2

Корина ненавидела звук колоколов. Раньше они означали утреннюю службу, свадьбу, праздник — что-то светлое, что собирало людей вместе и приносило радость. Теперь колокола звонили только по одному поводу: опасность. И каждый раз этот звук был знаком приближающийся смерти. Она стояла у окна маленькой комнаты на втором этаже дома, который уже не принадлежал был ей. Теперь это был дом торговца зерном, у которого она за еду и кров работала служанкой последние два месяца. Работала, потому что платить ей было нечем, все деньги, что у неё были, уже давно кончились. За окном расстилался город, который ещё полгода назад был хоть чем-то напоминающим место для жизни. Теперь это были лишь мелкие хрупкие домики, большая часть из которых уже была разрушена. Место, которое больше напоминало заброшенную старую деревню, в которой уже десятилетиями не появлялись люди. Корине было двадцать четыре года, и она уже успела похоронить всё, что давало ей смысл жить. Не в буквальном смысле — тел не было, могил не было. Просто однажды утром она проснулась одна и поняла, что её семьи больше нет. Отца забрали на войну ещё в начале лета, все мужчины призывного возраста должны были идти в армию короля. Он ушёл с мешком за плечами и обещанием вернуться через месяц, как только турок прогонят. Прошло полгода и отец не вернулся, а королевская армия пала. Мать умерла от лихорадки в сентябре. Корина хоронила их сама, с помощью соседки, на маленьком кладбище за городом. Стояла над свежими могилами и не плакала. Слёзы кончились где-то раньше, когда она смотрела на умирающее в муках тело матери. После этого она продала дом за бесценок, потому что никто не хотел покупать недвижимость в городе, который могли взять турки в любой момент. Собрала вещи и отправилась в путь. Не знала, зачем, просто надо было куда-то идти, Сейчас Корина оглядывала некое подобие своей комнаты. Узкая кровать, на которой она спала, деля её с двумя другими служанками, небольшой сундук с вещами, треснувший кувшин для воды – вот и всё её имущество, всё, что осталось от жизни, которая когда-то казалась полной и счастливой. Она провела рукой по своим коричневым волосам, собранным в тугой хвост, чтобы не мешали работать. Раньше её мать заплетала их в сложные косы, украшала лентами. Теперь Корина просто стягивала их назад и забывала о них....так же, как старалась забыть о многом другом. Снизу донёсся резкий и недовольный голос хозяйки. Корина выдохнула. Снова пришло время работать. Она спустилась по узкой лестнице на кухню, где хозяйка уже стояла у очага, помешивая что-то в большом котле. — Наконец-то, — так же резко сказала женщина, даже не оборачиваясь. — Думала, ты там наверху до вечера просидишь. Надо воды принести, дрова наколоть, пол вымыть и ещё займись бельём, уже третий день лежит немытое. Корина молча кивнула, даже не пытаясь что-то отвечать. Её хозяйка, Госпожа Ковач, была из тех женщин, которые считают, что служанка должна работать каждую минуту, иначе ворует у хозяев время. А время сейчас было дороже денег. Девушка взяла вёдра и вышла во двор, к колодцу, который был в дальнем углу, рядом с загоном для кур. Корина опустила ведро, услышала плеск, начала тянуть. Вода уже была ледяной, зима пришла рано в этом году, и по утрам лужи покрывались тонкой коркой льда. Это время было ещё одним испытанием. В городе не хватало дров, еды, тёплой одежды. Турки перекрыли все дороги, блокировали торговые пути и то, что раньше привозили из соседних областей – зерно, мясо, ткани – больше не доходило. Город медленно умирал от голода. Корина подняла второе ведро, взвалила коромысло на плечи и пошла обратно в дом, чувствуя как холодные капли попадают на кожу и словно пронзают её. На улице было людно, несмотря на ранний час. Беженцев становилось всё больше с каждым днём. Это были люди, бежавшие из деревень и маленьких городков, которые турки уже захватили. Они приходили ни с чем, с детьми на руках, с глазами, полными отчаяния. Надеялись найти дом, еду, подобие безопасности, однако, находили только тесноту, голод и всё то же отчаяние. Корина видела их каждый день: женщин, которые просили милостыню на церковной паперти, детей, которые рылись в мусоре в поисках объедков, стариков, которые просто сидели у стен домов, уставившись в пустоту. Война меняла людей полностью, стирала их, оставляя пустые оболочки, которые всё ещё тянутся за последним шансов на выживание. Она и сама чувствовала, как становится такой оболочкой и не только телом, хотя и им тоже. Что-то сломано внутри, какая-то часть души, которая раньше верила, что мир может быть добрым, что люди могут быть милосердными, что Бог заботится о своих детях. Каждый день эта вера становилась меньше, как свеча, которая медленно догорает и тускнеет. Корина влила воду в большую бочку на кухне, вернулась за второй порцией. Госпожа Ковач снова кричала на кого-то, наверное, на мужа, который опять ушёл раньше времени и не сделал что-то, что должен был сделать. Корина научилась не вслушиваться, просто работала, выполняла приказы и лишний раз не думала – это было важнее всего. Корина больше не хотела думать, боялась вопросов, на которые не было ответов. Почему её семья умерла? Почему война не заканчивается? Почему Бог молчит? Зачем она вообще продолжает жить, когда все, кого любила, уже мертвы? Корина сжала зубы, отгоняя мысли. Взяла второе коромысло и переключилась на работу, ведь именно работа помогала не сходить с ума. К полудню она вымыла пол в доме, выстирала бельё и развесила его во дворе, наколола дров. Руки болели, спина ныла и это было прекрасно. Физическая боль заглушала другую, ту, что сидела где-то глубоко внутри, под рёбрами, и не проходила никогда. Госпожа Ковач дала ей миску похлёбки на обед. Корина ела медленно, растягивая этот момент как могла, ведь это мог быть последний раз, когда она ест. Хлеба дали крошечный кусок, мука заканчивалась, пекари требовали всё больше денег за всё меньший товар. Всё шло к тому, что скоро начнётся голод. Настоящий, когда люди будут умирать прямо на улицах. Она доела, отнесла миску на кухню. Госпожа Ковач уже ждала с новым заданием: — Сходи на рынок. Купи, что сможешь — лук, репу, может, найдёшь капусту. Вот деньги. И смотри внимательнее, эти торговцы готовы будут содрать с тебя три шкуры. Корина взяла монеты, кивнула. Накинула потрёпанный плащ и вышла на улицу. Рынок находился в центре города, на площади. Раньше здесь было шумно, пёстро, весело, торговцы выкрикивали цены и приманмвали людей к своему товару, покупатели торговались, дети бегали между лотками. Теперь рынок выглядел как кладбище: несколько жалких прилавков с замёрзшими мелкими овощами, парой кур, мешком гнилого зерна. Торговцы сидели угрюмые, молчаливые, покупатели не торговались, просто брали что дают и платили сколько нужно. Корина обошла лотки, оценивая товар. Лук был мелкий, подпорченный, репа деревянная на вид, капусты не было вообще. Она вздохнула, купила что смогла, сложила в сумку и уже направлялась домой, когда увидела толпу у городских ворот. Что-то случилось. Люди собирались, показывали пальцами, кто-то кричал. Корина ускорила шаг, подошла ближе. На воротах висели тела. Трое мужчин, повешенных на цепях. Их лица были почти неузнаваемы — избили перед казнью. Но Корина знала их. Узнала одежду, обувку. Это были горожане. Те, кого схватили неделю назад по обвинению в сговоре с турками. На груди каждого висела табличка с надписью: "Предатель". Корина остановилась, глядя на тела, которые качались на ветру, как маятники. Один из них был совсем молодым, может лет восемнадцати, не больше. Она знала его в лицо, иногда видела на улице. Теперь видела мёртвым. — Поделом, — сказал кто-то рядом. — Продались туркам за серебро. Теперь пусть висят, на назидание другим. — Откуда знаешь, что продались? — возразил другой голос. — Может, просто оговорили. Сейчас любого могут обвинить. — Тише! Стража услышит — и тебя повесят за такие слова. Корина отвернулась и пошла дальше. Ноги несли её автоматически, разум работал отстранённо. Предатели. Может, они правда и были. Может, нет. Какая разница теперь? Они уже мертвы, ещё трое мертвых в городе, где смерть стала обыденностью. Она добралась до дома, отдала хозяйке покупки. Та осмотрела овощи и поморщилась: — И это всё, что было? Грабёж средь бела дня. За такие деньги раньше можно было купить вдвое больше. Корина промолчала, не стала рассказывать в том числе и про повешенных. Какой смысл? Госпожу Ковач это не волновало. Её волновало только, как прокормить семью и сохранить дом. Остаток дня прошёл в работе. Корина чистила овощи, месила тесто для хлеба — жидкое, почти без муки, больше похожее на кашу, мыла посуду, подметала, носила воду. Руки делали всё сами, автоматически, будто совершенно без участия мозга. К вечеру в доме собралась вся семья, хозяин, хозяйка, двое их детей, служанки. Они сели за стол, помолились. Корина слушала слова молитвы и не чувствовала ничего. Просто звуки. Просто ритуал, который надо выполнить, чтобы хозяева не злились. Сам ужин был скудным – похлёбка, кусок хлеба, вода. Все за столом ели молча, даже дети притихли, слишком часто слышали крики родителей, слишком остро чувствовали страх, который висел в воздухе. После ужина Корина поднялась в свою комнату. Две другие служанки уже легли спать — уставшие, измученные. Она разделась, легла на край кровати, натянула тонкое одеяло и только тогда, в темноте, позволила себе думать. О семье, о доме в Загребе, который больше не был её домом, о матери, которая умерла у неё на руках, шепча что-то бессвязное. Об отце, который ушёл и не вернулся. Где он сейчас? Мёртв? В плену? Скитается где-то по дорогам, пытаясь вернуться домой, не зная, что дома больше нет? Корина закрыла глаза, но слёзы не пришли. Она выплакала их все месяцы назад, вместо них осталась только пустота, холодная, как зимний воздух за окном. Иногда она думала о том, чтобы сдаться. Просто выйти за городские ворота, дойти до турецкого лагеря и сказать: "Берите. Делайте что хотите. Мне всё равно." Было бы проще, не надо больше бороться, не надо цепляться за жизнь, которая превратилась в выживание. Но каждый раз что-то останавливало её. Не надежда, ведь надежды почти не осталось, не страх, он тоже притупился. Что-то другое. Упрямство, может быть. Нежелание сдаваться. Голос внутри, который говорил: "Ещё один день. Продержись ещё один день." Этот голос звучал как голос матери. Или как её собственный голос, каким он был раньше, когда она ещё умела надеяться. Корина повернулась на бок, глядя в темноту. Где-то за окном гудел ветер, шумели голые ветви деревьев. Холодная зима. Голодная зима. Зима, которая убьёт многих, но она выживет. Не знала как, не знала зачем, но выживет, потому что это было единственное, что у неё осталось – способность продолжать. Способность вставать каждое утро и идти дальше, даже когда впереди ничего не было, кроме следующего дня, такого же пустого и бессмысленного. «Nisu nase majke iznjedrile roblje» (Наши матери не породили рабов) Эти слова всплыли в голове неожиданно. Корина не знала, откуда они, возможно, слышала от кого-то, а может, просто придумала. Но они цеплялись за разум, повторялись снова и снова. Её мать не родила рабыню, она родила дочь, сильную, упрямую, живую. Дочь, которая не сдастся, что бы ни случилось. Корина сжала кулаки под одеялом, окончательно решая, что она выживет, переживёт эту зиму, переживёт войну, переживёт всё. И когда всё закончится — если закончится — она будет помнить. Помнить каждого, кто умер, каждого, кто страдал. Будет помнить и никогда не простит.Не простит тех, кто пришли с войной, королей и вельмож, которые бросили свой народ. Не простит Бога, который молчал, когда невинные умирали. Может, это был грех, Корина не знала, но и не волновалась особо. Бог явно не волновался о ней, так почему она должна волноваться о Его чувствах? Она заснула с этими мыслями тем же беспокойным, полным обрывков кошмаров сном . Снова горящие дома, кричащие дети, лица мёртвых, которые смотрели на неё пустыми глазами. И снова звон колоколов, который заставил её проснуться. Опять. Корина села на кровати, сердце заколотилось. Другие служанки тоже проснулись и испуганно переглядывались — Что случилось? — прошептала одна. — Не знаю. Тревога. Они быстро оделись и выбежали из комнаты. Внизу уже суетились хозяева. Господин Ковач стоял у окна, выглядывая на улицу. — Что там? — спросила жена. — Не вижу. Люди бегут к воротам. Что-то случилось. Корина подошла к окну, посмотрела. Улица заполнялась людьми — все бежали в одном направлении, к городским воротам. Кто-то кричал, но слов разобрать было нельзя. — Турки? — прошептала госпожа Ковач. — Они пришли? — Не знаю. Может быть. Корина чувствовала, как холод растекается по телу. Тут же появлялись мысли: Если турки у ворот... если город падёт... Она знала, что происходит с городами, которые берут штурмом. Слышала ужасные истории о резне, грабежах, насилии. Мужчин убивают, женщин и детей уводят в рабство, а город сжигают дотла. — Надо пойти и узнать всё — сказал Ковач. — Пойду я — Нет! — Жена схватила его за руку. — Не ходи. Останься здесь, с нами. — Мне надо знать, что происходит. Если это турки... если они прорвались... нам надо решить, что делать. Он вырвал руку и направился к двери. Корина смотрела ему вслед. Она видела страх на его лице, но также видела и решимость. Он был главой семьи, он должен был защищать своих. Хозяйка опустилась на стул, зажала рот рукой. Дети прижались к ней, тихо всхлипывая. Служанки стояли у стены, бледные, молчаливые. Корина решила вернуться к окну. Она смотрела на улицу, на бегущих людей, пытаясь и сама понять, что именно произошло. Время тянулось мучительно медленно, каждая секунда казалась часом, но наконец Ковач вернулся. — Что? — выдохнула жена. — Что случилось? — Король. — Голос хозяина дрожал. — Король сдался. Тишина. — Что... что ты сказал? — Наш король сдался туркам. Он ткрыл ворота. Город капитулировал. Госпожа Ковач закрыла лицо руками. Дети заплакали громче. Корина стояла неподвижно, чувствуя, как мир рушится вокруг. Это было шоком, их король сдался, они проиграли. — ....что теперь будет? — прошептала одна из служанок. — Не знаю, — ответил Ковач. — Говорят, их правитель обещал милосердие тем, кто не будет сопротивляться. Жизнь в обмен на покорность. — И ты правда веришь туркам? — полным горечью голосом сказала жена — У нас нет выбора. Корина отвернулась от них, подошла к окну и посмотрела на улицу. Люди всё ещё бежали, но теперь она видела, что многие бежали не к воротам, а от них. Бежали в церкви, в свои дома, куда угодно. Они прятались...будто это могло помочь. Девушка сжала подоконник так сильно, что пальцы побелели. Всё кончено. Всё, за что они держались, рухнуло. Королевство пало. Вера... вера тоже не спасла. Что осталось теперь? Корина опустила руку к шее, нащупала под одеждой маленький крестик — такой же, крестик, который дала мать перед смертью со словами: "Держись за веру, — прошептала она. — Это единственное, что у тебя останется." Но помогала ли вера? Спасала ли? Корина не знала, знала только, что отказаться от неё означало отказаться от последнего, что связывало её с прошлым, с её матерью, со всем, кем она была. Корина стояла у окна и смотрела, как мир меняется и что-то внутри неё тоже меняется. Становится твёрже. Холоднее. Корина думала о том, что если вера не спасает, то теперь спасаться надо самой. Любой ценой. Любыми средствами. Она положила руку на ладонь и вспомнила истории, которые слышала. Истории о женщинах, которые наносили на кожу кресты, которые были последней их защитой, что нельзя отнять. Корина думала о том, что может и ей придётся сделать это. Может, это единственный способ остаться собой. Но сейчас... сейчас надо было пережить этот день. Просто выжить. Корина отвернулась от окна и вернулась на кухню. Работа не ждала, надо было готовить еду, убирать, делать вид, что жизнь продолжается, даже когда мир рушился вокруг.Даже когда надежда умирала, потому что нельзя было сдаваться. Никогда. Наши матери не породили рабов. Корина помнила об этом и она докажет это что бы ни случилось дальше. День капитуляции превратился в кошмар, растянувшийся на недели. Турецкие войска вошли в город через распахнутые ворота — не грабители, не дикие орды, как ожидали многие, а организованная армия из дисциплинированных солдат в чалмах и длинных одеждах, с саблями на боку и луками за спиной. Они расположились по городу, заняли ключевые точки, установили патрули. Корина наблюдала за всем этим из окна дома, не смея выходить на улицу. Первые дни турки вели себя сдержанно, не грабили, не убивали без причины, однако, страх всё равно висел в воздухе. Прошла неделя и турки начали вводить новые правила. Все жители должны были зарегистрироваться, назвать имена и всё имущество, что у них было. Христианам запретили носить оружие. Церкви закрывали одну за другой, не разрушали пока, просто запечатывали двери. Господин Ковач ходил мрачный, почти не разговаривал. Его торговля зерном встала, ведь турки контролировали все поставки, требовали налоги, о которых раньше никто не слышал. Семья начала голодать и служанкам платить перестали совсем. — Извините, — сказал он Корине и двум другим девушкам. — Я не могу вас больше содержать. Мне даже детей нечем кормить, так что вам придётся уйти. Ушли они на следующий день. Без денег, без еды, без убежища. Корина оказалась на улице с маленькой сумкой в руках, в которой лежало всё её имущество: какая-то одежда, потрёпанный плащ, крестик матери...и ничего больше. Она не знала куда идти. Возвращаться в родной город было бессмысленно, дома там больше не было, да и дорога контролировалась турками. Оставаться здесь? Но здесь тоже негде было жить. Корина шла по улицам и смотрела на людей. Многие были в таком же положении, без дома, без средств к существованию. Сидели на паперти церквей, протягивали руки за подаянием, но подавать было нечего, деньги заканчивались абсолютно у всех. Девушка зашла в несколько домов, спрашивала, не нужна ли служанка, но везде ей отказывали. Слишком много желающих, слишком мало денег. К вечеру Корина поняла, что ночевать придётся на улице. Она нашла укромный угол между двумя домами, свернулась там, укрывшись плащом. Холод пробирал до костей. Она лежала, дрожа, слушая ночные звуки города. Так и прошла первая ночь. Потом вторая. Третья.... Корина училась выживать. Искала еду на помойках — объедки, гнилые овощи, корки хлеба. Пила воду из колодцев. Пряталась от патрулей, которые забирали бродяг неизвестно куда. Кто-то говорил, что в рабство, кто-то, что просто расстреливали за городом. За это время Корина значительно похудела, осунулась. Одежда превратилась в лохмотья, её руки покрылись ссадинами и грязью, а волосы спутались. Силы покидали её, но она не сдавалась. Каждое утро она вставала и искала способ прожить ещё день. Иногда помогала торговцам разгружать товар за кусок хлеба, иногда мыла посуду в трактирах за миску похлёбки. В особо неудачные дни она рисковала и просто крала овощи с лотков, хлеб из корзин, всё что плохо лежало. В один из таких дней её почти поймали. Торговец схватил за руку, закричал. Корина вырвалась и побежала, так быстро, как только могла. Он гнался за ней по улицам, орал "Воровка! Держите её!" , но она была быстрее. Девушка успела оторваться, завернула в переулок, спряталась в каком-то подвале и сидела там, зажав рот рукой и стараясь слушать, что происходит наверху. Сердце колотилось так громко, что казалось, его могут услышать. Но никто не нашёл. Через час она выбралась и ушла в другую часть города. Прошёл месяц. Корина превратилась в тень. Двигалась по улицам бесшумно, избегала людей, говорила только когда необходимо. Научилась читать опасность по лицам, по жестам. Чувствовала, когда надо бежать, а когда можно остаться. Просто выживала как могла. Именно в это время она вновь услышала о тех самых татуировках. Две женщины тихо говорили на рынке, иногда оглядываясь. Корина стояла рядом, делая вид, что рассматривает товар. Но она слушала. — ...говорят, уже многие сделали. В деревнях, в лесах. Женщины иголкой рисуют на себе кресты. — Зачем? — Чтобы турки не забрали. Если видят крест на теле, не берут в гаремы. Считают осквернёнными. — Но это же... это больно. Как можно? — А что выбор? Лучше боль, чем рабство. Лучше шрам, чем потерять душу. Корина запомнила эти слова. Вечером, лёжа в своём укрытии, заброшенной конюшне на окраине города, она думала об услышанном. Татуировки на теле. Знак, который нельзя стереть. Защита. Она провела пальцами по руке. Представила иглу. Сажу. Кровь и боль. Конечно боль...но боль проходит, а знак остаётся. Знак, который говорит: "Я не ваша. Не буду вашей никогда." Корина сжала кулаки, приняв решение. Да, может быть. Если придётся. Если не останется другого выбора, но пока она будет бороться по-другому. Прятаться. Выживать. Надеяться... Надежда. Странное слово теперь Корина почти забыла, что оно значит, но что-то внутри всё ещё цеплялось за него. Надежда на что? Что война кончится? Что турки уйдут? Что жизнь вернётся к нормальной? Глупости. Всё это глупости. Войны не заканчиваются просто так, враги не уходят и жизнь не возвращается. Но даже несмотря на это... всё равно что-то заставляло её вставать каждое утро. Что-то говорило: "Ещё день. Продержись ещё день." Голос матери. Или её собственный. Корина уже не различала. Она засыпала под звуки зимнего ветра, воющего в щелях конюшни и во сне видела дом, семью...всё, чего больше не было. А утром она встала снова. Ещё один день. День, который нужно пережить. Ещё один маленький акт сопротивления — просто оставаться живой, когда всё вокруг умирало. Корина знала, что не сдастся. Никогда.....пока смерть сама не решит забрать её