1

Ветер приносил запах дыма. Теперь всегда только дым. Лара научилась различать его оттенки за эти три года. Едкие пары горящей соломы – очередную деревню стирают с лица земли; сладковатый запах тлеющего дерева – сожгли церковь, а когда в воздухе висел тяжёлый, маслянистый дым....лучше было вообще не думать о его источнике. Сегодня пахло соломой. Лара прижалась спиной к холодной каменной стене подвала, слушая, как над головой скрипят половицы. Шаги. Много шагов. Грубые мужские голоса, выкрикивающие приказы на языке, который она не знала, но уже успела запомнить, что некоторые слова могли значить. Девушка зажала ладонью рот, сдерживая дыхание, считая удары собственного сердца. Раз. Два. Три. Двадцать. Пятьдесят... Звук стал тише, вес тяжёлых солдатских сапог больше не продавливал пространство над подвалом, шаги удалились. Она выдохнула, но не разжала пальцы – было ещё слишком рано, они могли вернуться. Всегда могли вернуться. В тусклом свете единственной свечи, которую она позволила себе зажечь только после того, как наступила полная темнота, Лара видела лица остальных восьми человек в этом подвале. Ещё восемь душ, цепляющихся за жизнь в пространстве, где едва можно было встать в полный рост. Пожилая Ката, которая помнила времена, когда царил мир, сидела в углу, перебирая чётки. Её губы беззвучно шевелились, складывая молитвы, которые она произносила уже не для Бога, для него здесь не осталось места, а для самой себя, как заклинание, которое хоть как-то помогало сохранить рассудок. Рядом с ней устроились двое детей, брат и сестра, чьи родители сгорели в собственном доме две недели назад. Мальчик, Стипе, всё ещё иногда звал мать по ночам, пока его сестра Ана, такая же маленькая и испуганная, не зажимала ему рот ладонью. У противоположной стены сидел Иван, мужчина средних лет с лицом, изрезанным морщинами усталости и горя. Он потерял семью в первые дни, когда началось то, что позже назовут чисткой, геноцидом, войной — много слов, но суть одна. Его жену и двух дочерей увели солдаты. Иван видел их в последний раз через окно своего дома, куда его заперли, чтобы он не мешал. Он слышал крики, видел, как теряет самое дорогое, что у него было и не мог ничего сделать. После этого что-то сломалось в нём, и теперь говорил он редко, только лишь сидел и смотрел в одну точку, словно пытаясь увидеть сквозь камень и землю то место, где покоились его любимые. Ещё трое – молодой священник отец Марко, который сбросил сутану и теперь носил простую, грязную от земли и где-то порванную одежду крестьянина, пожилая пара, Йосип и Мара, державшиеся за руки даже во сне, словно боялись потерять друг друга в темноте. И Лара. Двадцать лет, хотя чувствовала она себя уже намного старше, жуткие события вокруг, очевидно, оставляли свой отпечаток. До войны она училась в музыкальной школе соседнего городка, мечтала об университете в Загребе, читала книги при свечах и верила, что образование это ключ к лучшей жизни, путь к действительно большим возможностям. Теперь единственное, чему учила её жизнь, – как оставаться незаметной, как распознавать опасность по звукам и запахам, как жить впроголодь и не сойти с ума от страха. Свеча оплыла, воск стекал по горлышку бутылки, в которую её воткнули. Лара смотрела на пламя, вспоминая слова из песни, которую пела её бабушка, когда она была ещё ребёнком, когда мир был целым и не знал этих ран. «Dok pališ svijeću pitaj svoju baku, zašto je kćeri rađala u strahu» (Пока зажигаешь свечу, спроси свою бабушку, почему она родила дочерей в страхе) Бабушка Лары умерла десять лет назад, так и не увидев этого кошмара, и девушка благодарила Бога за эту милость. Но она помнила истории, которые рассказывала женщина, сидя у очага холодными зимними вечерами. Истории о временах, когда их народ уже был на краю исчезновения, когда приходили враги и предлагали выбор: отречься от веры или умереть. Многие отрекались. Некоторые умирали. А другие… другие находили третий путь. Лара провела пальцами по тыльной стороне ладони, нащупывая под тонкой тканью рубашки следы чернил, навсегда отпечатавшихся в коже. Рисунок, представляющий собой несколько кругов, а внутри них крест, вырезанный когда-то иглой и специально изготовленными чернилами, когда ей было двенадцать. Её мать делала то же самое, и бабушка, и прабабушка – цепочка женщин, несущих на своём теле знак веры, который нельзя было отнять силой. «Zašto su mnogi odabrali groblje Nisu naše majke iznjedrile roblje» (Почему так многие выбрали кладбище? Наши матери не породили рабов) Снаружи раздался женский крик. Лара вздрогнула, все в подвале застыли. Крик повторился, ближе, потом оборвался так резко, что тишина после него звучала громче любого шума. Стипе всхлипнул, Ана крепче прижала его к себе. Отец Марко перекрестился. Ката продолжала перебирать чётки, но её руки дрожали сильнее. Иван поднялся, двинулся к узкому окошку подвала, расположенному почти под самым потолком. Лара хотела остановить его, ведь это был слишком большой риск. Любое движение, любой звук могли выдать их. Но она не успела. Мужчина уже подтянулся на руках, выглянул наружу и замер. Лара видела, как напряглась его спина, как побелели костяшки пальцев, вцепившихся в подоконник. – Что там? – прошептал отец Марко. Иван не ответил сразу. Когда он опустился обратно, его лицо было серым. – Горит церковь…снова…. ещё одна, – произнёс он глухо. – И дома у подножия холма. Вижу… вижу людей. Их гонят к площади. Горящая церковь находилась в трёх километрах отсюда. Там жили друзья Лары, её близкие, десятки знакомых лиц. Девушка закрыла глаза от ужаса, от отчаяния, беспомощности, но это не помогло – в мыслях всё равно вставали образы: пылающие стены, рушащиеся балки, люди, бегущие в никуда, потому что бежать было некуда. – Мы должны им помочь, – с тихим выдохом сказала она, хотя знала, что это безумие. – Чем? – Иван посмотрел на неё пустыми глазами. – У нас нет оружия. Нас восемь человек, двое из которых дети. Мы даже себя защитить не можем. – Но мы не можем просто… – Не можем, – перебил он. – Но у нас нет выбора. Если выйдем, умрём. Все мы. И дети тоже. Лара сжала кулаки так сильно, что ногти впились в ладони. Он был прав. Как бы больно это ни звучало, он был прав. Но от этого не становилось легче. Беспомощность душила сильнее, чем спёртый воздух в подвале. Город, в котором они прятались теперь превратился в призрак самого себя. Война пришла сюда полтора года назад, принеся с собой разделение по признаку веры, этнической принадлежности, языка – по любому поводу, который можно было использовать, чтобы отличить тех, кто, по их мнению, достойны жить от тех, кого нужно уничтожить - дико, кроваво, жестоко, словно это были не люди, а существа, которые даже не имели права на рождение. Сначала были просто слухи, потом пропаганда по радио, потом первые убийства, которые называли «несчастными случаями». А потом уже никто не скрывал. Лара помнила день, когда всё изменилось окончательно. Это был ясный апрельский полдень, небо синее и безоблачное, птицы пели, вокруг цвели абрикосовые деревья. Она возвращалась домой, когда услышала грузовики. Военные машины, крытые брезентом, целая колонна. Они остановились на главной площади, и из них высыпали солдаты – не местные, чужие, с нарукавными повязками новообразованной милиции. Командир, высокий мужчина с шрамом через всю щёку, зачитал указ. «Все граждане, исповедующие католицизм, обязаны зарегистрироваться в комендатуре в течение трёх дней. Те, кто откажется, будут считаться врагами и получат соответствующее из проступку наказание. Регистрация означала получение специальной повязки – белой ленты с чёрным символом, которую полагалось носить на рукаве. Но эти меры для вашей же безопасности, чтобы мы могли защитить вас» Отец Лары, кузнец, человек здравого смысла и твёрдых принципов, отказался регистрироваться. «Я не скот, чтобы меня метили», – сказал он матери, когда та умоляла его подчиниться, хотя бы ради детей. Через неделю его арестовали. Лара видела, как его увозили – он сидел в кузове грузовика, прямой, несломленный, и смотрел на свою семью. Его глаза говорили: «Бегите». Они не успели. На следующий день пришли уже за матерью. Лара всеми силами пыталась защищать её, кинулась на солдата с кухонным ножом, но её ударили прикладом по голове. Когда она очнулась, дома уже никого не было. Соседка, старая хорватка Ивана, перетащила её к себе, спрятала на чердаке, выхаживала три дня. Потом помогла добраться до подполья – сети убежищ и тайных маршрутов, которую создали те, кто ещё надеялся выжить. С тех пор прошло восемнадцать месяцев. Лара сменила пять убежищ, своими глазами видела смерть десятков людей, научилась красть еду и воду, спать по три часа в сутки, доверять только тем, кто проходит те же испытания, что и она. В подвале снова стало тихо Через окно всё ещё проникал свет от огня, сжигающего очередную церковь. Лара смотрела на этот свет и думала о словах из песни. «Mnoge su suze protekle k'o rijeka Zašto se piše povijest ispočetka» (Много слёз текли, как река, почему история пишется с начала?) История просто повторялась, будто дойдя до какого-то рубежа люди снова забывали то, что было раньше и начинали повторять ошибки прошлого. Опять и опять, каждое поколение думало, что уж их-то это обойдёт стороной, что они цивилизованнее, умнее, гуманнее предков. И каждый раз оказывались не правы. Лара вспомнила книги по истории Балкан, которые она часто перечитывала. Османское нашествие. Австро-Венгерская империя. Первая мировая. Вторая мировая. Партизаны. Трупы за трупами, кровь на крови, могилы на могилах. Её народ, хорватские католики этого региона, веками жили под чужой властью, меняли веру или умирали, приспосабливались или бежали. И всегда, в самые тёмные времена, женщины находили способ сохранить идентичность. Татуировки в виде крестов, такие же, как была на её руке, которые наносили девочкам в возрасте шести-семи лет, это было не украшение, не религиозный символ в обычном понимании. Это было заявление: «Я знаю, кто я и ты не отнимешь это у меня». Лара провела пальцем по своему кресту под рубашкой. Её бабушка сделала этот рисунок сама, старыми иглами и чернилами из смеси измельчённого угля, семян, мёда – древний рецепт, передающийся из поколения в поколение. Процедура была болезненной, кожа на запястье тонкая, чувствительная. Лара плакала, но не просила остановиться. А бабушка приговаривала: «Терпи, дитя. Боль пройдёт, а крест останется. Пусть знают, что мы не сломлены». – Лара, – окликнул её отец Марко, – нам нужно решить, что делать дальше, здесь мы долго не протянем. Запасы еды кончаются, воды осталось на два дня, может, три и они всё ближе. Девушка повернулась к нему. Священник выглядел измождённым – щёки ввалились, глаза запали, рясу он давно сменил на рваную крестьянскую одежду, но в голосе всё ещё звучала твёрдость человека, привыкшего нести ответственность за паству. – Есть идеи? – спросила Лара, хоть и знала, что вариантов не так много. – Йосип говорит, что слышал о группе беженцев, которые пробираются к хорватской границе через горы. Если нам удастся до них добраться… – Это сто километров по прямой, – перебил Иван. – А мы не можем идти по этому пути. Дороги патрулируются, деревни заняты. Придётся петлять через леса, овраги. С детьми. С двумя стариками. Мы не пройдём и половины пути. – Значит, что? Сидеть здесь, пока они нас не найдут? – Я не знаю! – Иван повысил голос, потом осёкся, испуганно оглянулся на окно. Все замерли, прислушиваясь. Ничего. Он продолжил тише: – Я просто не знаю. Каждый вариант – самоубийство. – Значит выбираем наименее опасный, – сказала Лара. – Да и….я предпочту умереть в пути, пытаясь спастись, чем сидеть в яме и ждать, когда меня зароют заживо. Ката внезапно заговорила, её голос, дребезжащий от старости, прозвучал странно громко: – Моя бабушка рассказывала о временах, когда турки приходили. Они тоже охотились на нас, тоже хотели, чтобы мы отреклись. Знаете, что она сказала мне, когда мне было столько же, сколько тебе сейчас, Ана? Она сказала: «Бог дал тебе ноги, чтобы бежать, и сердце, чтобы помнить. Пока у тебя есть и то, и другое, ты жива. А пока жива, есть надежда». Маленькая Ана подняла голову, её глаза, огромные в истощённом лице, смотрели на старуху с чем-то похожим на отчаянную веру. – Мы пойдём? – прошептала девочка. – Правда пойдём? Лара встретилась взглядом с отцом Марко, потом с Иваном, с Йосипом и Марой. Один за другим они кивали, а значит да, они пойдут. Потому что другого выбора нет. – Когда? – спросил Йосип. – Сегодня ночью, – решила Лара. – Они заняты грабежами, внимание отвлечено и это наш шанс. Соберите всё, что можем нести – еду, воду, тёплую одежду, всё остальное оставляем здесь. Они двинулись, каждый к своему узлу вещей. Лара подошла к углу, где лежал её скудный багаж – мешок с бельём, небольшой кусок уже чёрствого хлеба, фляжкой воды, ножом. И книга. Единственная книга, которую она взяла из дома, когда бежала, — сборник стихов. Она открыла её, провела пальцами по пожелтевшим страницам. На форзаце рукой отца было выведено: «Моей умнице Ларе. Пусть слова всегда будут твоим оружием и щитом». Слова. Какое оружие в мире, где правит насилие? Какой щит против пуль и пожаров? Но она положила книгу в мешок, потому что если они доберутся, если выживут, кто-то должен будет рассказать эту историю, должен записать имена мёртвых, чтобы их не забыли. Свеча догорала. Лара смотрела, как тает последний кусочек воска, как дрожит и гаснет пламя. В темноте она слышала дыхание семи других душ, объединённых общей участью. Снаружи продолжал бушевать пожар, небо от огня окрасилось в багровый цвет. Где-то кричали люди, где-то плакали матери, где-то замолкали дети. «Sinovi naši nisu podanici Dal vas noću bude iz kolijevke krici» (Наши сыновья не подданные Не будят ли нас ночью крики из колыбели?) Будят. Каждую ночь. И Лара знала – эти крики останутся с ними навсегда, даже если они доживут до старости в каком-нибудь далёком, мирном месте. Потому что есть вещи, которые невозможно забыть, раны, которые не заживают. Она нащупала в темноте рукоятку ножа. Маленькое, жалкое оружие против целой армии, но это было лучше, чем ничего. Отец Марко начал тихо молиться. Лара не знала, верит ли она ещё в Бога после всего, что видела, но всё же присоединилась к молитве, шевеля губами вместе со священником, потому что в этот момент слова молитвы были не обращением к небесам, а заклинанием, магией, способом сказать: «Мы ещё живы. Мы ещё здесь. Мы ещё не сдались». Через несколько часов они выйдут из подвала в ночь, полную опасностей. Через несколько часов начнётся их бегство к границе, к свободе, которая, возможно, недостижима и каждый из них станет на шаг ближе к смерти или к спасению. Но сейчас, в последние минуты перед рассветом самой долгой ночи в их жизни, они просто сидели вместе в темноте и дышали. И это было уже победой, маленькой, хрупкой, но победой, ведь пока они дышали, пока их сердца бились, они не были сломлены. Лара закрыла глаза и подумала о звёздах над головой, о созвездии Андромеды, про которое её отец когда-то рассказывал ей. «У этого созвездия есть своя история – говорил он. – Андромеда – это девушка, которую приковали к скале, чтобы отдать на съедение морскому чудовищу, но её спасли. Всегда есть надежда на спасение, Лара. Всегда». Тогда это была просто красивая сказка. Теперь Лара понимала – сказка была ложью. Андромеду спасли не потому, что мир справедлив. Её спасли, потому что она не сдалась, даже прикованная к скале, даже глядя в пасть чудовищу. Сопротивление – вот что отличает жертву от той, кто выживает. И Лара, и все в этом подвале, и тысячи других, прячущихся в подвалах и лесах по всей стране, – все они были прикованы к своей скале, но пока они боролись, пока отказывались стать лёгкой добычей, чудовище не победило. Не сейчас. За окном первые проблески рассвета окрасили небо в серый цвет. Пожар начал утихать – там уже нечему было гореть. Лара поднялась, тяжело выдохнул, готовясь к предстоящей дороге. – Пора, – сказала она. И восемь душ, несущих на своих телах шрамы веры и памяти, двинулись к выходу, навстречу неизвестности, навстречу возможной смерти, навстречу призрачной надежде. Их история только начиналась...