Часть 4

Глава 5. Зверь из тени

      Инстинкт — это не голос. Это тихая, ледяная рука, сжимающаяся вокруг спинного мозга. Джоэл остановился у развилки тропы, ведущей к широкому, мелководному броду через реку Снейк. Место вроде бы спокойное. Тишина — лишь птицы да шелест камышей. Но ледяная рука сжималась сильнее.       «Черт», — тихо выругался он, обводя взглядом противоположный берег, заросший сорняком. Идеальное место для засады. Слишком идеальное. Он повернулся к Чарли, которая уже скинула рюкзак и присела на корточки у воды, проверяя ботинки. Солнце играло в её темных волосах, высветляя ту самую седую прядь. Она выглядела… беззащитной. Хотя он и знал, что это не так.        «Чарли», — его голос прозвучал резче, чем он планировал. Она подняла на него свои разноцветные глаза. «Я отойду на разведку. На полчаса, не больше. Останься здесь, у воды. В тени этих камней. Не разводи костер, не шуми. Если услышишь что-то — три коротких свистка. Поняла?»       Она нахмурила белую бровь, изучая его лицо. «Опасность?» «Возможно, паранойя. Но моя паранойя меня до сих пор не подводила меня. Сиди тихо». Он видел, как в её глазах вспыхнуло желание спорить, сказать, что она пойдет с ним. Но она лишь кивнула, коротко и деловито. «Полчаса. Потом начинаю волноваться и искать твой старый зад в кустах».       Уголок его рта дрогнул. «Справедливо». Он ушел быстро и бесшумно, растворяясь в зарослях, как тень. Его нутро, эта отточенная за десятилетия антенна, вибрировала тревогой. Он проверял старые следы, сломанные ветки, слишком уж удобные позиции для стрелка на том берегу. Каждая минута казалась вечностью. Мысли лезли в голову против его воли: «Она сидит там одна. Маленькая, дерзкая, со своим ножом и смертоносной грацией. Но против пули или внезапного удара сзади…»       Он заставил себя сосредоточиться. Осмотрел предполагаемую зону засады. Ничего. Ни следов костра за последние дни, ни гильз, ни свежего мусора. Может, и правда паранойя? Но ледяная рука не отпускала. Что-то было не так. Тишина. Слишком глубокая тишина, будто птицы замолчали не здесь, а там, у брода.       Он развернулся и пошел обратно, уже почти бегом, игнорируя боль в старых ранах. До места, где оставил Чарли, оставалось метров двести, когда он услышал голоса. Чужие. И один из них, гнусавый и насквозь фальшивый, произнес: — Смотри-ка, Шон, какая кралечка речная. Не ожидал я такого подарка с утра пораньше. Джоэл замер, кровь застыла в жилах. Он понял свою ошибку. Он искал угрозу перед ними. Не позади. Они пришли с тыла, по старой дороге.       Время замедлилось. Он рванулся вперед, продираясь сквозь кусты, не скрывая звуков. Он услышал резкое движение, шарканье ног по гальке, короткий выдох Чарли — не крик, а именно выдох, полный ярости и усилия. Потом глухой, мягкий удар. И тишина.       Его мир сузился до тоннеля, на конце которого была полоска реки и камни. Он вылетел на открытое пространство. Никого. На мелкой воде валялся её рюкзак. Рядом на песке — глубокая борозда, как будто что-то тяжелое тащили. И два набора следов. Крупных, мужских. И тогда в Джоэле проснулся не просто гнев. Проснулось нечто древнее, слепое и абсолютно тихое. То, что он загнал в самую глубокую клетку. Он наклонился, поднял с земли крошечную, почти невидимую ниточку — обрывок черной ткани от её гольфы. Сжал в кулаке. Он стал Охотником.       Следы вели вглубь леса, к старой лесной дороге. Они не особенно старались скрыть следы — два здоровых мужика, тащащие добычу. Самоуверенные ублюдки. Джоэл двигался за ними, как призрак, его глаза считывали каждую помятую травинку, каждый сдвинутый камень. Его лицо было каменной маской. Внутри же бушевал ад. Картины, которые рисовал мозг, были яснее любого сна. Он гнал их прочь, сосредотачиваясь на следе. «Жива. Она должна быть жива. Иначе…» Иначе не было варианта «иначе». Только месть. Полная и окончательная. Следы привели к покосившейся лесной сторожке, почти скрытой зарослями. Из трубы шел едва заметный дымок. И вот оттуда, сквозь щели в ставнях, донеслись голоса.

Чарли

      Сознание вернулось к ней волной тошноты и оглушающей боли в виске. Мир плыл, звуки доносились сквозь вату. Она лежала на чем-то жестком. Холодном. Попыталась пошевелиться — не вышло. Руки и ноги были грубо стянуты за спиной толстой веревкой, впивавшейся в кожу. Паника, острая и слепая, рванулась в горло, но она сжала зубы, заглотив вопль.       «…мимолетное удовольствие, Шон, против полной жизни в Убежище? Она же чистенькая, глянь-ка. Девственница, ставлю что таких берут нарасхват. Начальство там любит… свеженьких». Голос был противный, сиплый. Чарли медленно открыла глаза, стараясь не выдать, что пришла в себя. Она была в маленькой, грязной комнате. Привязана к железной койке голыми ногами и руками. С неё сняли всю одежду. Унизительный, леденящий холод охватил её, но он был ничто по сравнению с ледяным ужасом, проникающим в кости.       Напротив, у стола, сидели двое. Тот, что помоложе, тощий, с жадными глазами, не отрывал от неё взгляда. Второй, коренастый и бородатый — Шон, похоже, — наливал что-то из бутылки в жестяные кружки. «Одна она тут болталась, говоришь?» — спросил Шон, бросая на неё тяжёлый взгляд. Чарли зажмурилась, изображая беспамятство. «Джоэл. Они не должны знать про Джоэла. Он ищет. Он обязательно ищет. Но если они его будут ждать, устроят засаду… Нет. Я одна».       «Одна, — подтвердил тощий. — Какой долбоёб бросит в одиночестве такую красотку. Заблудшая овечка». «Жалко, конечно, потрахаться бы с такой кралей… Но ты прав. На базаре в Убежище за такую дадут патронов, медикаментов… Может, даже на поселение впустят. Решено. Допиваем и в путь».       Чарли почувствовала, как по щеке скатывается предательская слеза. От бессилия. От страха. Убежище. Она слышала шепотки об этом месте. Рынок-ловушка, где людей продают как скот. Её будущее, такое хрупкое, такое едва забрезжившее, превращалось в грязный, бесконечный кошмар. Она мысленно кричала, звала брата, маму, папу… Джоэла. Но никто не придёт. Она была одна. Всегда была одна. Это и была ее судьба.       Шон поднялся, накрывая её грубым, вонючим одеялом. «Чтобы не околела, дорогуша. И не ори, все равно никто не услышит». И в этот миг тень в углу комнаты шевельнулась. Тень отделилась от стены, обрела форму, вес, ярость. Это случилось так быстро, что мозг Чарли отказывался верить. Шон, наклонившийся над ней, вдруг замер, его глаза округлились. Из его горла, прямо над ключицей Чарли, выросла рукоять ножа. Тёмная, знакомая. Нож Джоэла. Бородатый мужчина захрипел, захлебнулся собственной кровью и рухнул на пол, накрывая её ноги своим теплеющим телом.       Тощий, вскрикнул и потянулся к винтовке, прислоненной к столу. Раздался оглушительный выстрел. Не громкий сухой хлопок его самодельной винтовки, а тяжёлый, сокрушительный грохот револьвера. Пуля ударила парня в центр лба, отшвырнув его к стене. В комнате запахло порохом, кровью и смертью. И только тогда Чарли увидела его.       Джоэл стоял посреди комнаты, залитый багровым светом от пробитой лампы. Его грудь тяжело вздымалась, но руки были как скала. В одной — дымящийся револьвер, в другой — он выдернул свой нож из тела Шона. Его глаза, обычно такие усталые и скрытные, горели холодным, абсолютным пламенем. В них не было ничего человеческого. Только смерть. Но когда его взгляд упал на неё, на её связанные ноги, на её лицо, залитое слезами, в этих глазах что-то надломилось. Пламя погасло, сменившись чем-то таким диким и болезненным, что у Чарли снова перехватило дыхание.       Он молча, не глядя на трупы, перешагнул через них. Руки его, такие сильные, что только что оборвали две жизни, дрожали, когда он взялся за веревки на её запястьях. Он не говорил ни слова, лишь работал ножом, аккуратно, чтобы не порезать её. Веревки ослабли, спали. Он сбросил окровавленное одеяло с её ног, быстро перерезал путы на щиколотках. Его прикосновения были быстрыми, профессиональными, без намёка на что-либо, кроме необходимости освободить её.       И только когда последняя веревка упала на пол, он снял свою, грубую фланелевую рубашку и, не глядя, накинул его на неё. Ткань была грубой, пахла дымом, пылью и им. И была невероятно тёплой.       Он хотел, отойти, дать ей пространство. Но она не дала. Её тело сжалось в комок, её била крупная, беззвучная дрожь. Сдерживаемые всю дорогу, весь этот год, рыдания вырвались наружу — тихие, душащие, полные животного ужаса и облегчения. И тогда его руки, уже не дрожа, обняли её. Крепко, почти грубо, прижимая к себе, заворачивая в ткань рубашки и в тепло своего тела. Одна его ладонь легла на её затылок, прижимая её лицо к своей шее, другая плотно обхватила спину.       «Тихо, — его голос прозвучал прямо у её уха, хриплый, срывающийся. Голос, пробивающийся сквозь туман её паники. — Тихо, малышка. Я здесь. Я тут. Всё кончено. Они больше никогда никого не тронут. Слышишь? Никогда». Он повторял это, как мантру, гладя её по волосам, по спине, укачивая, как ребёнка. Его собственное сердце колотилось как бешеное, выдавая адреналин и остатки ярости. Но его движения были на удивление мягкими.       «Я… я сказала… что одна…» — выдохнула она в его шею, захлёбываясь слезами.       «Знаю. Слышал. Дурочка упрямая, ты теперь не одна», — в его голосе прорвалась та самая, знакомая ей, сломанная нежность. Он прижал её ещё крепче. Она не ответила, просто вцепилась в него, в его мокрую от пота и крови футболку на его спине, и позволила страху и ужасу вытечь наружу вместе с слезами. А он держал её, смотря пустым, усталым взглядом поверх её головы на двух мертвецов на полу, и мысленно клялся каждому богу, в которого не верил, что того ада, что они ей уготовили, они теперь избегут навеки. Ценой чего угодно. В сторожке пахло смертью. Но в углу, на окровавленной койке, под его сокрушительно-нежной хваткой, начинала теплиться жизнь. Хрупкая, израненная, но — жизнь.