Глава 4. Не зарекайся

Проснулась Китнисс незадолго до рассвета. Она не сразу поняла, где находится. Сознание возвращалось медленно, словно неохотно всплывая из тяжёлого, беспокойного сна. Первым она услышала тишину. Не ту, к которой привыкла в Двенадцатом дистрикте, где даже ночью дом тихо потрескивал от старости, ветер шуршал в кронах деревьев, а где-то далеко слышался глухой скрип шахтёрских механизмов. Здесь тишина была плотной, почти искусственной, будто толстые стены роскошного отеля не просто защищали от городского шума, а полностью отрезали его от внешнего мира. Лишь где-то далеко, за огромными окнами, едва слышно гудел Капитолий, никогда не позволявший себе уснуть окончательно. Комната ещё тонула в предрассветном полумраке. Светящиеся небоскрёбы за стеклом уже не ослепляли так ярко, как ночью, но их холодное сияние по-прежнему проникало внутрь, ложась на мебель размытыми серебристыми полосами. Небо только начинало светлеть, приобретая тот неопределённый серо-синий оттенок, когда ночь ещё не закончилась, но день уже заявил на неё свои права. Китнисс не шевелилась. Несколько секунд она просто лежала с закрытыми глазами, прислушиваясь к собственному дыханию, пока постепенно не осознала ещё одну деталь. Её щека по-прежнему покоилась у Пита на груди. Сквозь тонкую ткань рубашки она отчётливо ощущала ровное, спокойное биение его сердца — неторопливое, удивительно устойчивое, словно за пределами этой комнаты не существовало ни президента Сноу, ни Квартальной бойни, ни всего того, что ожидало их уже через несколько часов. Она осторожно подняла голову. Пит спал. Вернее, дремал тем поверхностным, чутким сном, которым обычно спят люди, привыкшие просыпаться от любого шороха. Лицо его казалось непривычно спокойным. Во сне исчезала та едва уловимая напряжённость, которая почти всегда жила в уголках его глаз после возвращения с арены. Он выглядел моложе. Почти так же, как когда-то, ещё до Жатвы, когда единственной заботой была работа в пекарне, а самой большой трагедией — обгоревшая буханка хлеба. И только теперь Китнисс заметила, в какой позе он провёл всю ночь. Пит сидел, опираясь спиной о высокое изголовье кровати. Он даже не лёг: одна его рука по-прежнему обнимала её за плечи, осторожно придерживая во сне, другая лежала поверх покрывала, затёкшая настолько, что пальцы были чуть напряжены даже во сне. Голова неудобно склонилась набок, шея явно затекла, а плечи оставались в том же положении, в каком были ещё вечером. Он почти не двигался. Китнисс медленно оглядела смятые подушки и сразу поняла почему. Если бы ночью он попытался лечь удобнее, ему пришлось бы разбудить её… и он не стал этого делать. Она долго смотрела на него, не в силах отвести взгляд. Эта мысль была настолько простой, что от неё становилось почти невыносимо. Он просидел всю ночь практически неподвижно только потому, что она наконец уснула. В груди медленно, тяжело шевельнулось чувство вины, или, возможно, какого-то гораздо более сложного чувства. Вчера, когда она плакала, ей казалось, что Пит просто оказался рядом. Что любой человек на его месте поступил бы так же. «Любой человек» давно уложил бы её на подушку, осторожно высвободился из объятий и лёг рядом. «Любой человек» подумал бы хотя бы о собственной затёкшей спине. Пит — нет. Он выбрал неудобство так же естественно, как выбирал это всегда, делая вид, что забота о Китнисс никогда не требовала от него никаких усилий, в то время как она сама понятия не имела, чем можно ответить на такую преданность. Ей вдруг вспомнились его вчерашние слова. «Я никогда ничего не буду от тебя требовать.» Китнисс неожиданно почувствовала, как к горлу снова подступает знакомый ком. Она медленно, стараясь не разбудить его, осторожно коснулась пальцами его ладони. Пальцы оказались холоднее, чем она ожидала — наверное, затекли ещё несколько часов назад. Он едва заметно пошевелился во сне, будто почувствовал прикосновение, но не проснулся. Только инстинктивно, совершенно бессознательно, его рука чуть крепче обняла её за плечи, словно даже во сне он боялся отпустить её раньше времени. Китнисс отвела глаза. За огромными окнами медленно занимался рассвет. Через несколько часов им предстояло снова надеть красивые одежды, снова выйти под свет камер, снова стать теми людьми, которых ждал увидеть Капитолий, но сейчас, в этой комнате, где ещё царил полумрак уходящей ночи, они были просто двумя измученными людьми, и Китнисс впервые за очень долгое время поймала себя на мысли, что ей совсем не хочется вставать, ведь стоило ей подняться с этой кровати — и Пит наверняка сделает вид, будто проснулся прекрасно отдохнувшим, хотя она уже знала, что взаправду это совершенно не так. Однако даже малейшего движения хватило, чтобы нарушить его и без того беспокойный сон: Пит проснулся почти сразу. Не резко, не вздрогнув, как это бывало после кошмаров, а так, словно всё это время и не спал по-настоящему, а лишь дремал где-то на самой границе сна, продолжая даже во сне прислушиваться к Китнисс. Он медленно открыл глаза и несколько секунд смотрел прямо перед собой, ещё не вполне отделяя сон от действительности. Затем его взгляд опустился ниже, встретился с глазами Китнисс, и на лице появилось то тихое, немного сонное выражение, которое она видела удивительно редко. — Доброе утро, — произнёс он негромко. Голос после сна звучал чуть ниже обычного, хрипловато и мягко. Китнисс продолжала смотреть на него, и теперь, когда он окончательно проснулся, ещё отчётливее видела следы ночи. Его шея затекла; стоило ему чуть повернуть голову, как мышцы болезненно напряглись. Правая рука всё ещё лежала у неё на плечах, но он осторожно попытался пошевелить пальцами, и они не сразу послушались. Пит поморщился почти незаметно. — У тебя всё затекло, — тихо сказала Китнисс. Он опустил взгляд на собственную руку, словно только сейчас вспомнил, в каком положении провёл ночь, и чуть виновато усмехнулся. — Похоже на то. Медленно убрал руку с её плеч, стараясь сделать это как можно осторожнее, однако стоило ему окончательно выпрямить локоть, как он невольно глубоко вдохнул сквозь зубы. Затёкшие мышцы отзывались тупой болью, и скрыть её полностью не удалось. — Пит… — Ничего страшного. Он сказал это так быстро, как говорил всегда, когда не хотел, чтобы кто-то беспокоился о нём. Несколько секунд он растирал ладонью плечо, восстанавливая кровообращение, потом осторожно наклонил голову сначала в одну сторону, затем в другую. Где-то в шее тихо хрустнул сустав. Китнисс почувствовала, как внутри снова тяжело шевельнулась вина. — Ты мог разбудить меня. Пит поднял на девушку глаза и посмотрел на неё с таким искренним недоумением, словно сама мысль об этом никогда не приходила ему в голову., и она опустила глаза, не выдержав его взгляда. — Мне жаль… За окнами медленно серело небо. Первые лучи рассвета осторожно касались стеклянных фасадов соседних небоскрёбов, и Капитолий постепенно просыпался — так же безупречно, так же ослепительно, как и вчера. Китнисс вдруг стало невыносимо сидеть на этой кровати: она почти вскочила на ноги — слишком резко, так, что тяжёлое покрывало соскользнуло на пол, — и несколько секунд просто стояла посреди комнаты, не зная, куда деть руки. Пит поднял на неё удивлённый взгляд. — Я… — начала она и тут же запнулась, — Я сейчас… Она обернулась в сторону двери, словно только что вспомнила о чём-то чрезвычайно важном. — Наверное, тебе нужно… что-нибудь… — слова никак не складывались, — Чай. Она наконец ухватилась за первую пришедшую в голову мысль: — Я могу заварить тебе чай. Пит моргнул. — Китнисс… — Или кофе, — поспешно поправилась она, уже делая шаг к выходу, — Здесь наверняка есть кофе. Или… — она беспомощно огляделась по сторонам, будто ответ мог скрываться где-то среди дорогой мебели, — Или завтрак. Ты ведь вчера почти ничего не ел. Она говорила всё быстрее, сама не успевая следить за собственными словами. — Я посмотрю, что там осталось… Может быть, хлеб… Нет, здесь наверняка свежий хлеб… Или фрукты… Или… Китнисс окончательно запуталась. Всё это звучало нелепо. Они находились в капитолийском отеле, где можно было одним нажатием кнопки заказать десятки блюд, но она говорила так, словно собиралась собственноручно развести огонь и сварить ему похлёбку. — У тебя, наверное, шея болит… Я… может… попросить лёд? Или… Что ещё? Что вообще можно сделать, чтобы хоть немного уравновесить бессонную ночь? Она растерянно посмотрела на него. — Или… — голос совсем стих, — Не знаю, я просто… — последние слова прозвучали почти шёпотом, и Китнисс беспомощно развела руками, — Я не знаю, как… Она не договорила. Как отблагодарить? Как сделать так, чтобы Пит перестал отдавать больше, чем получает? Как хотя бы один раз позаботиться о нём так же естественно, как он заботился о ней? Китнисс понятия не имеет, что делать. Когда Прим болела, всё было просто. Нужно было принести воды, разжечь печь, приготовить отвар, найти лекарственные травы. Когда Гейл возвращался с охоты раненым, она знала, как промыть рану, наложить повязку, остановить кровь. Все её представления о заботе были связаны с чем-то конкретным, осязаемым. Но что делать с ним? Пит молча наблюдал за ней всё это время. Он медленно поднялся с кровати. Теперь, когда кровь постепенно возвращалась к затёкшим мышцам, движения всё ещё оставались немного скованными, но он, кажется, совершенно не обращал на это внимания. — Китнисс. Она подняла глаза. — Иди сюда. Она не сдвинулась с места. — Но… — Иди. Он сказал это так спокойно, что в его голосе не осталось пространства для возражений, и после короткой паузы Китнисс всё же сделала несколько неуверенных шагов. Когда между ними осталось меньше вытянутой руки, Пит очень осторожно взял её за запястье. — Мне не нужен чай, — Она хотела что-то возразить, но он лишь слегка покачал головой. Его ладонь была тёплой, — И еда никуда не денется. Если тебе станет легче, мы можем вместе пойти на кухню и выпить что-то, — его пальцы на мгновение крепче сжали её руку, — Мне будет приятно, если ты составишь мне компанию. Кухня встретила их всё той же безупречной капитолийской роскошью, которая к утру ничуть не утратила своей холодной, почти стерильной красоты. Гладкие панели шкафов мягко отражали приглушённый свет встроенных ламп, столешницы казались выточенными из цельного светлого камня, а вся техника была настолько бесшумной, что её существование выдавали лишь тонкие светящиеся линии на сенсорных поверхностях. Здесь не было ничего случайного, ничего человечески небрежного. Даже воздух пах не домом, а дорогим деревом, свежемолотым кофе и чем-то неуловимо искусственным. Пит, почти не задумываясь, подошёл к кофемашине. — Мы вряд ли снова ляжем спать, — негромко сказал он, скорее чтобы нарушить тишину, чем ожидая ответа, — А кофе у них все равно лучше той бурды, которую мы пьем дома. Китнисс только едва заметно кивнула. Она устроилась за высоким кухонным островом, положив ладони на прохладную поверхность столешницы, и внезапно для самой себя позволила себе просто смотреть на него, не опасаясь, что он заметит её взгляд. Пит двигался спокойно, привычно, будто даже незнакомая кухня не могла выбить его из равновесия. Он внимательно изучил незнакомую панель управления, несколько раз нажал на сенсорные кнопки, дождался, пока машина тихо оживёт, затем достал две одинаковые чашки и поставил их рядом друг с другом с той аккуратностью, которая была ему свойственна во всём. В полумраке раннего утра, когда за окнами только начинало сереть небо, а электрический свет ещё не успел уступить место дневному, его фигура казалась удивительно спокойной. Тусклые панели освещения не сглаживали черты лица, а наоборот, подчёркивали их мягкость. Свет ложился на светлые волосы, делая их почти золотистыми, скользил по прямой линии носа, по чуть усталому изгибу губ, по рукам, уверенно занятым самым обыкновенным делом — приготовлением кофе. Китнисс вдруг поймала себя на странной мысли: она смотрела на него так внимательно, словно видела впервые. Не трибута, вместе с которым оказалась на арене, не мальчика с хлебом, не человека, с которым ей приходилось изображать любовь перед всем Панемом. Она смотрела на мужчину, которого президент Сноу уже почти сделал её мужем. Пока еще не юридически, но в каком-то страшном, неотвратимом смысле решение уже давно было принято не ими. Свадьба состоится. Об этом говорили все. Её обсуждали журналисты, капитолийские ведущие, жители дистриктов. Для миллионов людей она уже существовала как неизбежное будущее, которое оставалось лишь красиво оформить, а значит, если не случится ничего непредвиденного, именно с этим человеком ей предстояло прожить всю оставшуюся жизнь. Китнисс попыталась представить рядом с собой кого-то другого — любого другого человека — и подумала, что, вероятно, судьба оказалась к ней не настолько жестока, насколько могла бы быть. И если задуматься еще глубже… Ведь любая другая девушка на её месте, наверное, давно считала бы себя счастливицей. Пит был красив. Этого невозможно было отрицать, но, размышляя об этом, Китнисс не чувствовала ничего похожего на то смущение или волнение, о которых рассказывали девочки в школе, обсуждая мальчиков. Для неё его привлекательность давно превратилась в такой же очевидный факт, как цвет его волос или умение рисовать. Она слишком часто видела, как на него смотрели другие люди, чтобы не понимать этого. Видела взгляды капитолийских ведущих, с удовольствием называвших его самым обаятельным победителем за многие годы. Замечала восторг девушек на улицах, слышала, как они вздыхали при одном его появлении. Даже в Двенадцатом было немало тех, кто украдкой провожал его глазами, когда он проходил мимо. Пит легко нравился людям, словно обладал каким-то редким даром, которого сама Китнисс никогда не понимала. Рядом с ним хотелось чувствовать себя лучше, хотелось улыбаться, хотелось верить, что человек по природе способен быть добрым, но именно внешность никогда не казалась ей главным. Красота его, пусть и, наверное, для других очевидная, для Китнисс была чем-то случайным, почти посторонним. Гораздо важнее было другое. То, как он, проснувшись после бессонной ночи, прежде всего спросил, хорошо ли спала она. То, как вчера он без единого слова позволил ей выплакать всё отчаяние последних месяцев, не пытаясь ни остановить её, ни исправить то, что исправить было невозможно. То, как неизменно, снова и снова, он выбирал заботиться о ней так естественно, будто иначе просто не умел. И вот этого Китнисс понять не могла — не потому, что сомневалась в его искренности, а потому что искренность Пита была настолько полной, настолько лишённой всякого подтекста или причин, что рядом с ней она всё чаще чувствовала собственную неполноценность. Китнисс вдруг стало ужасно стыдно за то, что всё это время размышляла исключительно о собственной судьбе. О том, как тяжело будет ей, как страшно ей, как невыносимо ей жить в роли чужой невесты… Но ведь в этой истории существовал ещё и Пит, и если уж кому из них действительно не повезло, то, возможно, именно ему, ведь Капитолий навязал ему не просто жену. Капитолий навязал ему её. Китнисс. Она никогда не считала себя человеком, рядом с которым легко жить. Слишком молчаливая. Слишком угрюмая. Слишком привыкшая справляться со всем в одиночку, чтобы вовремя замечать чужую заботу и отвечать на неё тем же. Она редко находила правильные слова, ещё реже умела утешать, а выражать чувства ей всегда казалось почти непосильной задачей. Хорошей подругой она была далеко не всегда. Она вспоминала Мадж, которую нередко оставляла без ответа лишь потому, что не находила сил поддерживать разговор. Вспоминала Прим, перед которой часто скрывала собственный страх, принимая это за заботу. Вспоминала Гейла, которого годами заставляла угадывать её мысли вместо того, чтобы произнести их вслух. А женщиной… При этой мысли Китнисс невольно опустила взгляд. Она никогда не ощущала себя той, кем, казалось, должны были становиться другие девушки её возраста. Не мечтала о свадьбе, не представляла семейную жизнь, а о том, чтобы когда-нибудь стать матерью, она и вовсе запрещала себе думать. Не рассматривала себя в зеркале, пытаясь понять, красива ли она. Её тело слишком долго было инструментом выживания — быстрые ноги, крепкие руки, зоркие глаза, способные вовремя заметить добычу или опасность. Она умела стрелять, ставить силки, разводить костёр под проливным дождём, но совершенно не понимала того языка, на котором, казалось, разговаривали все остальные женщины. И теперь именно её собирались сделать женой человека, который заслуживал кого-то совсем другого. Пит в этот момент обернулся, держа в руках две чашки, и улыбнулся ей спокойной, чуть сонной улыбкой, Китнисс вдруг стало не по себе от мысли, что, пожалуй, единственным по-настоящему столкнувшимся с несправедливостью человеком во всей этой навязанной Капитолием истории была вовсе не она. А он. Пит поставил перед ней чашку. Тонкая струйка пара медленно поднималась вверх, растворяясь в прохладном утреннем воздухе кухни. Он сел напротив, не нарушая тишины, лишь осторожно обхватил ладонями собственную кружку, будто пытаясь согреть затёкшие за ночь пальцы. Несколько минут они молчали. Китнисс смотрела на тёмную поверхность кофе, в которой дрожало отражение кухонных ламп, и понимала, что продолжает думать об одном и том же. Мысли не уходили. Они кружили по одному и тому же кругу, возвращаясь к тому выводу, который с каждой минутой казался ей всё более очевидным. — Я никогда не стану хорошей женой. Пит медленно поднял голову. Он не выглядел удивлённым, скорее… растерянным. — Что? Китнисс всё ещё не смотрела на него. Она продолжала разглядывать кофе так внимательно, словно ответ скрывался в тёмной глубине чашки. — Я не умею… — она нахмурилась, подбирая слова, — Не умею быть такой, какой должна быть жена. Не умею говорить правильные вещи. Не умею заботиться так, как это делают другие. Мне проще уйти в лес на несколько дней, чем провести вечер, разговаривая с людьми. Когда кому-то плохо, я чаще молчу, потому что не знаю, что сказать. Когда кто-то делает для меня что-то хорошее… я чувствую себя виноватой. Я всё время думаю только о том, как выжить, даже сейчас, даже после Игр, и я никому не доверяю, — она невесело усмехнулась, — Наверное, это плохое качество для человека, которому предстоит выйти замуж. На лице Пита появилась едва заметная тень боли, но он всё ещё молчал, и было не понять по его выражению лица, насколько сильно девушка застала его врасплох этим разговором. Китнисс снова отвела взгляд. — И детей у нас тоже не будет. Пит не шелохнулся. — Никогда. Я не позволю себе этого, — не пальцы крепче сомкнулись вокруг горячей чашки, — Я не смогу… родить ребёнка в мире, где детей каждый год выводят на площадь, чтобы потом отправить убивать друг друга. Перед глазами вдруг совершенно ясно возникла Прим. Та самая Жатва, ее белая блузка и две тонких косы, завязанных на бант сзади. Елейный голос Эффи и надрывный крик отчаяния самой Китнисс, когда в громкоговорителях прозвучало «Примроуз Эвердин». — Я даже представить боюсь, что чувствует мать, когда слышит имя своего ребёнка, — она нервно сглотнула, — И я никогда… никогда добровольно не поставлю себя в положение, где однажды мне придётся стоять и ждать, пока из стеклянного шара достанут имя моего сына или моей дочери. Я не смогу жить с этим. Поэтому… Если ты всё ещё надеешься, что когда-нибудь мы станем настоящей семьёй… Она заставила себя договорить. — Не надейся. За окном медленно разгоралось утро. Первые лучи солнца ложились на стеклянные башни Капитолия, а внутри кухни, среди запаха свежего кофе и холодного света ламп, Китнисс впервые произнесла вслух то, что давно считала единственным возможным будущим. Она словно заранее просила у Пита прощения за ту жизнь, которую ему придётся прожить рядом с ней. Пит не ответил сразу, а когда он наконец поднял на неё глаза, в них не было ни осуждения, ни попытки переубедить её. — Ты говорила то же самое… Гейлу? Вопрос прозвучал так негромко, что Китнисс сперва даже не поняла его смысла. Она смотрела на Пита несколько секунд, прежде чем имя Гейла окончательно сложилось у неё в голове, и только тогда услышала то, что не уловила сразу. Нет, в его голосе не было открытой ревности — Пит никогда не позволил бы себе такой роскоши. Не было и горечи, которую можно было бы назвать упрёком. Лишь едва различимая трещина, настолько тонкая, что другой человек, возможно, вовсе не обратил бы на неё внимания. Но Китнисс услышала, потому что именно вчера, сидя под дождём напротив Гейла, она слышала в свой адрес ревность открытую, обвинительную. — Да. Китнисс не видела смысла лгать. После вчерашнего разговора с Питом ей казалось, что ложь между ними окончательно потеряла всякий смысл. Несколько секунд она молчала, вспоминая дождь, тяжёлые капли, стучавшие по навесу, напряжённое лицо Гейла и то отчаянное непонимание, с которым он смотрел на неё, словно перед ним сидел совсем другой человек. — Только он не захотел меня услышать. Пит опустил глаза. Его пальцы на мгновение сильнее сжали чашку. — Потому что любит тебя. — Нет. То есть… да. Любит. Но дело не в этом, — она тяжело вздохнула, — Он любит не только меня. Он любит жизнь, которую представляет рядом со мной. Дом. Лес. Охоту. Детей. Всё то, что должно было случиться, если бы Игр никогда не было, — ее голос звучал ровно, но с каждым словом становился всё тише, — А этой жизни у нас никогда не существовало. А после арены во мне вообще осталось слишком мало от человека, с которым можно построить семью. И знаешь, что я никак не могу понять? Как так получилось, что меня вообще полюбили. Она произнесла это без кокетства, без ложной скромности, а как будто действительно пыталась разобраться в задаче, ответ на которую оставался ей недоступен. — Один человек — это уже невероятно, — она медленно покачала головой, — Но вас оказалось двое. И чем больше я об этом думаю, тем меньше понимаю. Гейлу нужна женщина, которая сможет вместе с ним строить жизнь, а не постоянно оплакивать ту, которую уже потеряла, — пальцы Китнисс медленно сжались вокруг чашки, — А тебе… Тебе нужна женщина, которая сможет отвечать на твою любовь так же свободно, как ты умеешь любить сам. А я не знаю, способна ли вообще на это. В кухне снова стало тихо. Пит молчал ещё несколько секунд, а потом он неожиданно улыбнулся. — Знаешь… — произнёс он, и в голосе его впервые за всё утро прозвучали едва уловимые смешливые нотки, — По-моему, это самый длинный разговор, который у нас с тобой когда-либо был. Китнисс непонимающе нахмурилась. — Кажется, за последние десять минут ты сказала больше слов, чем за половину времени, что мы знакомы. Она уже собиралась что-то возразить, почти автоматически, но он едва заметно поднял руку, мягко останавливая её. — Не оправдывайся. Мне нравится. Китнисс удивлённо посмотрела на него. — Правда? — Правда. Честно говоря… — он опустил взгляд на свою чашку, задумчиво поворачивая её в ладонях, — мне совершенно всё равно, о чём ты говоришь. Мне просто нравится, когда ты говоришь со мной, а то обычно мне остаётся только гадать, что происходит у тебя в голове, — Пит слегка пожал плечами, — И я почти никогда не угадываю. Поэтому, если выбирать между тем, чтобы слушать самые тяжёлые вещи на свете или снова видеть, как ты молча закрываешься от меня, я без колебаний выберу первое. Я готов слушать всё что угодно, Китнисс. Всё, лишь бы ты продолжала со мной разговаривать. Китнисс ещё какое-то время сидела неподвижно, бессмысленно глядя в свою чашку, хотя давно уже не видела ни тонкого фарфорового края, ни тёмной поверхности остывшего кофе. Всё сказанное ею повисло между ними тяжёлым, почти осязаемым грузом, однако вместо привычного желания спрятаться, замолчать или уйти она испытывала странное чувство внутреннего опустошения, словно слова, которые так долго не находили выхода, вместе с собой унесли и последние силы сопротивляться. Китнисс не смогла бы потом вспомнить, в какой именно момент всё произошло. Не было никакого решения, никакого внутреннего вывода, никакой мысли, которая подтолкнула бы её к действию. Напротив, сознание будто на мгновение перестало поспевать за собственным телом. Она лишь увидела его напротив себя — человека, который только что сказал, что готов слушать всё, что угодно, лишь бы она продолжала с ним говорить, человека, которому она только что призналась, что не сможет стать той женщиной, какую он заслуживает. И она сделала то, чего абсолютно не должна была делать после такого признания. Китнисс резко поднялась со стула, почти не отдавая себе отчёта в собственных движениях. Стул с неприятным скрежетом отъехал назад, но она уже этого не услышала. Пит удивлённо поднял голову, явно пытаясь понять, что произошло, однако она уже наклонилась через широкий кухонный стол, стремительно сокращая разделявшее их расстояние. Движение получилось настолько поспешным и неловким, что локоть тут же задел её чашку. Та качнулась, описала короткую дугу и опрокинулась набок, расплёскивая остатки кофе по светлой каменной столешнице. Следом под её рукав попала кружка Пита. Она с глухим стуком ударилась о поверхность стола, перевернулась и покатилась в противоположную сторону, оставляя за собой широкую тёмную полосу, с которой густые капли лениво стекали на идеально чистый пол. Но Китнисс уже не могла остановиться. Она сама не понимала, что делает, не понимала, почему именно сейчас, не понимала, почему вместо слов, которых ей всегда так не хватало, её тело выбрало именно этот невозможный, нелепый поступок. Пит успел лишь широко раскрыть глаза. На одно короткое мгновение он замер, застигнутый этим внезапным порывом врасплох, однако растерянность продлилась не больше секунды. Он не спросил её, что случилось, не отстранился, не попытался остановить. Напротив, почти сразу поднялся ей навстречу, инстинктивно сокращая оставшееся между ними расстояние, словно боялся, что иначе ей придётся тянуться ещё дальше через разделявший их стол. Их губы встретились неловко, почти нелепо. В этом поцелуе не было ничего от тех безупречно разыгранных сцен, которыми они так долго кормили Капитолий. Не было красивой уверенности, плавности, заранее продуманной нежности, рассчитанной на восторженные вздохи зрителей. Китнисс почти столкнулась с ним, и от этой неуклюжести её сердце забилось ещё сильнее. Она не умела целовать так, как это, наверное, умели другие девушки. Не знала, куда деть руки, не знала, сколько должно длиться это прикосновение, и потому лишь на мгновение прижалась губами к его губам, словно проверяя, не исчезнет ли он. Пит ответил ей с той осторожностью, которая была присуща ему во всём. Он едва заметно коснулся её губ в ответ, так бережно, будто одно неверное движение могло заставить её тотчас отступить. Одной рукой он машинально придержал её за локоть, помогая удержаться над столом, потому что Китнисс практически повисла над столешницей, вытянувшись через неё всем телом, и только теперь до обоих стало доходить, насколько нелепо они выглядят со стороны. Именно в эту минуту дверь кухни негромко открылась. Хеймитч вошёл так спокойно, словно вовсе не ожидал увидеть ничего необычного. Его взгляд лениво скользнул по кухне, задержался сначала на двух перевёрнутых кружках, затем на тёмных разводах кофе, медленно стекавших со столешницы на пол, после чего остановился на Китнисс и Пите, так и замерших по разные стороны стола в совершенно неудобной, почти комичной позе. Ни один мускул не дрогнул на его лице. Он молча прошёл мимо них к встроенному мини-бару, открыл его с таким видом, будто происходящее за его спиной не заслуживало ни малейшего внимания, некоторое время задумчиво перебирал бутылки, наконец выбрал одну из них, удовлетворённо кивнул самому себе и только тогда, уже направляясь обратно к выходу, не оборачиваясь, негромко произнёс: — Так держать, золотко. Дверь за ним так же спокойно закрылась. Лишь тогда Китнисс наконец отшатнулась, будто только сейчас вспомнила, где находится. Она медленно перевела взгляд сначала на залитую кофе столешницу, потом на тёмные лужицы, расползавшиеся по светлому полу, а затем снова посмотрела на Пита. Он всё ещё не двигался. На его лице застыло такое искреннее, почти детское изумление, что Китнисс невольно почувствовала, как к щекам приливает жар. Он смотрел на неё так, словно боялся лишний раз вдохнуть и тем самым разрушить то невероятное мгновение, которое ещё несколько секунд назад казалось ему совершенно невозможным. И хуже всего было то, что сама Китнисс по-прежнему не могла объяснить, почему только что поступила именно так. Она не была уверена, что сумела бы повторить это снова, в смысле не перед камерами, как обычно было надо, а вот так… А потом вдруг день будто потерял всякую способность течь размеренно. Стоило им с Питом кое-как привести кухню в порядок, вытереть со столешницы остывший кофе и обменяться несколькими столь же неловкими взглядами, в которых всё ещё жило молчаливое воспоминание о случившемся, как покой закончился окончательно. Сначала появились стилисты. Двери апартаментов распахнулись, и вместе с ними в комнаты ворвался привычный капитолийский вихрь из дорогих духов, разноцветных коробок, развешанных на специальных стойках костюмов, чемоданов с косметикой, горячих щипцов, кистей, расчёсок и бесконечных голосов, перебивавших друг друга быстрее, чем Китнисс успевала уловить смысл сказанного. Не успела она опомниться, как её уже почти насильно увели в спальню, где Цинна, неизменно спокойный даже среди этого шумного хаоса, коротким кивком поприветствовал её и тут же принялся обсуждать со своей командой детали вечернего образа. Одновременно где-то за соседней дверью Порция распоряжалась приготовлениями Пита, и временами до Китнисс доносился его приглушённый смех — редкий, спокойный, почти домашний, совершенно не вязавшийся с тем, ради чего их обоих сегодня готовили. Остаток утра растворился в бесконечной череде примерок, примерочных зеркал, смены тканей, причёсок и украшений. Стоило одному стилисту закончить работу, как его тут же сменял другой; едва успевали снять один пиджак или плащ, как на плечи уже ложился следующий. Китнисс начинало казаться, что её собственное тело перестало принадлежать ей, превратившись в очередной объект капитолийской подготовки, который необходимо довести до совершенства прежде, чем выставить на всеобщее обозрение. Лишь ближе к полудню их наконец отпустили, позволив ненадолго собраться в гостиной. Однако покоя не наступило и тогда. Хеймитч, успевший за это время уничтожить заметную часть содержимого мини-бара, сидел, развалившись в кресле, с бокалом янтарного спиртного в руке, а Эффи, устроившаяся напротив с идеально прямой спиной и неизменно безупречной причёской, держала на коленях толстую папку с аккуратно разложенными документами. Между ними уже давно шёл какой-то оживлённый спор, смысл которого Китнисс уловила лишь тогда, когда Эффи, не выдержав очередного язвительного замечания Хеймитча, громко захлопнула папку. — Если они сегодня окажутся рядом со всеми победителями Панема, то обязаны хотя бы понимать, кто эти люди! — Они обязаны пережить сегодняшний вечер, — лениво возразил Хеймитч, не открывая глаз, — Всё остальное вторично. — Ничего подобного! — всплеснула руками Эффи, — Представьте себе, если Китнисс случайно назовёт победителя Первого дистрикта именем кого-нибудь из Второго! Это будет ужасный конфуз! — А если кто-нибудь из них попробует её убить, это тоже будет конфуз? Эффи шумно выдохнула, всем своим видом показывая, что разговаривать с Хеймитчем совершенно невозможно. — Вы оба садитесь. Это уже относилось к Китнисс и Питу. — Полагаю, — торжественно объявила Эффи, усаживаясь в кресло и раскладывая бумаги на журнальном столике, — настало время познакомить вас с людьми, с которыми вам предстоит провести сегодняшний вечер. И, вполне вероятно, ещё очень многие годы. — Если повезёт, — буркнул Хеймитч, — Если не повезёт — познакомитесь с ними ещё ближе. Эффи бросила на него уничтожающий взгляд. Она шумно выдохнула, словно давно смирилась с тем, что исправить этого человека невозможно, после чего открыла папку. — Начнём с тех, кого вы совершенно точно увидите. Победителей осталось гораздо меньше, чем было когда-то, но всё равно достаточно, чтобы вы запутались, если не будете внимательны. — Мы уже запутались, — честно признался Пит. Эффи сделала вид, что не услышала. — Первый дистрикт. Их вы узнаете сразу. Почти все они выглядят так, словно победили вчера, даже если Игры закончились двадцать лет назад. Они любят производить впечатление. Хеймитч сделал небольшой глоток. — Любят производить впечатление — это очень дипломатичный способ сказать, что они считают себя подарком всему Панему. Эффи демонстративно продолжила: — Кашмир и Глосс Ричсон. — Родственники? — Пит поднял голову. — Брат и сестра, — кивнула Эффи. — Очень известные победители. Выиграли с разницей в несколько лет. Их любят приглашать на капитолийские мероприятия. Всегда безупречно одеты. Очень воспитанные. — И одинаково опасные, — спокойно заметил Хеймитч, — Не обманывайтесь улыбками. Эти двое выросли в Первом. Они с детства знали, что однажды окажутся на арене. Китнисс нахмурилась. — Добровольцы. — Именно. Эффи тем временем уже перевернула следующую страницу. — Второй дистрикт. Зенобия Ривенделл, Брут Ганн… Хеймитч фыркнул. — Если увидите человека, который выглядит так, будто способен сломать вам шею одной рукой, почти наверняка это он. — Хеймитч! — Что? Я же помогаю. Эффи с раздражением поправила папку. — Брут считается одним из сильнейших ныне живущих победителей. — И сам никогда не переставал считать себя сильнейшим, — добавил Хеймитч, — Старый псих. Хуже только… Эффи поспешила вмешаться, заканчивая за него предложение: — Ещё Энобария. Вот её действительно стоит запомнить. — Почему? — Потому что вы узнаете её раньше, чем она представится, — снова заговорил Хеймитч. Он поставил стакан на стол, — У неё сточены зубы. Пит непонимающе нахмурился. — Что значит… — Заострены, — Хеймитч посмотрел прямо на него, — Настоящие, не декоративные. И одному богу известно, сделала ли она это сама или это было решение ее Капитолийских покровителей. Эффи осторожно кашлянула. — Вообще-то… — …вообще-то она однажды перегрызла человеку горло. Китнисс почувствовала, как по спине пробежал холодок. Хеймитч равнодушно пожал плечами. — После такого публика тебя запоминает. Эффи быстро перелистнула несколько страниц, явно желая уйти от этой темы. — Третий дистрикт. Бити Литье, Вайресс Пламмер и… — … и больше вам из этого дистрикта вряд ли нужно кого-то запоминать, а вот их запомните обязательно. В отличии от многих, правда хорошие ребята. Китнисс вопросительно посмотрела на Хеймитча. Он сделал небольшой глоток, и вместо него ответила Эффи: — Они… помогли Хеймитчу на его собственных играх, если так можно выразиться. Бити настоящий гений, изобретатель. Очень тихий человек. Вайресс почти всегда рядом с ним. Бити единственный, пожалуй, кто ее понимает. Вайресс очень… необычная. Иногда складывается впечатление, что она думает сразу о десятке вещей одновременно и забывает сказать вслух половину своих мыслей. — Зато вторую половину стоит слушать очень внимательно, — негромко добавил Хеймитч. Следующая страница. — Четвёртый дистрикт, — Эффи заметно оживилась, — Здесь всё проще. Мэгз Флегаган — милая женщина, но уже слишком старая для Капитолийских интервью. В прошлом году ее не было, да и в позапрошлом, кажется, тоже… А вот Финник Одэйр… Его знают все. — Конечно знают, — сухо произнёс Хеймитч. — Половина Капитолия считает, что солнце встаёт исключительно потому, что Финник утром открывает глаза. Эффи укоризненно посмотрела на него, но спорить не стала. — Он действительно невероятно популярен. Очень обаятельный. Очень… — Красивый, — закончил за неё Хеймитч. — Да. — И не позволяйте всему этому себя обмануть. Финник намного умнее, чем хочет казаться. И намного несчастнее, чем позволяет кому-либо увидеть. Кроме Финника вы познакомитесь с Энни Крестой. Она победила несколько лет назад. Очень тихая девушка. После Игр… ей пришлось нелегко. Хеймитч невесело усмехнулся. — Это ещё мягко сказано. Эффи бросила на него взгляд, но он уже продолжал: — Она часто путает настоящее с прошлым. Может неожиданно замолчать посреди разговора. Или начать отвечать человеку, которого рядом нет. Пит нахмурился. — Тогда зачем её вообще заставляют приезжать? Хеймитч посмотрел на него так, словно вопрос показался ему почти детским. В комнате на несколько секунд стало очень тихо. Эффи осторожно перелистнула страницу. — Но рядом с ней почти всегда Финник, — Она улыбнулась так, словно пыталась хоть немного смягчить предыдущие слова, — Он очень о ней заботится. — Как умеет, — коротко добавил Хеймитч. Эффи тем временем продолжила. — Седьмой дистрикт. Джоанна Мейсон. Хеймитч тихо фыркнул. — Вот уж кто совершенно точно не даст вам заскучать. — Джоанна бывает… несколько прямолинейной, — дипломатично заметила Эффи. — Джоанна говорит всё, что думает, — поправил её Хеймитч, — Обычно так громко, чтобы услышали даже те, кому не предназначалось. Эффи перелистнула ещё несколько страниц. — Десятый дистрикт. Тиффани Вакслер, — она ненадолго задумалась, словно подбирая подходящие слова, — Очень молодая победительница. Появилась относительно недавно, три года назад. Держится… несколько особняком. Она редко разговаривает. Не любит журналистов. На приёмах появляется только потому, что обязана. — Очень напоминает мне одну особу, — лениво заметил Хеймитч, бросив короткий взгляд на Китнисс. Та лишь недовольно посмотрела в ответ, — Только не обольщайся. Следующим был одиннадцатый дистрикт. — Сидер Хауэл, — прочла Эффи, — Очень хорошая женщина. Очень спокойная, мудрая. Все победители относятся к ней с большим уважением. — А ещё будет Рубака, — добавил Хеймитч прежде, чем Эффи успела перевернуть страницу. Пит вопросительно посмотрел на него. — Это прозвище? — Конечно. Настоящее имя почти никто уже не вспоминает. Он задумчиво покрутил стакан. — Огромный, молчаливый такой мужик. Работал с топором задолго до арены и после победы почти не изменился. Эффи медленно закрыла папку. На этот раз даже она не стала спорить. Китнисс вдруг поймала себя на мысли, что ещё вчера ей казалось, будто победителей Панема объединяет лишь одно — воспоминание об Играх. Теперь же она понимала, что общее между ними было куда страшнее. Каждый из этих людей когда-то пережил арену, но никто из них так и не сумел выйти из неё по-настоящему. Просто у каждого клетка оказалась разной формы, и если внешне они отличались друг от друга так же сильно, как отличались их дистрикты, то внутри все они продолжали жить в одном и том же месте — там, где однажды ребёнку объяснили, что право на жизнь нужно заслужить смертью другого ребёнка. …К тому времени, когда последние штрихи были нанесены, а Цинна и Порция, придирчиво оглядев результаты своей работы, наконец обменялись удовлетворёнными взглядами, за окнами уже начинало темнеть. Эффи первой поднялась с дивана и, привычным движением расправив безупречные складки своего наряда, удовлетворённо хлопнула в ладоши. — Великолепно. Именно так и должны выглядеть победители. Хеймитч, успевший за время ожидания вновь наполнить свой стакан, лишь тяжело поднялся на ноги. — Именно так и должны выглядеть расфуфыренные идиоты, — пробормотал он, поправляя воротник пиджака. Эффи сделала вид, будто ничего не услышала. Через несколько минут они уже спускались в просторном лифте к главному входу отеля, где их ожидал длинный чёрный автомобиль с затемнёнными стёклами и гербом Капитолия на дверцах. Машина тронулась почти бесшумно, мягко скользнув по идеально ровной мостовой, и Китнисс машинально повернулась к окну. Город жил своей собственной жизнью. Люди неторопливо прогуливались вдоль широких бульваров, смеясь и оживлённо переговариваясь, музыканты играли прямо на улицах, возле многочисленных ресторанов толпились нарядные компании, витрины дорогих магазинов сияли так ярко, словно внутри них никогда не наступала ночь. Казалось невозможным поверить, что всего через несколько дней в дистриктах снова начнутся Жатвы, что родители там считают годы до совершеннолетия своих детей, что где-то за пределами этой ослепительной красоты люди ложатся спать с мыслью о голоде, шахтах, полях и фабриках. В конце длинной, обсаженной высокими кипарисами аллеи медленно выросли чёрные кованые ворота президентской резиденции. По обе стороны стояли миротворцы в белоснежной парадной форме, неподвижные, словно каменные статуи. Стоило автомобилю приблизиться, как массивные створки бесшумно разошлись в стороны, открывая дорогу к особняку. Китнисс уже видела его однажды — по телевизору, во время официальных трансляций, — но ни одна камера не могла передать того впечатления, которое производило это место вживую. В его облике почти не было тех нелепых архитектурных излишеств, которыми жители столицы так любили подчёркивать собственное богатство. Напротив, он казался удивительно сдержанным, почти классическим, словно принадлежал совсем другой эпохе. Светлый камень стен, высокие колонны, поддерживавшие широкий портик, огромные арочные окна, отражавшие вечернее небо, строгие балконы с тонкими коваными ограждениями — всё это создавало ощущение не роскоши, а власти, настолько древней и уверенной в самой себе, что ей уже не требовалось ничего доказывать. Перед главным входом раскинулась широкая площадь, выложенная светлым мрамором, в центре которой журчал огромный фонтан. Вода, подсвеченная снизу мягким золотистым светом, поднималась высокими прозрачными дугами и снова рассыпалась вниз миллионами сверкающих капель, а вокруг неё ровными геометрическими линиями тянулись идеально подстриженные кустарники и цветники, в которых не было ни единого увядшего лепестка. Чуть дальше начинались сады. Даже из окна автомобиля Китнисс успела заметить бесконечные аллеи, уходившие вглубь парка, белые беседки, скрывавшиеся среди старых деревьев, зеркальную гладь искусственного озера и мраморные статуи, расставленные так искусно, что казалось, будто они случайно выросли здесь вместе с кипарисами и вязами. Китнисс вдруг поймала себя на мысли, что президент Сноу выбрал для себя идеальный дом. Ничто здесь не кричало о жестокости. Ничто не напоминало о виселицах, публичных казнях, кнуте миротворца или детях, ежегодно отправлявшихся на арену. Наоборот, этот особняк был воплощением порядка, спокойствия и почти музейной красоты, и потому особенно трудно было совместить его с человеком, который жил за этими стенами. По обе стороны лестницы уже выстроились лакеи в тёмно-зелёных ливреях, а наверху, под высокими колоннами, гостей встречали распахнутые настежь двери, за которыми тёплый свет огромных люстр заливал просторный вестибюль. Автомобиль остановился у подножия широкой мраморной лестницы, однако никто не спешил открывать дверцу. Сквозь затемнённые стёкла внутрь проникал тёплый золотистый свет фонарей, дробившийся на полированных поверхностях салона, а где-то снаружи уже слышались приглушённые голоса встречающих, вспышки фотокамер и музыка, доносившаяся из распахнутых окон президентского особняка. Эффи первой расправила юбку, коротко поправила причёску и, убедившись, что всё безупречно, поспешила наружу. Следом, лениво опираясь ладонью о дверцу, выбрался Хеймитч, бросив на прощание лишь неопределённое: «Не задерживайтесь». Через несколько секунд дверь снова мягко захлопнулась, и в салоне неожиданно стало тихо. Китнисс уже потянулась к ручке. — Подожди. Голос Пита прозвучал совсем негромко. Она обернулась. Он сидел рядом, всё ещё не двигаясь с места, и выглядел удивительно растерянным, словно сам до конца не понимал, зачем остановил её. Несколько секунд он молчал, нервно перебирая пальцами край собственного пиджака, потом неловко улыбнулся. — Я… — начал он и тут же запнулся, — Просто подумал… Он снова замолчал, явно недовольный тем, как беспомощно звучали его слова. — После сегодняшнего утра… Китнисс почувствовала, как сердце пропустило удар. — Я не хочу, чтобы ты подумала, будто… будто я теперь чего-то жду. На самом деле я как раз ничего не жду. Просто… — он снова посмотрел на неё и едва заметно кивнул в сторону окон, за которыми уже вспыхивали камеры, — Просто через минуту мы выйдем туда. И опять станем теми людьми, которых они хотят видеть. Китнисс молча слушала. — А здесь… — тихо продолжил он, — Здесь пока ещё только мы. Эти слова прозвучали так просто, что ей вдруг стало трудно смотреть ему в глаза. Пит сделал осторожное движение вперёд, совсем небольшое, будто заранее оставлял ей возможность отступить. Он медленно наклонился к ней, и Китнисс почти сразу поняла, что он собирается сделать. На одно короткое мгновение она замерла. Утренний поцелуй ещё слишком ясно жил в памяти — неожиданное движение, опрокинутые чашки, удивлённый взгляд Пита… Тогда она не думала вовсе. Тогда её тело успело раньше неё самой. Теперь она успела подумать. Когда между ними оставались считаные сантиметры, Китнисс едва заметно отвернула голову. Совсем немного, но достаточно, чтобы его губы так и не коснулись её. Пит сразу остановился. Он не стал сокращать оставшееся расстояние. Не стал делать вид, будто ничего не заметил, просто медленно отстранился, и на лице его не появилось ни обиды, ни разочарования. Китнисс почувствовала, как к щекам приливает горячая краска. — Прости, я просто… Но продолжения не нашлось. Да и не могло найтись. Никакие слова не объяснили бы того, чего она сама не понимала. Несколько секунд Пит молчал, потом едва заметно кивнул. — Всё в порядке. Китнисс торопливо отвела взгляд, почти поспешно открыла дверцу автомобиля и вышла наружу, где вечерний воздух, наполненный ароматом роз и вспышками бесчисленных фотокамер, встретил её привычной капитолийской улыбкой. Пит появился рядом всего несколькими секундами позже. На одно короткое мгновение, пока он спускался по ступеньке автомобиля, его лицо ещё сохраняло то выражение тихой печали, с которым Китнисс оставила его в салоне. Оно исчезло почти мгновенно, будто кто-то невидимый щёлкнул выключателем. Он расправил плечи, поднял голову, и в ту же секунду десятки фотографов, дожидавшихся их появления у лестницы, словно очнулись от оцепенения. Воздух взорвался ослепительными вспышками, выкриками журналистов и бесконечным гулом голосов, в котором невозможно было различить отдельных слов. — Китнисс! — Пит! — Посмотрите сюда! — Будущие молодожёны! — Один взгляд в камеру! Капитолий снова хотел видеть своих влюблённых, и Пит не заставил его ждать. Китнисс почувствовала его руку раньше, чем успела повернуться. Его ладонь уверенно легла ей на талию — не грубо, но так естественно и спокойно, будто она всегда принадлежала этому месту. Одним плавным движением он притянул её к себе, сокращая между ними расстояние настолько привычно, что со стороны всё выглядело совершенно непринуждённо. Она удивлённо подняла на него глаза. Пит уже смотрел только на неё. Теперь он снова был тем Питом Мелларком, которого знал Капитолий — уверенным, красивым, безупречно умеющим играть перед публикой. Он едва заметно улыбнулся, словно заранее прося прощения за то, что собирался сделать, а затем, не оставляя ей времени смутиться или отстраниться, наклонился и поцеловал её. Поцелуй получился совсем другим. Не торопливым и не неловким. Он не спрашивал разрешения, как несколько минут назад в машине. Он будто заранее знал, что сейчас сопротивляться было бессмысленно. Его ладонь по-прежнему покоилась на её талии, удерживая Китнисс рядом с собой, и в этом прикосновении неожиданно чувствовалась какая-то почти непривычная твёрдость — не властность человека, желавшего подчинить, а уверенность мужчины, который точно знал, что его не отвергнут. Вокруг них раздался настоящий взрыв. Фотографы почти одновременно бросились ближе, вспышки ослепительно замелькали одна за другой, журналисты заговорили все сразу, а кто-то из собравшейся у лестницы публики первым захлопал в ладоши. Через мгновение аплодисменты уже подхватили остальные, и шум сделался таким громким, что заглушил даже музыку, доносившуюся из распахнутых дверей особняка. Для Капитолия это была идеальная картина: влюблённая пара, будущие супруги, двое победителей, которым предстояло стать новой легендой Панема. Пит почти не слышал этого шума. В течение тех нескольких секунд, пока длился поцелуй, всё вокруг неожиданно перестало существовать. Он ощущал лишь тепло её тела под собственной ладонью, лёгкое прикосновение её губ и едва уловимый запах хвои, который почему-то всегда ассоциировался у него именно с Китнисс, сколько бы дорогих духов ни пытался наложить на неё Капитолий. И где-то глубоко внутри, в той части души, в существовании которой он не хотел признаваться даже самому себе, медленно поднималось чувство, одновременно прекрасное и мучительное. На эти несколько секунд она была рядом. Не убегала, не отворачивалась, и пусть лишь потому, что этого требовали камеры и этого хотел Капитолий, но сейчас она всё-таки стояла в его объятиях, и весь Панем видел именно их двоих. Гейл тоже сейчас их видел — подумал Пит с неожиданным для себя наслаждением. Оно не имело ничего общего с той любовью, которую он всегда старался сохранить чистой и бескорыстной. Оно было куда темнее, почти постыднее. Где-то в самой глубине сознания на одно короткое мгновение возникло чувство искажённого, болезненного счастья от одного лишь осознания того, что сейчас никто не сможет подойти к ней ближе, чем он. Что сейчас её талия находится под его рукой, её лицо — совсем рядом с его лицом, её имя снова произносят рядом с его собственным, а весь Капитолий рукоплещет этой иллюзии, словно благословляя её принадлежность ему. Мысль была настолько чужой, настолько не похожей на него самого, что Пит почти испугался её. Любовь, которую он пронёс через столько лет, всегда заключалась в обратном — в желании, чтобы она была свободна, даже если эта свобода однажды увела бы её от него. И всё же человеческое сердце редко бывает таким безупречным, каким человек хочет его видеть. Когда поцелуй закончился и он медленно отстранился, на его лице снова была та самая улыбка, которую так любили камеры, и только сам Пит уже знал, что несколько последних секунд подарили ему не счастье — лишь очень правдоподобную его имитацию. Едва затихли последние аплодисменты, распорядители вечера уже начали ненавязчиво приглашать гостей в главный зал. Всё происходило с той выверенной точностью, которая отличала Капитолий во всём: лакеи бесшумно распахивали тяжёлые двери, официанты скользили между гостями с серебряными подносами, музыка не прерывалась ни на мгновение, словно и она была частью тщательно рассчитанного спектакля. Журналисты остались за пределами особняка, но вспышки камер ещё долго мелькали сквозь высокие окна, сопровождая каждое движение прибывающих победителей. Главный зал ослеплял своей безукоризненной красотой. Белый мрамор, золочёные карнизы, высокие своды, терявшиеся в свете огромных хрустальных люстр, длинные гирлянды живых белых роз, оплетавшие колонны, — всё здесь казалось слишком совершенным, чтобы быть настоящим. Густой сладковатый аромат цветов незаметно заполнял пространство, и Китнисс невольно подумала, что даже стены этого дома пахнут президентом Сноу. Она не успела сделать и нескольких шагов, как рядом возник Хеймитч. В одной руке он уже держал бокал виски, в другой — два фужера с шампанским. Не спрашивая, хочет ли кто-нибудь из них пить, он молча сунул один Питу, второй — Китнисс. — Вам понадобится. Кто знает, что нам сегодня придется услышать. Китнисс машинально взяла бокал, и хотя мысль о шампанском вызывала у неё лишь тошноту, разом осушила его до дна. Разговоры вокруг постепенно стихали. Где-то впереди несколько раз негромко ударили ложечкой о хрустальный бокал, и по огромному залу словно прошла невидимая волна: гости один за другим оборачивались к широкой мраморной лестнице, ведущей на галерею второго этажа. Через несколько секунд наступила почти полная тишина. На верхней площадке стоял президент Сноу. Белая роза в петлице его тёмного костюма выглядела единственным ярким пятном на безупречно спокойном лице. Он неторопливо обвёл взглядом собравшихся, дождался, пока стихнет последний шёпот, и заговорил ровным, негромким голосом, не повышая его ни на одном слове. — Друзья мои, каждый год Панем вспоминает урок, который был усвоен слишком дорогой ценой. Голодные игры существуют не ради жестокости, а ради памяти. Они напоминают всем нам, что мир возможен лишь тогда, когда каждый знает своё место, — он сделал короткую паузу, затем рядом с ним появился церемониймейстер, державший небольшую лакированную шкатулку с гербом Панема, — Каждые двадцать пять лет, согласно воле наших основателей, проводятся особые Игры — Квартальная Бойня, призванная напомнить гражданам о том, что некоторые уроки никогда не должны быть забыты. Сноу открыл шкатулку, достал сложенный лист плотной бумаги и медленно развернул его. В зале стало так тихо, что Китнисс отчётливо услышала собственное дыхание. — «В память о том, что даже победители не должны забывать, какая сила стоит над ними, трибуты семьдесят пятых Голодных игр будут отобраны из числа ныне живущих победителей». Слова ещё звучали под высокими сводами, а Китнисс уже почувствовала, как холодеют пальцы, сжимавшие ножку бокала. Она медленно повернула голову к Питу. Его лицо стало почти белым, взгляд застыл где-то перед собой, словно услышанное оказалось слишком чудовищным, чтобы разум смог принять его сразу. Рядом Хеймитч крепче сжал стакан с виски, и лёд внутри тихо ударился о стекло. Несколько долгих секунд в огромном зале стояла такая тишина, что казалось, будто даже пламя свечей перестало колебаться. Затем где-то совсем рядом послышался негромкий, почти непроизвольный вздох, за ним — ещё один. Никто не захлопал. Никто не рискнул нарушить повисшее молчание. Даже те, кто ещё минуту назад без устали улыбался, теперь стояли неподвижно, с застывшими лицами. Китнисс почти не видела происходящего вокруг. Всё, что оставалось перед глазами — неподвижная фигура президента Сноу на галерее второго этажа да белая роза в его петлице, безукоризненная, как и весь этот вечер. Она почувствовала, как желудок болезненно сжался, а выпитое несколько минут назад шампанское подступило к самому горлу тяжёлой горечью. Мир вокруг вдруг потерял привычные очертания, лица гостей превратились в размытые пятна, голоса сделались далёкими и неразличимыми, словно она неожиданно оказалась под водой. Не отдавая себе отчёта в собственных действиях, Китнисс резко развернулась и почти бегом направилась прочь из зала, едва различая перед собой длинный освещённый коридор. Она не знала, куда именно бежала — лишь бы подальше от этого зала, от этих людей, от белых роз и спокойного голоса президента, только что приговорившего её к новой арене. Она почти наугад распахнула первую попавшуюся дверь и оказалась в просторной ванной комнате, отделанной светлым мрамором. Не успев даже закрыть за собой дверь, Китнисс опустилась на колени прямо в длинном вечернем платье, тяжело навалившись грудью на холодный фарфор унитаза. Ей казалось, что сейчас её вырвет, но желудок был почти пуст. За весь день она не смогла проглотить ни крошки, утром выпила лишь чашку кофе, а потом — тот самый бокал шампанского, который Хеймитч заставил её взять в руки. Вместо рвоты тело отвечало лишь мучительными, выворачивающими наизнанку спазмами и надрывным кашлем. Живот болезненно сводило, дыхание сбивалось, перед глазами темнело, а из груди вырывались глухие судорожные всхлипы, больше похожие на попытку вдохнуть, чем на плач. Пит нашёл её почти сразу. Он ворвался в ванную так стремительно, что дверь ударилась о стену, и на мгновение замер на пороге, увидев её сжавшейся на полу в беспомощный, почти детский клубок. Светлое платье уже совсем помялось, волосы, ещё недавно безупречно уложенные стилистами, выбились из причёски и рассыпались по плечам, а сама Китнисс дрожала так сильно, словно в комнате стоял зимний холод. Он не произнёс ни слова, лишь быстро опустился рядом на колени, осторожно, почти невесомо коснулся её плеча, дождался, пока она перестанет судорожно цепляться за край унитаза, и только тогда бережно потянул её к себе, заставляя прислониться спиной к прохладной мраморной стене. Она не сопротивлялась. Пит торопливо снял с себя пиджак и, не обращая внимания на то, что тот немедленно сомнётся, аккуратно укутал её плечи, словно это могло хоть немного защитить её от той дрожи, которая шла вовсе не от холода. Потом сел рядом прямо на каменный пол, так близко, что их плечи соприкоснулись, и остался молча сидеть возле неё. Они просидели в этой ванной комнате всего несколько минут, хотя Китнисс казалось, будто за стенами успела пройти целая жизнь. Постепенно спазмы стали слабее, дыхание выровнялось, но сил подняться по-прежнему не находилось. Она сидела, закутавшись в пиджак Пита, прижав колени к груди, и безучастно смотрела в светлый мраморный пол. Пит не пытался нарушить молчание. Он сидел рядом, опершись спиной о стену, и лишь время от времени бросал на неё тревожные взгляды, словно боялся, что стоит ему отвернуться хотя бы на мгновение — и она снова рассыплется на части. Тишину нарушил резкий звук открывающейся двери. Он был настолько неожиданным, что оба одновременно подняли головы. На пороге стояла молодая женщина с микрофоном и небольшим операторским коммуникатором в руке. Её лицо Китнисс уже мельком видела на платформе вокзала — одна из тех журналисток, что громче остальных выкрикивали вопросы и неизменно оказывались ближе к событиям, чем их коллеги. Очевидно, она первой заметила исчезновение главных героев вечера и решила, что за ним непременно скрывается история, способная завтра занять первые полосы капитолийских газет. Увидев Китнисс на полу ванной комнаты, журналистка на мгновение растерялась, но профессиональный азарт оказался сильнее неловкости. — Госпожа Эвердин… — начала она уже гораздо тише, осторожно переступая порог, — Простите, я… Мы заметили, что вы покинули зал. Президент ещё продолжает принимать поздравления, скоро победители начнут давать интервью в прямом эфире, а вас нигде нет. Всё ли в порядке? Китнисс не ответила. Она лишь сильнее подтянула к себе колени, чувствуя, как снова начинает кружиться голова. Журналистка сделала ещё один осторожный шаг. — Вам стало плохо? Это из-за объявления? Или… может быть, вы почувствовали себя нехорошо ещё до начала вечера? Пит медленно поднялся. Он не заслонил собой Китнисс и не попытался выгнать незваную гостью. Лишь на мгновение перевёл взгляд на неё — сжавшуюся у стены, дрожащую, совершенно потерявшую способность защищаться. Все присутствующие в этой комнате — и, наверняка, за ее пределами — понимали: Китнисс — единственный победитель женского пола, а значит — единственная возможная будущая трибутка от дистрикта двенадцать. Журналистка продолжала что-то говорить, осторожно, почти сочувственно расспрашивая о её состоянии, но Пит уже почти не слышал вопросов. В голове с пугающей стремительностью складывались обрывки мыслей, ещё не успевшие превратиться в осознанное решение. Он видел, что будет дальше. Через несколько минут весь Панем узнает о правилах Бойни. Через несколько минут журналисты набросятся на победителей, выискивая отчаяние, страх, слёзы, любую человеческую слабость, которую можно будет превратить в сенсацию. Если Китнисс сейчас выйдет в таком состоянии, её всё равно разорвут вопросами. В прямом эфире весь Панем будет ожидать озвученную причину её слёз… Нет. Может быть, не причину? А если, скорее, историю, которую невозможно будет проигнорировать даже президенту Сноу? Он вдруг вспомнил утренний разговор на кухне. «Я никогда не рожу ребёнка в этом мире.» Тогда эти слова прозвучали как приговор. Теперь они неожиданно стали в голове Пита возможным… выходом? На чужих детей Панему наплевать, пусть мрут каждый год, сколько им влезет, но дети тех, кто успел зрителям приглянуться… будет ли им так же равнодушно и безразлично? Журналистка сделала ещё один шаг вперёд. — Господин Мелларк, госпоже Эвердин нужен врач? Что с ней происходит? Китнисс, услышав обращение к Питу, наконец подняла голову. Она растерянно переводила взгляд с журналистки на него, ещё не до конца понимая, что происходит. Пит встретился с ней глазами. Всего на одно мгновение, и в этом коротком взгляде было столько отчаянной мольбы, что Китнисс невольно замерла. — Нет… — тихо произнёс он, — Врач ей сейчас не нужен. По крайней мере, я очень на это надеюсь. — Тогда чем объяснить её состояние? Пит почувствовал, как сердце ударило где-то в самом горле. Сейчас с его губ сорвется ложь — самая большая ложь в его жизни. Он глубоко вдохнул. — Она… Китнисс нахмурилась. Что-то в его голосе заставило её мгновенно насторожиться. — Пит?.. Он не позволил ей договорить. Почти сразу, будто боялся, что стоит ему остановиться хоть на секунду — и смелость исчезнет. — …в положении. Китнисс резко подняла голову. Она смотрела на него так, словно не узнавала. — Что?.. — это короткое слово сорвалось с её губ почти беззвучно. Пит едва заметно качнул головой, не позволяя ей продолжить. Его взгляд умолял: «Пожалуйста, только сейчас не спорь.» Журналистка, не замечая их молчалого разговора, потрясённо застыла. — Господин Мелларк, простите… Вы хотите сказать… — Да, — спокойно ответил Пит прежде, чем Китнисс успела произнести ещё хоть слово, — Китнисс ждёт ребёнка. Китнисс почувствовала, как внутри всё на мгновение оборвалось. Она уже открыла рот, чтобы возразить, сказать, что это неправда, что он сошёл с ума, что… Но Пит едва заметно коснулся её руки, всё ещё закутанной в его пиджак, и продолжил говорить, не оставляя ей возможности вставить ни слова. — Она ещё очень плохо себя чувствует. Мы сами узнали об этом совсем недавно и… честно говоря, сегодняшний вечер оказался для нас слишком тяжёлым. Его голос дрогнул именно настолько, насколько было нужно. Не больше. Журналистка медленно опустила микрофон. Она перевела взгляд на Китнисс, сидевшую на полу, бледную, с покрасневшими от слёз глазами, и теперь увидела перед собой уже не Победительницу, не Сойку-пересмешницу Капитолия и не героиню очередного репортажа. Она увидела молодую женщину, которой только что сообщили, что её — как и её ещё не родившегося ребёнка — собираются отправить обратно на арену. И именно этого Пит добивался. Женщина непроизвольно прикрыла рот ладонью. Её глаза широко распахнулись, а в следующую секунду профессиональная выдержка окончательно уступила место потрясению. — О, боже… — она почти прошептала эти слова, — Президент только что объявил… Она не закончила фразу, в этом уже не было необходимости. Все трое слишком хорошо понимали, что именно теперь означали слова о новой Квартальной бойне. И если ещё минуту назад это казалось просто чудовищным решением, то теперь, после признания Пита, происходящее приобретало для Капитолия совершенно иной смысл — настолько жестокий и драматичный, что завтра о нём должен был говорить весь Панем. Пит понимал это не хуже журналистки. Именно поэтому, встретившись с ней взглядом, он спокойно произнёс: — Пожалуйста… дайте ей хотя бы несколько минут.