянуть?» — написала Беллатриса. — «Ты определенно достойна упоминания». Гермиона немного растерялась от этого комментария и не знала, что ответить, поэтому просто написала: «Спасибо». «Жаль, что я не нашла тебя раньше», — продолжила Блэк. — «Ненавижу, когда меня обманывают и лишают возможности познакомиться с красивой женщиной». Гермиона какое-то время сидела в полном замешательстве, пока в горле у нее не зародился радостный смех. «Прости», — написала она немного взволнованно, — «ты что, флиртуешь со мной?» «Разве я не была достаточно очевидна?» Она ответила сразу же. Гермиона на мгновение задумалась, что, возможно, ее глупая ревность беспочвенна не только потому, что Том не принадлежал ей в этом смысле и мог встречаться с кем угодно, как и она, но и потому, что… Беллатриса была лесбиянкой? Однако, вспомнив о ее женихе, Гермиона подумала, что ей, возможно, не так уж и повезло. И действительно, если Белла флиртовала с Гермионой, будучи помолвленной, то она наверняка флиртовала и с Томом. Набравшись смелости, она спросила: «Тебе нравятся мужчины?» «Мне нравятся мужчины, как раньше мне нравились собаки», — ответила Белла, — «кастрированные и обученные делать в точности то, что я говорю». Гермиона неуверенно рассмеялась, на мгновение замерев с пальцами над клавиатурой. «А Лестрейндж?» — подсказала она. «Хорошо обучен». — ответила Белла. Зазвонил телефон, на экране высветилось имя Тома, и Гермиона тут же захлопнула ноутбук, чтобы ответить. — Алло? Том? — Беллатриса добавила тебя в друзья на Facebook? — Это было первое, что он спросил. Гермиона на мгновение потеряла дар речи. — На твоего друга напали, он в больнице, и это тебя больше всего беспокоит? — спросила она, вскакивая на ноги, чтобы расхаживать взад-вперед по комнате, пока говорит. Она нервничала. — Я признаю, что не прослушал остальную часть твоего сообщения. — Ты в порядке? — настаивала Гермиона. Тому потребовалось время, чтобы ответить, и когда он ответил, его голос звучал странно растерянно. — Со мной все в порядке, — сказал он ей, — это ведь не я в больнице. — Ну, да, слава Богу за это, — усмехнулась Гермиона. — Я просто… Ты же знаешь его, а на него напали, что… — Он выживет, — просто ответил он, вторя словам Беллатрисы, сказанным ранее. Почему-то из-за его беспечного тона в тот момент все казалось немного странным. Гермиона на мгновение замолчала, размышляя, а затем осторожно спросила: — Том, — медленно начала она, — это ты на него напал? Он молчал. — Да боже ж ты мой, Том! — отругала она его. — Я думала, ты будешь вести себя прилично! — Я и веду, — спокойно заверил он ее. — Никто не знает, что это был я. — Беллатриса знает? Гермиона не совсем понимала, откуда взялось это подозрение, но тот факт, что Белла добавила ее в друзья сразу после того, как написала о том, что ее жених в больнице, и тот факт, что их ответы о Лестрейндже совпадали… — Да, — признал Том, и Гермиона была благодарна ему хотя бы за то, что он был честен. — Поэтому она мне писала? — спросила она. Том на мгновение замолчал. — Она тебе писала? — наконец спросил он. — Да. Это было что-то вроде… — она нервно рассмеялась, — …она флиртовала со мной, я думаю… ну, я знаю. Я не понимаю, если она помолвлена, то… — Больше с ней не разговаривай, — спокойно сказал он. Гермиона тут же перестала улыбаться. — Прошу прощения, — резко начала она, — я могу разговаривать с кем захочу… — Я прошу тебя не ради тебя, а ради себя, — устало сказал он. — Не впутывай ее в мою жизнь больше, чем это абсолютно необходимо. Гермиона не знала, злиться ли ей на то, что он указывает ей, что делать, или немного польститься на мысль, что, впутывая Беллатрису в свои дела, она впутывает ее в его жизнь. В конце концов она решила, что лучше разозлиться. — Ну, она мне нравится, — твердо сказала Гермиона. — Так что я буду говорить с ней, если захочу. — Она услышала его усталый вздох, как будто Том собирался возразить, но она поспешила продолжить: — В любом случае мы говорим не о ней, а о Лестрейндже. Его раны просто ужасны, Том. Что ты сделал? — О, тебе нужны подробности? — жестоко спросил он, и Гермиона тут же ощетинилась. — Не срывайся на мне, — предупредила она. — Я не об этом спрашиваю, я… я знаю о Лестрейндже, ясно? Его семья знаменита, и он мне не особо нравится, он расист, сексист и гомофоб, но… я имею в виду, ты переломал столько костей, Том… — Лестрейндж был проблемой, которую нужно было решить, — спокойно объяснил он. — Он возомнил себя вершиной пищевой цепочки… — И что, — перебила она, — ты возомнил себя вершиной пищевой цепочки вместо него? — Да, — сухо подтвердил Том. Гермиона громко вздохнула, почти простонала и провела рукой по волосам. — А он никому не расскажет? — спросила она, чувствуя, что уже проигрывает этот спор — ну почему он такой упрямый? — Не станет, — заверил он ее. — Ты слишком остро реагируешь… — Не надо, — отрезала она, и ее голос прозвучал гораздо громче, чем она рассчитывала. — Почему все мужчины говорят мне, что я слишком остро реагирую? Сначала Виктор сказал мне, что я слишком остро реагирую на Малфоя, хотя это было не так, а теперь ты… — Что? Гермиона фыркнула. — Малфой следил за мной или что-то в этом роде. Я думала, он меня сфотографировал, но… неважно. — Она снова вздохнула, на этот раз просто чтобы успокоиться. На самом деле злиться не было смысла. Она подумала, что на месте Малфоя могла бы разозлиться, но Родольфус Лестрейндж постоянно попадал в газеты из-за своих ужасных и нелепых выходок, и хотя она не была согласна с тем, что Том прибегал к такому чудовищному насилию… если уж он и хотел на кого-то нападать, то уж лучше на Лестрейнджа. Наверное, это было ужасно, но она слишком устала, чтобы переживать по этому поводу. — Может, хоть раз мы поговорим по телефону так, чтобы один из нас не злился? — спросила она, слегка рассмеявшись. Она ожидала, что Том не ответит, что-нибудь промычит или крякнет, но его ответ ее удивил. — Мне просто нравится слышать твой голос, — тихо признался он. — Даже когда ты злишься на меня. Гермиона почувствовала, как что-то сжалось у нее в груди, словно его слова проникли ей в уши, спустились к сердцу и просто сдавили его. Запыхавшись и немного растерявшись, она смогла лишь выдавить: — Серьезно? Том тихо и задумчиво хмыкнул в знак согласия. Гермиона знала, что правильнее всего было бы ответить комплиментом или сменить тему, но его искренность так смутила ее, что она чуть не задохнулась. — Ну, я… я… э… — Она откашлялась и мысленно отругала себя за то, что не может взять себя в руки. — Я рада. Мне нужно идти, но я поговорю с тобой позже — скоро Рождество. — Да, — согласился он, — скоро увидимся. Гермиона повесила трубку и взмолилась, чтобы он не заметил, как сильно она смутилась от его слов.

***

Том все заметил. Перенаправив свой гнев на Лестрейнджа, который, вероятно, получил больше ударов, чем заслуживал, но Том не собирался его жалеть, он взглянул на ситуацию с Виктором Крамом по-новому. Гермиона по-прежнему принадлежала ему. Крам этого не изменил, упрямость Гермионы этого не изменила, и тот факт, что Том до последнего момента не решался заявить на нее права, этого не изменил. Она была его, была его и всегда будет его, этого не изменить. Но он больше не мог рассчитывать на то, что она сама придет к нему. Том принял решение, когда услышал, как у нее перехватило дыхание, когда он признался, что зависим от ее голоса. Он принял решение, когда услышал, как она запинается, произнося слова, и — это был из-за него. Не из-за Крама, и не из-за Уизли, а из-за него. И Том подумал, что Гермиона, возможно, знает, уже осознала, что они неразрывно связаны, но по какой-то причине сдерживается. Он решил, что избавит ее от этого ограничения, чего бы ему это ни стоило. Он никогда раньше не занимался искусством соблазнения, но уверен, что это не так уж сложно. Поэтому, когда Том вернулся домой на каникулы — перед отъездом он поговорил с Беллой о том, что, по его мнению, ее связь с Гермионой была попыткой разозлить его, — и приехал на ту платформу и увидел, что она его ждет, он был намерен осуществить свой план прямо там, начать свой путь к тому, чтобы подтолкнуть ее к краю, заставить ее прийти к нему, но… Гермиона прибежала к нему, обняла за шею и прижалась, а он просто забыл обо всем. Он тоже обнял ее, прижал к себе, и она каким-то образом прижалась к нему в ответ. На мгновение он растворился в ощущении ее волос, когда потерся подбородком о ее плечо, растворился в их запахе — мед, корица и… Растворился в ощущении ее пальцев, которые перебирали ему волосы и уперлись в спину. Он повернул голову так, чтобы его нос уткнулся в ее волосы прямо за ухом, чтобы он мог вдыхать ее запах, но только когда его рука оказалась прижатой к ее лопаткам, Том почувствовал, что ее сердце бьется так же быстро, как и его собственное. И только когда он провел носом вниз, не слишком далеко, останавливаясь чуть ниже ее подбородка, он вспомнил, что должен делать, вспомнил, что не может соблазнить ее, если сам сходит с ума от желания. Но он почувствовал это. Учащенное сердцебиение, прерывистое дыхание. Он отстранился и улыбнулся ее спертому дыханию.