Часть 1

Гермиона Грейнджер шла по ночному Лондону быстро, почти бегом. Казалось, если остановится хоть на секунду — задохнётся. Слёзы обжигали глаза, дыхание сбивалось, но внутри уже поднималась злость. Как они могли? Она свернула в первый попавшийся переулок и прислонилась к холодной кирпичной стене. Сердце колотилось так сильно, что казалось, его услышит весь город. Я одна. Эта мысль, простая и резкая, пронзила её, будто удар. С этими мыслями Гермиона толкнула железную дверь первого попавшегося бара. В нос ударил запах алкоголя, табачного дыма и чужих духов. Здесь было шумно, здесь никто не знал её имени, и это оказалось именно тем, что нужно. И вот она уже сидит за стойкой тёмного бара, холодное стекло стакана с солью по краю приятно холодит кожу. Музыка гремит где-то вдалеке, смех и крики вплетаются в дымный воздух, но она слышала только себя. Своё дыхание. Стук сердца. И в голове как сломанная пластинка прокручивался сегодняшний вечер. Она вдруг вспомнила родителей. Их лица — такие родные, спокойные, тёплые. В тот день, когда она стёрла им память, Гермиона была уверена, что потом вернёт всё обратно. Что после войны они снова будут семьёй. Но заклинание оказалось сильнее, чем она рассчитывала. Слишком необратимым. Она пыталась. Месяцами искала способ. Но единственное, что смогла, стоять на расстоянии и смотреть, как они живут своей новой жизнью, без неё. Счастливые. И чужие. И теперь, когда Гарри и Рон - её вторая семья, отвернулись от нее, она поняла: у неё нет никого. Словно её сердце превратилось в пустой зал, где когда-то горели огни, а теперь только холод и эхо. Это было всего пару часов назад. Они сидели за круглым столом в Норе. Вроде бы обычный вечер: еда, чай, разговоры о будущем. Но все перетекло в совершенно неправильное русло. — Я не хочу торопиться, — сказала Гермиона, впервые озвучив то, что зрело в ней давно. — Я… я не готова к семье и детям. Я ещё сама не понимаю, чего хочу. Она смотрела на Рона и видела, как его лицо искажает злость. — А я готов! — выкрикнул он. — Ты понимаешь, Гермиона? Я потерял брата. Я потерял почти всё! Хочу, наконец, иметь хоть что-то своё. Жену. Семью. Нормальную жизнь! — Но я — не утешительный приз! — её голос дрогнул. — Я не обязана закрывать твою боль своим телом и детьми. Тишина рухнула, как тяжёлый камень. Гарри положил руку на плечо Рону, словно защищая его. — Гермиона, — сказал он тихо, но в голосе была сталь. — Ты не можешь вечно убегать от жизни. Рон прав. Это то, что нужно вам обоим. Она повернулась к нему в неверии. — Ты… на его стороне? Гарри не моргнул. — Я просто хочу, чтобы ты перестала всё усложнять. И тут Джинни, вся сияющая своим счастьем, вставила фразу, которая добила ее окончательно. — Не ломай ему жизнь, Гермиона. Ты же не хочешь остаться одна? Гермиона встала из-за стола так резко, что стул опрокинулся. — Вы… — её голос сорвался. — Вы всерьёз думаете, что это нормально? Что я должна просто согласиться, потому что так проще вам? — А может, — взорвался Рон, красный, как и его волосы, — тебе просто никто никогда не будет хорош? Может, ты только и умеешь, что учить и командовать? Может, ты не создана для нормальной жизни? Она почувствовала, как ее мир рушится на глазах. Но худшее было впереди. — Ты знаешь, — Рон усмехнулся зло, — люди уже шепчутся, что ты использовала меня. Что тебя интересует только карьера. Может, они правы? Она ожидала, что Гарри вмешается. Но Гарри молчал. Молчал и смотрел ей в глаза. Гермиона схватила сумку и ушла, не чувствуя под ногами пола. Сначала она завидовала им всем: их лёгкости, их умению быстро забывать кошмары войны и строить жизнь заново. Но зависть быстро переросла в шок. После войны все будто спешили «вернуться к нормальной жизни». Гарри и Джинни срослись в единое целое — купили дом, говорили о свадьбе, о детях. Рон… Рон давил каждый день. Каждый раз, когда он говорил о семье, Гермиона чувствовала, как все внутри неприятно сжимается. Всё её детство прошло в библиотеке и под звуки заклинаний, юность — на поле боя. Она не успела пожить. А теперь от неё требовали сразу стать чьей-то женой и матерью, будто у неё нет права захотеть чего-то для себя. Она долго терпела. Дольше, чем стоило. После войны Рон выглядел сломленным, вечно раздражённый, с потухшими глазами, словно всё, что держало его на плаву, закончилось вместе с битвой за Хогвартс. Гермиона жалела его, слишком жалела. Поэтому, когда он предложил съехаться, она согласилась, хотя внутри знала, что не готова. Но тогда ей казалось жестоким отказать. Он потерял брата, друзей, детство… как она могла ещё и лишить его надежды? Сначала она думала, что всё наладится. Но вместо этого стало хуже. Рон ожидал, что дома его должны ждать так же, как в Норе его ждала мама. Ужин, уют, внимание. Гермиона старалась, но работать с утра до вечера и ещё быть «домашней женой» оказалось непосильно. Рон же не видел в этом проблемы. — Ну, ты же женщина, Гермиона. Мама всегда всё успевала, — говорил он, кидая куртку на стул. Он раздражался, если она задерживалась на работе или тратила деньги на книги. Даже новую одежду приходилось объяснять. — Зачем тебе это? Всё равно сидишь дома или в Министерстве, кому ты хочешь понравиться? — фыркал он, будто она совершала преступление. — Надо откладывать, Миона. На детей. На нормальную жизнь. Ты же умная, сама знаешь… Её желания не имели веса. Она пыталась наладить диалог, объяснять, что не готова сразу в семью, что ей нужно время понять себя. Но каждый раз натыкалась на стену. — Ты думаешь только о себе! — бросал он. Она молчала. Каждый раз молчала, потому что в его словах было что-то, от чего у неё сжималось сердце. Вина. Вина за то, что она выжила, за то, что не может быть такой, какой он хочет. Она закрывала глаза даже на то, что по ночам Рон всё чаще засиживался в барах. Он возвращался поздно, пахнущий огневиски и табаком, с тяжёлым дыханием. И бывало, толком не разговаривая, он тянул её к себе. Грубые руки, невнятные слова, попытка «взять своё». Гермиона чувствовала себя куском мебели, а не любимой. Иногда ей хотелось закричать, но вместо этого она снова молчала. Каждый день она уступала. Маленьким вещам, большим вещам. Она думала, что это и есть любовь — жертвовать, сглаживать углы, быть рядом. Но с каждым днём чувствовала, что растворяется. Что её больше нет. И вот теперь, когда она попыталась честно сказать: «Я не могу так, я не готова», — он взорвался. Вместо понимания — скандал, обвинения, крики. И самое страшное, что Гарри поддержал его. Гарри — её лучший друг, её брат. Сказал, что Рон прав, что она должна «не мучить его и определиться, наконец». В тот момент что-то в ней окончательно умерло. Может, они правы? Может, с ней действительно что-то не так? Может, она не умеет быть нормальной: женой, матерью, простой девушкой? Но тут же внутри что-то запротестовало. Нет. Она выжила на войне. Она спасала жизни. Она слишком многое видела, чтобы теперь позволять кому-то диктовать ей, как жить. Если я останусь одна, что ж, пусть так. Зато это будет мой выбор. Моя жизнь. Я больше не позволю никому решать за меня. Впервые за долгое время она почувствовала странное облегчение. Как будто израненное сердце, наоборот, стало тверже. Да, будет больно. Да, будет одиноко. Но, возможно, это и есть путь. Жить только для себя. Теперь она сидела здесь. В магловском баре, куда зашла случайно, лишь бы спрятаться от собственных мыслей. Она никогда раньше не бывала в таких местах. Но именно поэтому ей было здесь легче дышать. Никто не знал её. Никому не было дела, что Гермиона Грейнджер, героиня войны и золотая девочка, сидит одна за стойкой и пьёт текилу, будто пытается сжечь прошлое изнутри. Она выпила первую. Потом вторую. Каждая порция жгла горло. Слёзы уже высохли, осталась только пустота. И именно в этот момент за её спиной раздался женский голос, который был ей смутно знаком со времен школы. — Грейнджер? Гермиона медленно обернулась. И увидела Пэнси Паркинсон. В коротком чёрном платье, с бокалом мартини в руке, с такой уверенностью будто весь этот бар принадлежал ей. Её взгляд скользнул по Гермионе сверху вниз: смазанная тушь, всклокоченные волосы, пустой взгляд. Пэнси усмехнулась. — Никогда бы не подумала, что встречу тебя здесь, Грейнджер. И знаешь что? — она подняла бровь. — Тебе это удивительно идёт.