IV. "Секреты под пылью"

Хван провёл малыша аж до самых ворот его дома...босиком...но ему не было больно, даже наоборот,  приятно. Несколько минут, стоя у ворот, Хёнджин просто болтал с маленьким, интересуясь его именеми, любимым делом и сколько ему годиков, однако, задерживать кроху тоже не хотел, вдруг его ждут  родители.      Бейби-джентельмен, в свою очередь, быстро втянулся в детскую болтовню, но тоже задерживаться у ворот не стал и быстро юркнул за них, счастливый, с целой корзинкой фруктов. В малыше Хёнджин увидел себя, такого же непоседу и милаху, которого Судьба-злодейка сперва любила, а потом желала выжить из него все соки...так и остался сиротой в подростковом возрасте...в пустом доме, без голосов смеха, топота, разговоров и бесед за столом, которые не всегда оканчивались...безопасно...но волновало ли это Хёнджина уже сейчас, когда дом, возможно,  принадлежит другим хозяевам, а сам Хван уже в другом поселился? Волновало, но не сильно...стоял себе Хёнджин,  стоял, а после развернулся и, тихо постукивая тросточкой по тротуару, вернулся домой...   И вновь те двери, которые Хёнджин видел только первый день. Вытерев ступни о коврик, он прошёл глубже в дом, босиком ступая по деревянному полу. Камин в гостиной уже давно погас, а запашок жжёных дровишек всё ещё расстилался по дому. Хван направился на кухню,  намереваясь уже приготовить ужин. Достал креветки, соевый соус,  круглозёрный рис, зелёный лучок и совсем немножко имбиря. И пока отваривал и замачивал рис, приступил к креветкам.  Почистил от хетина, промариновал, жамкая их своими руками, и оставил тушиться с овощами. По итогу ужин у Хёнджина был что надо. Таким ужином хоть семью из трех человек  можно было накормить, а Хёнджин столько  ел за вечер один, для его массы и ростового порока это совершенно  нормально.   Бывало, что и с родителями он так не ел, но этого вспоминать ему не хотелось. Большая тарелка риса с жареными креветками, варёными овощами, так ещё и со свежим хлебом, которым угостил его бейби-джентельмен, дали стимул Хёнджину не уснуть прямо за столом, за которым до того , как сесть,  прежде помолился, и это тоже  норма, что подобает ответственному священнослужителю. Рисинка за рисинкой, Хван наелся плотненько,  а после сразу вымыл посуду, чтобы на утро не оставалось.  после ужина Хёнджину стало почему-то скучно. На протяжении получаса Хёнджин топтался по гостиной и по всему дому в целом, изредка поглядывая в телефон, как бы следя за временем и уведомлениями. Чего только не переделал за мучительные полчаса: садом и лесом полюбовался,  снял со стены часы с маятником, выдраил маятник до зеркально-золотого блеска,  на скрипке поиграл, на гитаре тоже, даже имущество церкви в ковчеге пересчитал по-новой, от загнутой странички в книге до  каждого бубенчика на двух кадилах. Руки пропахли лёгким душком ладана и лаванды,  поистине блаженный аромат.   По итогу, Хван решил пойти и ополоснуться, на дворе ведь лето, жарко, вспотел, а перед сном нужно быть чистюлей. Искупался, причесался, маску для лица и скраб  сделал, побрился и выглядел, будто заново рождённый.  Словно шёл не спать, а куда-то на вечеринку.   Выйдя с ванной, Хёнджин был  одет уже обычную, простую домашнюю одежду: длинные шорты до колен и свободная зелёная футболка. В общем, так, как ему было удобно ходить по дому. Подрясник свой он тоже перестирал, сей момент не был же обязательным, вот и решил лишний раз не пачкать его. Вернулся Хёнджин в гостиную, где снова встретился с выпавшим бумажным листок с планировкой дома. Вызывало у Хёнджина какое-то  странное желание одновременно и пойти на чердак, и в то же время, остаться в гостиной, ещё чего-то поделать. А так, как делать ему уже было нечего, Хёнджин взял телефон и, наперекор страху и волнению,  взобрался по ступеням на самый чердак   Подумать можно,  чердак как чердак — большой, старый, запылённый. Где-нибудь в углу можно было бы услышать скрип половиц, что немного прогинались под габаритами Хёнджина. В углу валялся старый, резиновый мячик, колёсико от велосипеда, какие-то  рамы и вероятно, от картин, на паутине висели сухие листики, которых, вероятно, в окно ветром занесло и они приклеились к тогда ещё свежей паутинке.   Но больше всего Хёнджина притянул стол, который был накрыт старой, слабо уцелевшей тканью и которая поднималась вверх. Под ней, скорее всего, было что-то вертикально стоящее и плоское, так как возвышенность не была столь объёмной. И таких вертикально стоящих предметов пот тканью было двое, второе было длинным, как карандаш, но с плоским и округлым концом. Словно в искушении, Хёнджина что-то заставляло подойти впритык к столу и стянуть с него старую ткань, что он собственно и сделал. А каково было его удивление, когда он понял, что под тканью на столе были не какие-то  старые безделушки, а...лампадка, свеча, чаша с маслом и фото, на котором была видна часовенка а также целующий её стенку и склонивший голову перед ней ...Феликс. Подобие ангела. Свет солнца освещал его волосы так, что казалось, будто волосы Феликса полностью  белые и лишь с небольшим мелированием...   Хёнджин стоял так целую минуту в удивлении и только  потом понял, почему на планировке дома не видел келью для молитв...вот она, весь чердак, где пахло пылью, старыми вещами, воском и лёгким душком ладана - и есть келья...Хван потянул руки к фотографии, которая выглядела такой аккуратной и уцелевшей, словно фреска со стены собора, и осторожно пригладил её своими дрожащими пальцами...тем вечером Хван провёл ночной молебен прямо на чердаке, перед маленьким алтариком с фотографией Мученика Феликса, не поднимая головы и на секунду до самого конца молебна...