Глава 6.

Слова Питера ударили по тишине мастерской громче, чем любой из механизмов, которые Габриэль когда-либо разбирал. Это был не просто крик — это был манифест выжившего, адресованный тому, кто решил добровольно сдаться в плен своей тошноте. Габриэль не шевелился. Лампа отбрасывала резкую тень его профиля на стену, делая его похожим на застывшее изваяние. Инструмент в его руке казался лишним, чужеродным предметом. Он продолжал смотреть на серебряные часы, словно в их мерном тиканье искал подтверждение своей теории о бессмысленности, но голос Питера разрезал эту теорию в клочья. — Ты закончил? — тихо спросил Габриэль после долгой паузы. Его голос был лишен эмоций, но в нем чувствовалось страшное напряжение. Он медленно поднял взгляд на Питера. Глаза Габриэля были сухими и воспаленными. — Ты говоришь о победе света, Питер. Ты перечисляешь мои «подвиги», как будто это записи в бухгалтерской книге, которые должны перекрыть дебет кровавого счета. Но сегодня я видел Мию. Она не была Сайларом. Она была лучше меня. И посмотри, во что она превратилась. Свет внутри неё не просто проиграл — он стал топливом для тьмы. Габриэль встал, опираясь руками о верстак. Серебряные часы на цепочке качнулись, отбрасывая блик ему на лицо. — Ты кричишь, что я не смею обесценивать наш путь. Но что, если наш путь — это просто отсрочка? Что, если всё то добро, которое я сделал за эти десять лет — спасение Чарли, Эммы, тысячи людей в Центральном парке — это лишь песчинка, которую океан слизнет в следующую секунду? Мия хотела спасти мир. Она пыталась создать безопасный мир для людей, пока я срезал с них скальпы. И если её сломало так, что она создала это кладбище чувств, то кто я такой, чтобы надеяться на другой исход? Он подошел к Питеру почти вплотную. В этом жесте не было угрозы, только оголенная, страшная жажда истины. — Ты видел мой свет? — Габриэль горько усмехнулся. — Или ты видел лишь свои усилия по его поддержанию? Ты и Клэр... вы кормили этот огонь собой пять лет. Вы стали моими стенами. Но сегодня я понял, что стены не делают человека другим. Они просто держат его в помещении. Тьма, которую я видел в Мие, показала мне, что зло — это не только то, что мы делаем. Это то, во что мы превращаемся, когда понимаем, что мир не имеет сердца. Питер тяжело дышал, его палец всё еще указывал на Габриэля, но рука начала дрожать. — И всё же, — прошептал Габриэль, и в его голосе прорезалась та самая «синяя» нота, — ты прав в одном. Я пришел к Мэтту сам. Я просил Хиро показать мне будущее не потому, что хотел величия, а потому что в глубине души, даже будучи Сайларом, я ужасно боялся тишины. Боялся остаться один в мире, где нет ничего, кроме моего аппетита. Он замолчал, глядя на Питера с каким-то странным, почти болезненным сочувствием. — Ты сказал, что я выигрывал эти битвы внутри себя. Хорошо. Допустим. Но если свет побеждает только тогда, когда рядом есть ты или Клэр, — значит ли это, что он вообще существует? Или это просто ваше отражение во мне? Габриэль снова посмотрел на часы. — Я уехал оттуда не потому, что сдался тьме, Питер. Я уехал, потому что мне стало страшно за вас. За тебя. За Клэр. Если мир может сделать такое с Мией, то что он сделает с вами? И кто тогда останется, чтобы смотреть на мой «свет»? Он медленно взял серебряные часы и сжал их в кулаке так сильно, что цепочка впилась в кожу. — Не кричи на меня о ценности пути. Я знаю его цену лучше тебя. Я плачу за него каждую секунду, когда не вскрываю твою голову, чтобы просто перестать чувствовать этот шум. Но сегодня... сегодня я впервые увидел, что зло может быть не только голодным, как я. Оно может быть бескорыстным. И это то, к чему я не был готов.