Часть 8

Конец марта приходит к нему между бессонными ночами, просматривая собственные заметки о последних делах, что он вел, попытками вспомнить пароль от рабочего компьютера в UA и одним рейдом на работорговцев, где он напоминал себе быть менее жестоким, он пришел их арестовать, а не вселить страх божий когда-либо заняться этим снова, оставив почти смертельные раны. Шота сползает на своем месте еще ниже, думая, что ему стоило бы просто залезть в ярко-желтый спальный мешок, который подарил ему Хизаши, но радостное хихиканье Незу не дает расслабляться не только ему, но и всему их педагогическому составу, включая новенького. Он слегка повернул голову и скосил глаза, взглянув на Всемогущего боковым зрением, еще одного немощного и пугающе худого мужчину; на его фоне даже Йоичи был образцом здоровья. Влад с Эктоплазмой обсуждают детей, что первыми сдали свои бланки с ответами на письменной части, а Снайп продолжает перечитывать список, словно ищет чье-то конкретное имя; может, так и есть, Шота не стал бы спрашивать (ты стал менее общительным, чем раньше, — замечает Хизаши все еще обеспокоенным голосом, а Шота все еще не знает, как можно описать всё то, что он увидел, всё, что он научился делать, что он не сделал, хотя должен был; ему казалось, что он стал другим человеком, предав собственные идеалы). Немури протягивает ему мятный леденец, бодрящий и слишком сладкий для него — он принимает конфету и разворачивает её, чтобы съесть; он едва ли ел много сладкого после того, как вернулся; в той эпохе он едва мог найти сладости, кроме тех, что Томура приносил для брата. Через динамики смотровой комнаты Хизаши кричит громче всех коллег, что ведут экзамены, и дети пускаются в бега к разрушениям и беспорядкам, слишком яркие и сильные; те, кто послабее или пользуются головой, или же стоят на одном месте с большими растерянными глазами. Шота по-прежнему считает этот экзамен ужасающе несправедливым (хотя Незу все эти годы отклонял его прошения о пересмотре способа проведения экзамена; это садистское существо стремилось исключительно к хаосу), но больше не чувствует той горечи, что была даже в прошлом учебном году; далекое прошлое сделало его снисходительнее к миру, в котором он живет. А может, это просто возраст, кто знает. К концу экзамена один из детей ломает себе три конечности из четырех, и Шота морщится, понимая, что Незу отправит такого проблемного ребенка в его класс.

(Айзава Шота не замечал, что Всемогущий по неизвестной самому мужчине причине, едва смог отвести от него взгляд; как будто что-то внутри него заставляло смотреть.)

***

— У вас было восемь секунд, чтобы успокоиться, и только трое из вас смогли это сделать, — говорит Шота, пугая подростков, которые впервые пришли в школу героев (они все так молоды; впервые Шота задумался, почему дети к восемнадцати годам, а то и раньше, должны идти на улицы и рисковать своей жизнью). — Если вы хотите поболтать, сделайте это вне школы. А сейчас жду всех на спортивной площадке, разбирайте форму, — оставляет он пока еще тихих детей и уходит до начала гула возмущенных юных голосов. Он замечает плечо Всемогущего за поворотом, когда закрывает дверь; этот человек следил за ним последние три недели, что они выбирали поступивших среди абитуриентов; никогда не подходил к нему, лишь излишне неуклюже наблюдал и выглядел, как потерявшийся щенок. Кто бы мог подумать, что Символ Мира настолько застенчивый. Шота поднимает бровь, когда герой номер один выглядывает из-за угла, но снова прячется, и к тому же сбегает. Шота стоит еще мгновение в коридоре, размышляя должно ли его это волновать? Он наклоняет голову, чувствуя боль в висках и сухость в глазах. Нет, это точно не его проблемы.

***

Когда Мидория Изуку вновь пытается сломать себе руку, Шота ловит его в свое оружие и стирает его причуду; знакомые испуганные зеленые глаза смотрят на него, и Шота едва не спотыкается в словах; издалека он не замечал такого странного сходства. — Ты собираешь стать обузой на поле боя? Что ты будешь делать, если сломаешь каждую кость в своем теле? Кого ты собираешь спасти, если сам будешь нуждаться в помощи? — Шота сильнее сжимает ткань в своих руках, думая о мертвых безжизненных детях, которых никогда не успевал спасти. Так много трупов. Так мало причин для того, чтобы делать это; Шота смотрит на зеленые волосы и зеленые глаза Мидории, и думает, что за ним бы тоже охотились. — Ты должен стать разумнее, если не сильнее, чтобы кого-то спасти.

(— А если я буду хитрее? — спрашивает его Йоичи с земли, когда они все еще отрабатывали падение без травм; мальчишка едва может отдышаться, но смотрит на него ожидающее, вопрошающе, почти с улыбкой, если бы не задыхался. — Тогда ты имеешь шанс выжить, — честно ответ Шота; в этом времени «шанс» это большее на что такой человек, как Йоичи, мог рассчитывать; и, кажется, ему этого достаточно.)

— А если я буду хитрее? — спрашивает его Мидория с большими глазами, без дрожи в голосе, которая была минуту назад; его кровь холодеет от этого голоса, этой интонации, и Шота отпускает свою причуду. Мидория спотыкается, моргает, а затем выглядит растерянным, словно не ожидал, что произнесет нечто подобное. Шота делает шаг назад, его глаза горят из-за использования причуды. — …тогда есть с чем работать, — заметил Шота, ища реакции, которой не было. Он сам не уверен, что искал. — Это касается всех, — он развернулся к детям, — если вы не планируете умереть в первые дни работы героем, то вы должны стать умнее, хитрее и жестче, чем когда-либо были. Мир не идеален и никогда им не станет, всё, что вы можете сделать, это сохранять его таким, какой он есть. Хизаши бы опреденно с ним не согласился, Оборо тоже. Как и Йоичи. Черт возьми, даже Всемогущий не согласен с ним, прячась за кустом. Но не они учат этих детей, и не им хоронить их, если он плохо обучит их. Он кидает Мидории мяч обратно. — Попробуй еще раз, и не заставляй меня отправлять тебя на больничную койку. Мидория все равно ломает себе кости, но только палец, а не руку, смотря на него с вызовом, а Всемогущий поднимает кулаки вверх, как какая-то группа поддержки. Шота тихо усмехается, думая о том, какая странная у него жизнь здесь. Он бы никогда не подумал, что может с уверенность почувствовать, что это ему нравится.