Глава 5. Шоу должно продолжаться

Китнисс уже не помнила, как Пит помог ей подняться на ноги. Всё происходило будто сквозь плотную пелену: он осторожно поправил на её плечах собственный пиджак, бережно придержал её под локоть, когда ноги едва не подкосились, и, не отпуская её руки, медленно вывел обратно в ярко освещённые коридоры президентского особняка. Она шла рядом почти машинально, время от времени судорожно втягивая воздух, а слёзы, казалось, никак не могли закончиться. Губы сами собой шевелились, повторяя одно и то же так тихо, что эти слова предназначались скорее ей самой, чем Питу: — Ты сошёл с ума… Нет… это я сошла с ума… Нет… весь мир, весь этот чёртов мир сошёл с ума… Что ты им сказал, зачем, как ты мог, Пит?.. Пит ничего не отвечал. Он лишь крепче сжимал её холодную ладонь, прекрасно понимая, что любые слова сейчас окажутся бессмысленными. Когда они вернулись в главный зал, там уже не осталось той растерянной неподвижности, что воцарилась сразу после объявления указа. Напротив, пространство словно пришло в хаотичное движение. По всему залу работали телевизионные группы, операторы переставляли камеры, репортёры торопливо переходили от одного победителя к другому, а многочисленные гости расступались перед ними, образуя небольшие круги вокруг каждого интервью. Казалось, Капитолий почти мгновенно превратил всеобщий ужас в очередное представление, и теперь спешил показать его Панему во всех подробностях. Эффи заметила их первой. Она бросилась навстречу так быстро, что едва не оступилась на мраморном полу, но, увидев заплаканное лицо Китнисс и пиджак Пита на её плечах, неожиданно остановилась, не решившись произнести ни слова. Хеймитч же лишь коротко посмотрел на них обоих, после чего вновь сунул им обоим в руки два заранее подготовленных стакана — на этот раз там было виски. — Пейте и делайте вид, что в восторге от идеи Сноу. Где вы были? — негромко спросил он. Пит устало провёл ладонью по лицу. — Долго объяснять. Хеймитч кивнул так, словно ответ был ему и не особенно нужен. Он бросил быстрый взгляд через плечо, туда, где уже работали камеры. Пит проследил за его взглядом. В нескольких десятках шагов Цезарь Фликерман с неизменной белозубой улыбкой беседовал с высокой красивой блондинкой в платье цвета слоновой кости. Даже если бы Эффи не успела несколько часов назад показать её фотографию, догадаться было бы нетрудно. Она держалась с тем безупречным достоинством, которое Первый дистрикт воспитывал в своих добровольцах едва ли не с рождения. Кашмир улыбалась, отвечала на вопросы Цезаря удивительно спокойно и даже находила в себе силы говорить правильные слова о верности Панему, но даже невооруженным глазом было видно, как напряжены её плечи и как крепко сцеплены пальцы за спиной. Она улыбалась вычурно и показательно даже по Капитолийским меркам лицемерия. Хеймитч проследил за взглядом Пита. — Она выросла в Первом. Их там с детства учат, что арена — честь, победа — высшая награда, а Капитолий дал им всё, — он невесело усмехнулся, — И даже она сейчас ненавидит всё происходящее. Пит перевёл взгляд на Хеймитча. Тот продолжал говорить негромко, почти не шевеля губами, чтобы их не могли прочитать камеры. — Все в ярости. Даже те, кто всю жизнь был готов умереть за Капитолий и шли на игры добровольцами. Потому что между добровольно выйти на арену однажды и узнать, что тебя могут загнать туда снова спустя годы, очень большая разница. Каждый из них заплатил слишком дорого за свою победу, и все ради того, чтобы потом до конца жизни иметь амнистию. Именно этим им и продавали победу, а теперь выяснилось, что Капитолий им просто солгал. Эффи, до сих пор молчавшая, тихо добавила: — Сейчас каждый будет говорить правильные вещи. Благодарить президента, восхищаться мудростью Капитолия… Всё что угодно, но с подтекстом пересмотреть решение. Будут давить на жалость, на любовь зрителей, да и на все что в голову придет. Если Панем достаточно пожалеет победителей, если общественность начнёт возмущаться, возможно… возможно, президент… Она не договорила, не смогла заставить себя закончить эту мысль. Хеймитч вместо неё произнёс: — Возможно, господин президент на этот раз перегнул палку даже в своем извращенном смысле. Выкосить двадцать капитолийских любимцев за раз, учитывая, что в живых осталось не намного больше… Спасибо хоть Жатву прямо на месте не устроили. А что? Все равно все возможные кандидаты в сборе! В этот момент Пит заметил знакомую фигуру. Та самая журналистка быстрым шагом пересекала зал, ловко лавируя между гостями. Она почти бежала, прижимая к груди микрофон, пока наконец не добралась до съёмочной площадки Цезаря Фликермана. Дождавшись короткой паузы, она наклонилась к нему и что-то быстро зашептала на ухо. Улыбка не исчезла с лица Цезаря. И все же губы его дрогнули, и даже на расстоянии можно было заметить, как вздымаются вверх его графические брови. Он коротко извинился перед Кашмир, коснувшись её локтя, после чего решительно повернулся к ближайшей камере. — Дорогие жители Панема! — его голос вновь разнёсся по огромному залу, — Прошу простить нас за это небольшое изменение программы, однако обстоятельства требуют нашего немедленного внимания. Мне только что сообщили новость, настолько важную, что мы не имеем права откладывать её ни на минуту. По залу вновь начал расходиться любопытный шёпот. Цезарь широко улыбнулся, привычным жестом расправил блестящий пиджак и поднял руку, приглашая кого-то из толпы. — Господин Мелларк… госпожа Эвердин… прошу вас подняться ко мне. Как выяснилось, сегодня вечером вам необходимо сообщить Панему нечто такое, что вся страна должна услышать именно сейчас, в прямом эфире. Цезарь несколько раз повторил приглашение, и по огромному залу прокатилась новая волна приглушённого шёпота. Камеры одна за другой начали разворачиваться в сторону Китнисс и Пита, операторы поспешно меняли позиции, а победители, чьи интервью только что были бесцеремонно прерваны, оборачивались с плохо скрываемым недоумением. Даже здесь существовали свои неписаные правила: ветеранов Игр не перебивали никогда. Особенно таких, как Кашмир. Чтобы прервать эфир с победительницей Первого дистрикта ради кого-то другого, требовалось нечто совершенно исключительное. Хеймитч проводил взглядом суетящихся телевизионщиков, затем медленно повернулся к Питу. — Чтобы Цезарь бросил интервью с Кашмир на полуслове. Чтобы весь эфир развернули ради вас. Да ещё сразу после объявления Бойни… — он внимательно всмотрелся в лицо Пита, — Что вы успели натворить за те несколько минут, что исчезли? — Ничего такого… — Не ври мне. Мелларку вдруг показалось, что за последние четверть часа он прожил несколько дней, если не недель. — Потом, — негромко ответил он, — Я всё объясню потом. — Пит… — Потом, Хеймитч. В его голосе прозвучало что-то настолько непривычно твёрдое, что наставник замолчал. Пит перевёл взгляд на Китнисс. Она стояла рядом, всё ещё закутанная в его пиджак, бледная, с покрасневшими глазами, и совершенно потерянно смотрела туда, где Цезарь уже во второй раз приглашал их к себе. Она явно не понимала, почему весь зал вдруг начал смотреть именно на них. Пит осторожно взял её за плечи. — Послушай меня. Она подняла на него усталый взгляд. Он видел, что она ещё не оправилась после случившегося в ванной. Сейчас достаточно было одного вопроса — и она честно сказала бы всё, что думает о президенте, об Играх, о Капитолии, о новой Бойне. И тогда не останется уже ничего. Пит осторожно коснулся её локтя. — Китнисс… Она подняла на него усталый взгляд. Он хотел сказать ей что-нибудь успокаивающее, но понял, что любые слова будут еще одной ложью, на которую у него не было ни времени, ни сил. Вместо этого он повернулся к Хеймитчу. — Что бы ни случилось, — Пит говорил быстро, но спокойно, — не позволяй ей подходить к камерам. Хеймитч продолжал молча смотреть на него. — И главное… — Пит на секунду запнулся, — Не давай ей ничего говорить. Что бы сейчас ни произошло… держи её возле себя. — Это ещё почему? — Просто доверься мне. Не давай ей отвечать ни на один вопрос. Если журналисты подойдут к ней — уведи. Если Цезарь попросит и её выйти — задержи хотя бы на минуту. Если она сама захочет что-то сказать… — Пит глубоко вдохнул, — Не дай ей даже рта открыть. Перебивай, говори сам, что угодно. — А ты? — А я пойду к Цезарю один. Хеймитч несколько долгих секунд не сводил с него взгляда. — Что ты сделал? — наконец спросил он почти шёпотом. — Пока не знаю, — качнул головой Пит, — но очень надеюсь, что сделал правильно. И прежде чем Хеймитч успел сказать ещё хоть слово, он осторожно сжал холодную ладонь Китнисс, на одно короткое мгновение задержал её в своей руке, будто молча прося прощения за то, что собирался сделать — уже сделал — без её согласия, после чего отпустил и спокойно направился к ярко освещённой площадке, где Цезарь Фликерман уже встречал его своей неизменно сияющей улыбкой, ещё не подозревая, что через несколько минут станет участником самой громкой прямой трансляции в истории Панема. Пит поднялся на небольшую сцену один. Цезарь, ещё мгновение назад сиявший своей неизменной телевизионной улыбкой, на секунду растерялся, однако многолетний опыт не позволил этой заминке стать заметной зрителям. Он тут же шагнул навстречу Питу, тепло пожал ему руку и, развернувшись вместе с ним к камерам, легко положил ладонь ему на плечо. — Пит, признаться, я ожидал увидеть вас здесь вместе с Китнисс. Весь Панем, уверен, тоже. Где же наша Сойка-пересмешница? Неужели она решила оставить вас одного под огнём моих вопросов? В зале негромко засмеялись.Пит улыбнулся в ответ, но улыбка эта получилась усталой, почти виноватой. — Боюсь, сегодня ей действительно придётся оставить меня одного. Цезарь вопросительно наклонил голову. — Значит, слухи оказались правдой? Госпоже Эвердин действительно нездоровится? Пит на мгновение опустил глаза, словно подбирая слова. — Да. Ей… тяжело. Это короткое признание неожиданно изменило настроение в зале. Смех стих сам собой. Даже Цезарь сделался серьёзнее. — Полагаю, — осторожно произнёс он после небольшой паузы, — любой человек на её месте чувствовал бы себя так же. Всё-таки из вашего дистрикта жива лишь одна победительница. Если правила не изменятся… у вас, Пит, ещё существует шанс остаться в стороне. Жатва может выбрать вас, а может и не выбрать. У Китнисс такого шанса, к сожалению, нет. — Дело не в этом, — Пит медленно покачал головой. Он произнёс эти слова спокойно, без поспешности, и впервые за весь вечер его голос обрёл ту уверенность, с которой он обычно говорил во время интервью, — Китнисс гораздо сильнее, чем кажется многим людям. Она сильнее меня. Сильнее большинства из тех, кого я когда-либо встречал. Если бы речь шла только о ней… думаю, она не позволила бы никому сомневаться, что сможет победить еще раз. Он невольно улыбнулся — тихо, почти с нежностью. — В этом вся Китнисс. Она никогда не думает о себе в первую очередь. Цезарь внимательно слушал, не перебивая. Пит продолжил уже медленнее, тщательно взвешивая каждое слово: — Мы оба понимаем, чем обязаны Капитолию. Благодаря Играм мы остались живы. Благодаря Панему мы получили возможность быть вместе. Нас приняли с такой теплотой, о которой мы никогда не могли бы мечтать дома. Нас полюбили. Нам позволили строить будущее… строить семью. И мы благодарны за это. По залу прокатился одобрительный шёпот. Цезарь кивнул с явным удовлетворением. — Мне приятно слышать такие слова. Пит медленно вдохнул. Он чувствовал, как где-то внизу, среди гостей, стоит Китнисс. Он не видел её, но почти физически ощущал её присутствие, словно это придавало ему сил довести начатое до конца. Когда он заговорил снова, голос его стал заметно тише: — Если бы… не одно обстоятельство. Улыбка на лице Цезаря дрогнула. Он уже знал наверняка, что это за обстоятельство, но поспешил спросить: — Какое же? Пит ненадолго закрыл глаза, всего на одно мгновение, а потом посмотрел прямо в объектив ближайшей камеры, словно обращался сразу ко всему Панему. — Если бы не ребёнок. В зале стало тихо. Настолько тихо, что несколько человек непроизвольно подались вперёд, не вполне уверенные, правильно ли расслышали последние слова. Цезарь несколько секунд молча смотрел на Пита. Его многолетняя телевизионная выдержка впервые дала трещину даже несмотря на то, что он уже был предупрежден журналисткой. — Простите… — почти шёпотом произнёс он. — Мне показалось… или вы сейчас сказали… — Нет. Вам не показалось, — Пит медленно кивнул. Он говорил удивительно спокойно, хотя внутри у него всё сжималось от понимания того, что дороги назад уже не существует, — Китнисс ждёт ребёнка. Несколько долгих мгновений никто не двигался. Казалось, само время остановилось где-то между последними словами Пита и тем мгновением, когда люди наконец позволят себе поверить, что услышанное не было ни оговоркой, ни неудачной шуткой. Лица гостей оставались неподвижными, камеры продолжали работать, операторы, словно зачарованные, не опускали объективов, а Цезарь Фликерман всё ещё стоял рядом с Питом, не находя в себе сил произнести ни единого слова. Впервые за всю свою многолетнюю карьеру главный голос Голодных игр оказался совершенно беспомощен перед прямым эфиром. А затем тишина лопнула. Сначала где-то в глубине зала раздался один-единственный возглас — слишком громкий, слишком живой для этого идеально выверенного капитолийского торжества. — Это безумие! Следом ещё один. — Нельзя! А потом зал взорвался. Со всех сторон одновременно поднялся оглушительный гул десятков, а затем сотен голосов. Люди перебивали друг друга, выкрикивали вопросы, спорили, возмущались, пытались перекричать соседей, и этот шум с каждой секундой становился всё громче, превращаясь в настоящий человеческий рёв. Кто-то уже не скрывал слёз, кто-то в отчаянии хватался за голову, женщины прижимали ладони ко рту, мужчины громко требовали объяснений, а телевизионные камеры беспорядочно метались между лицами, тщетно пытаясь уловить хоть какую-то закономерность в этом внезапно обезумевшем море людей. — Отмените Игры! Этот крик прозвучал где-то совсем близко. Почти сразу ему ответили десятки других голосов. — Отмените Бойню! — Это ребёнок! — Вы не можете отправить её обратно! — Это уже слишком! — Президент должен пересмотреть решение! В одно мгновение перестало существовать всё, что ещё недавно составляло безупречный порядок капитолийского праздника. Никто больше не улыбался. Никто не следил за манерами. Даже самые преданные сторонники Капитолия, ещё несколько минут назад безропотно принимавшие новый указ, теперь не могли заставить себя молчать. Одно дело — вновь отправить на арену победителей, какими бы жестокими ни казались эти правила. Совсем другое — обречь на Игры женщину, которая, как только что узнал весь Панем, носила под сердцем ребёнка. Пит неподвижно стоял среди этого хаоса, уже почти не различая отдельных слов. Он лишь слышал, как человеческие голоса сливаются в единый тяжёлый гул, похожий на рокот надвигающейся грозы, и впервые за весь вечер позволил себе поверить, что, возможно, всё было не напрасно. Но хаос продолжался недолго. Одна за другой начали гаснуть огромные люстры под потолком. Золотой свет медленно угасал, погружая роскошный зал в густой полумрак. Музыка оборвалась на полутакте. Камеры продолжали работать ещё несколько секунд, после чего погасли и их красные сигнальные огни. Вслед за этим почти одновременно распахнулись все двери.В зал быстрым строем вошли миротворцы. Их белая форма казалась особенно холодной в тускнеющем свете, а одинаково непроницаемые лица не выражали ничего, кроме бесстрастной исполнительности. Они не повышали голосов и не применяли силу — пока в этом не было необходимости. Достаточно было одного их появления, чтобы стало ясно: — Приём окончен. Эти слова повторялись сразу в нескольких концах зала, ровными, лишёнными всяких эмоций голосами. — Просим гостей покинуть особняк. — Благодарим за присутствие. Никто уже не пытался сохранить видимость праздника. Гостей настойчиво направляли к выходам, журналистов буквально оттесняли от сцены, операторы поспешно собирали оборудование, не прекращая, впрочем, снимать происходящее до последнего возможного мгновения. Победителей окружили отдельными группами миротворцев, словно опасались, что кто-то из них решит воспользоваться общей суматохой. Пит успел сделать всего несколько шагов вниз по ступеням, когда свет в зале окончательно погас, оставив лишь дежурное освещение вдоль стен и лестниц. Золотое великолепие президентского особняка мгновенно лишилось своей праздничной иллюзии. В холодном полумраке белый мрамор стал напоминать камень мавзолея, длинные зеркальные галереи — пустые коридоры тюрьмы, а лица людей, ещё недавно беззаботно смеявшихся под музыку, теперь казались испуганными и почти болезненными. Миротворцы быстро, но без суеты рассекали толпу, направляя гостей к выходам, настойчиво разрывая стихийно возникавшие группы людей, которые пытались обсуждать произошедшее. Повсюду звучали короткие распоряжения, заглушавшие общий гул, и всё происходило с такой безупречной организованностью, что становилось ясно: подобный сценарий был предусмотрен заранее. Пит почти сразу увидел Хеймитча. Тот стоял в стороне от основного потока людей, одной рукой удерживая Китнисс за локоть. Она по-прежнему аыглядела так, будто происходящее вокруг доходило до неё с большим опозданием. Глаза её беспокойно искали Пита среди множества чужих лиц, и лишь когда она наконец заметила его, плечи её едва заметно расслабились. — Ну? — без предисловий спросил Хеймитч, когда Пит подошёл ближе, — Судя по тому, что сейчас творится вокруг, ты своего добился. Пит устало посмотрел на зал, где шум всё ещё не утихал. — Не знаю. — Зато я знаю, — хрипло усмехнулся Хеймитч, — Поздравляю. Китнисс перевела растерянный взгляд с одного на другого. — Что… что теперь будет? Никто не успел ответить. Перед ними почти бесшумно возникли двое миротворцев. В отличие от остальных, занимавшихся гостями, эти не торопились и не повышали голоса. Они остановились ровно в шаге от Пита и Китнисс, одновременно приложив ладони к груди в официальном приветствии. — Господин Мелларк. Госпожа Эвердин. Просим вас следовать за нами. Хеймитч мгновенно сделал шаг вперёд. — Куда именно? Миротворец даже не посмотрел в его сторону. — Господин Мелларк. Госпожа Эвердин. Хеймитч нахмурился ещё сильнее. — Я задал вопрос. Один из миротворцев наконец перевёл на него взгляд. — К сожалению, мы не уполномочены отвечать. — Тогда позови того, кто уполномочен. — Это невозможно. Никакой угрозы в его голосе не звучало. Пит почувствовал, как Китнисс непроизвольно придвинулась ближе к нему. — Мы можем хотя бы знать, куда нас ведут? — спросил он. Первый миротворец коротко кивнул, словно признавая справедливость вопроса. — Нет, господин Мелларк. — Почему? — Потому что нам не поручено сообщать вам эту информацию. Наступила короткая пауза. Хеймитч внимательно посмотрел сначала на миротворцев, потом на Пита. — Я пойду с ними. — Боюсь, это невозможно. — Это ещё почему? — Приглашение касается только господина Мелларка и госпожи Эвердин. — Если через десять минут я их не увижу… — Хеймитч тихо выругался себе под нос. Миротворец не позволил ему договорить. — Тогда, господин Абернати, вы сможете обратиться к администрации президентского особняка. Это прозвучало настолько официально и бесстрастно, что спорить было бессмысленно. Пит осторожно сжал ладонь Китнисс. Они молча пошли вслед за миротворцами. Коридоры становились всё тише. Шум зала быстро остался позади, уступая место почти звенящей тишине огромного здания. Они поднимались по широким мраморным лестницам, затем свернули в незнакомую галерею, где уже не было ни гостей, ни журналистов, ни прислуги. Лишь редкие миротворцы неподвижно стояли у дверей, словно были частью самого интерьера. В конце длинного коридора их ожидал большой лифт. Не тот прозрачный, которыми пользовались гости, а тяжёлый, отделанный тёмным деревом и полированной бронзой, без единого декоративного элемента. Двери закрылись почти бесшумно, и кабина плавно тронулась вверх — значительно выше тех помещений, где проходил приём. Китнисс смотрела на медленно сменявшиеся цифры над дверью и чувствовала, как с каждым новым этажом внутри всё сильнее сжимается тревога. Миротворцы по-прежнему стояли неподвижно, будто в кабине кроме них никого больше не существовало. Наконец лифт мягко остановился. Двери разошлись. Перед ними простирался длинный, почти пустой коридор с высокими окнами, за которыми в темноте мерцали огни Капитолия. В самом его конце виднелась единственная дверь с резным гербом Панема. Один из миротворцев подошёл к ней и негромко постучал. Ответ последовал почти сразу. — Войдите. Дверь распахнулась. Кабинет оказался неожиданно сдержанным. Никакой вызывающей роскоши, которой был наполнен остальной особняк, здесь не было. Высокие книжные шкафы занимали почти все стены, тёмное дерево мебели поглощало свет настольных ламп, а огромное окно за спиной хозяина кабинета открывало ночной Капитолий, раскинувшийся далеко внизу. Президент Сноу уже ждал их. Он сидел за своим письменным столом, сложив перед собой руки, словно назначил эту встречу много недель назад и теперь лишь дождался точно рассчитанного часа. Белая роза по-прежнему украшала лацкан его пиджака, а на тонких губах застыла едва различимая, почти приветливая улыбка. — Добрый вечер, — произнёс он так спокойно, будто несколько минут назад весь Панем не оказался на грани открытого бунта, — Проходите. Нам с вами предстоит очень долгий разговор. Дверь за их спинами закрылась почти бесшумно. Президент Сноу не предложил им сесть сразу. Он неторопливо поднялся из-за стола, подошёл к высокому окну и несколько секунд молча смотрел на ночной Капитолий, будто разговор, ради которого он вызвал их наверх, вовсе не заслуживал поспешности. Лишь затем обернулся, привычным плавным движением поправил манжет белоснежной рубашки и улыбнулся безупречной, почти отеческой улыбкой, которая неизменно появлялась на экранах Панема. — Должен признать, господин Мелларк, — произнёс он спокойно, — за многие годы существования Игр мне редко доводилось наблюдать столь… изящную импровизацию. Пит ничего не ответил. — А вы, мисс Эвердин, полагаю, узнали о собственной беременности одновременно со всем Панемом. Это весьма необычный способ сообщать подобные новости будущей матери. Сноу перевёл взгляд на Китнисс. Она всё ещё стояла в его пиджаке, смертельно бледная, с покрасневшими глазами, и лишь теперь начинала понимать, во что превратилась одна-единственная произнесённая Питом фраза. Президент несколько секунд внимательно смотрел на неё, после чего едва заметно усмехнулся. — Любопытно. — Что именно? — Китнисс не отвела глаз. — То, что вы даже не пытаетесь убедить меня. — А вы всё равно не поверите. — Разумеется. — Тогда к чему нам обоим тратить время? На мгновение в кабинете воцарилась тишина. Пит чувствовал, как напряжение между ними становится почти осязаемым. Сноу медленно кивнул, сделал ещё несколько шагов и остановился напротив них. — Вы быстро учитесь. Однако вынужден заметить одну неприятную деталь. Ваш муж оказался гораздо большим источником неприятностей, чем я предполагал. Даже гораздо большим, чем вы сама, мисс Эвердин. Все еще мисс, не так ли? — он перевёл взгляд на Пита, — Искренне поздравляю. Это был великолепный ход. Пит молчал. — За одну минуту вы сумели поставить меня в положение, которого я предпочёл бы избежать. Если завтра я публично объявлю, что никакой беременности не существует, Панем сделает очень простой вывод: президент лично приказал оболгать национальных героев. Если же отправлю беременную женщину на арену, то превращу собственные Игры из воспитательного мероприятия в пытки молодой матери, и без того едва ли год назад выбравшейся с арены. Не будь вы той мисс Эвердин, которую я знаю, а просто послушной победительницей, любимицей Панема, да еще и взаправду будущей матерью… ваша смерть и смерть вашего нерожденного ребенка была бы бессмысленной, — он невесело усмехнулся, — А бессмысленных вещей я не люблю. Китнисс впервые заговорила сама. — Значит… Игры отменят? Сноу посмотрел на неё почти с сожалением. — Нет, мисс Эвердин, — он произнёс это так спокойно, будто говорил о погоде, — Не отменят. Он медленно вернулся к своему столу. — Видите ли, в отличие от большинства жителей Панема, я никогда не забывал, зачем они существуют. Голодные игры — не наказание. И даже не развлечение. Они существуют ради памяти. Чтобы каждый ребёнок в любом дистрикте понимал, какая сила стоит над ним. Чтобы ни у кого не возникло желания повторить историю Тёмных дней. Если сегодня я отступлю под давлением толпы, этот смысл исчезнет. Пит тихо произнёс: — Значит, вы всё равно заставите Китнисс выйти на арену? — Напротив, — Сноу покачал головой, — Я намерен поступить значительно разумнее. В прошлом году произошёл беспрецедентный случай. Победителей оказалось двое вместо одного. Прекрасный повод объявить столь же беспрецедентное исключение. Панем любит красивые символы, — он улыбнулся, — Госпожа Эвердин не примет участия в Квартальной Бойне. Китнисс почувствовала, как на мгновение перестала дышать, и Пит тоже. Но Сноу ещё не закончил. — Взамен, мисс Эвердин… вы возьмёте на себя совершенно иную обязанность, — он произнёс это почти ласково, — Вы ведь сами подарили Панему историю любви. Теперь будьте достаточно любезны довести её до конца. Вас ждёт долгая счастливая жизнь молодой супруги. Каждое ваше появление будет транслироваться. Каждый праздник. Каждая годовщина. Каждый совместный ужин. Панем обожает счастливые семьи, знаете ли. Мы за здоровые семейные ценности. Китнисс медленно произнесла: — А если… — Нет, — президент перебил её удивительно мягко, — Никаких «если». Мы оба прекрасно понимаем, что никакого ребёнка не существует. Пит непроизвольно напрягся. — Однако весь Панем теперь убеждён в обратном, — Сноу слегка развёл руками, — Следовательно… он должен появиться. В комнате ненадолго повисло молчание, и Пит первым нарушил его. — Вы серьёзно? — Более чем. — Вы хотите заставить нас… — Я ничего не хочу заставлять. Я лишь предлагаю вам сохранить собственную легенду, — Сноу посмотрел прямо на Китнисс, — Сегодня начинается отсчёт. Девять месяцев. Не больше. Через девять месяцев я лично поздравлю вас с рождением ребёнка. Разумеется, поздравлять я приеду сам, разве что в сопровождении лучших врачей Капитолия. Думаю, вы понимаете, что при подобных обстоятельствах возможность… недоразумений… будет полностью исключена. Китнисс почувствовала, как кровь медленно отхлынула от лица. — Что это значит? — Это значит, что по истечению девяти месяцев я лично достану из вас, мисс Эвердин, это несчастное дите, если у меня останется хоть малейшее сомнение в том, что вы не справились с моей рекомендацией. А если ребёнка не окажется, — всё тем же ровным голосом продолжил Сноу, — значит, вся страна узнает, что её герои сознательно солгали Панему. Он сделал небольшую паузу. Китнисс смотрела на него не мигая. — Ложь должна иметь последствия. Следующая Жатва в Двенадцатом станет особенно памятной. Имя вашей сестры окажется в шаре всего один раз. Какая несправедливость… Но иногда достаточно и одного раза. Пит резко шагнул вперёд. — Не смейте. Сноу даже не посмотрел на него. Он продолжал говорить только Китнисс. — Примроуз Эвердин выйдет на арену, и я прослежу, чтобы её смерть запомнил весь Панем, а потом с вожделением и благоговением пересматривал ещё долгие годы. Да и ваша мать, думаю, не переживет такого удара судьбы. Я уж постараюсь, чтоб не пережила. Кто там у вас еще? Ах да, мистер Хоторн с его братьями, сестрами… — он перевёл взгляд на Пита, — Разумеется, это касается не только вашей сестры и вашего окружения. Господин Мелларк тоже обладает родственниками. У каждого человека, как выясняется, есть кто-то, кого можно заставить дорого заплатить за необдуманные поступки. Сноу уже взялся за серебряную ручку двери, явно давая понять, что разговор окончен, однако, прежде чем позволить миротворцам проводить их обратно, он вдруг остановился и, не оборачиваясь, произнёс с напускной ленивой задумчивостью: — Ах да… Есть ещё одна вещь, которая не даёт мне покоя, мисс Эвердин. Он медленно повернулся к ним, и взгляд его, исполненный каким-то почти академическим любопытством, остановился исключительно на Китнисс. — Я, признаться, искренне полагал, что только что оказал вам весьма щедрую услугу. Китнисс молча смотрела на него. — Несколько минут назад вы были убеждены, что вновь окажетесь на арене. Теперь же, благодаря исключительно моей доброй воле, вы получаете то, за что большинство молодых женщин Панема сочли бы себя счастливейшими из смертных, — он сделал ещё один неторопливый шаг, — о господине Мелларке в качестве если не мужа, то любовника мечтают очень многие, и за очень приличную цену. И не смотрите на меня так, а лучше поинтересуйтесь у самых симпатичных победителей, за что еще кроме своего лица они получают такое всеобщее признание. На его губах появилась едва заметная усмешка. — И всё же вы, мисс Эвердин, выглядите так, словно я только что подписал вам смертный приговор. Китнисс ничего не ответила. Сноу выдержал небольшую паузу, словно действительно размышлял над загадкой. — Отчего же так, мисс Эвердин? — он говорил почти мягко, но каждое слово ложилось между ними с холодной точностью скальпеля, — Неужели господин Мелларк настолько вам неприятен? Настолько отвратителен? Неужели мысль о том, что вам придётся прожить с ним жизнь, лечь с ним в одну постель кажется вам страшнее, чем снова выйти на арену, где вас наверняка ждёт смерть? В кабинете повисла тяжёлая тишина. Пит нервно сглотнул, Китнисс почувствовала, как вспыхнули щёки — не от смущения, а от унижения. Сноу прекрасно знал, что наносит удар именно туда, где она была безоружна. Он не издевался над её чувствами, он издевался над чувствами Пита к ней, которые она не имела ни малейшей возможности защитить. Сноу даже не взглянул в его сторону. Его интересовала лишь Китнисс. — Забавно устроены люди, — продолжил он задумчиво, — Молодой человек любит вас с детства, без колебаний готов умереть ради вас уже не в первый раз, только что пожертвовал собственной свободой, придумав ложь, последствия которой прежде всего лягут на него самого… а вы смотрите на него так, словно именно он стал источником всех ваших несчастий. Он наконец перевёл взгляд на Пита и едва заметно склонил голову. — Не принимайте это на свой счёт, господин Мелларк. Некоторые люди всю жизнь принимают любовь как наказание, даже когда она становится единственным, что удерживает их от гибели, — затем Сноу вновь посмотрел на Китнисс, — Впрочем, теперь это уже не имеет никакого значения. Любите его, ненавидьте его, жалейте или просто терпите — Панем увидит лишь счастливую историю. Надеюсь лишь, мисс Эвердин, что ради сестры вы сумеете убедить не только зрителей, но однажды и саму себя. Иначе девять месяцев покажутся вам гораздо длиннее, чем любые Голодные игры. Сноу медленно отошёл к окну, оставляя перед Китнисс и Питом распахнутую настежь дверь, за которой их ждали все те же два миротворца. Разговор был закончен. — Так что, дети мои, — произнёс он, глядя на огни ночного Капитолия, — я искренне желаю вам счастливой семейной жизни. Надеюсь, через девять месяцев вы подарите Панему именно то представление, которого теперь он будет ждать с нетерпением. Ведь сегодня, благодаря вашей находчивости, вы сами сделали собственную жизнь главным спектаклем страны.